Жанр: Электронное издание
queenrul
...лана, - и прямо сейчас, и чтобы ее муж
узнал об этом и понял, как много он
потерял, променяв ее, Инну, на "новую счастливую семейную жизнь"! И чтобы он
кусал себе локти, бился головой об стену,
выл на луну, и чтобы она стала гордой победительницей, а он - униженным и
раздавленным ее карьерным величием, и
пусть даже это абсолютно житомирский вариант "страшной мести"! Ей нужен именно
такой - киношный, надуманный, со
слезами, пафосом, со всеми классическими атрибутами раскаяния, - иначе она не
справится.
Для всего этого она должна остаться на работе, сыграть безошибочно и
точно. Это возможно - Якушев позвонил
именно ей. В Москву позвонил, вызвал в Белоярск, хоть до сих пор и не принял, и
она не может и не должна вести свою
собственную игру, пока не узнает, какие планы у первого зама - в отношении ее.
- Сергей Петрович, мухинский водитель, сказал, что, мол, теперь Хруста
возить станет. А это первый признак, что
того на губернаторское кресло прочат, - негромко сообщил Осип Савельич. - Слышь,
Инна Васильевна?
Водители и охрана всегда знают все. Водители и охрана в курсе
назначений и отставок задолго до того, как они
случаются. Водители и охрана - источник самой полной и оперативной информации;
жаль, Гарик Брюстер и его коллеги
ничего об этом не знают.
- Правда Хруст придет?
- Да подожди ты, Осип Савельич! Придет, не придет - сначала пусть
выборы назначат, а там посмотрим.
- Оно конечно. Посмотрим. Только это верный признак, Инна Васильна.
Ты... учитывай.
- Учту.
- Едем куда? В "Сосны"?
"Соснами" назывался загородный поселок, где были дачи у всей "правящей
элиты", и у покойного Мухина тоже.
Там должен собраться "узкий круг" - "широкий" поминал губернатора в главном
городском концертном зале, который сам
Мухин и отстроил и страшно им гордился.
"Про нашу залу, - гремел он в отчетном докладе, - и на Москве
заговорят!"
Вот такой он был, губернатор Мухин Анатолий Васильевич.
И несколько дней назад он застрелился ночью в своем кабинете.
Почему? Почему?!
- Да, Осип Савельич, в "Сосны". А к десяти часам... обратно в город.
Водитель ничего не спросил - куда, зачем. Обратно так обратно, в город
так в город, он свое место знает, дело
справляет отлично, а ежели когда и вмешивается, то только вот как сейчас -
водочки дать хлебнуть с мороза, колбаски
припасти, упредить, рассказать, что знает и что слышал, а этот самый Хулио
Иглесиас никогда ему не нравился! Разве у
такой бабы, как его Инна Васильевна, может быть мужик - слизняк?! Тьфу, гадость
какая, вспомнить противно, опоганился
весь - от одних только мыслей!
Машина осторожно тронулась с места, протиснулась мимо гаишной мигалки и
кучки замерзших милиционеров,
мимо ряда черных и длинных официальных автомобилей, стоявших с работающими
моторами, прокатила по расчищенной
и укатанной кладбищенской аллее к воротам. Инна смотрела в окно, как в сером
небе неслышно кричат галки и все кружатся
и кружатся над голыми, дрожащими от енисейского ветра кронами. В голове как
будто что-то звенело - то ли от водки, то ли
от ветра, - и щеки сильно загорелись, и пальцы.
Мобильник зазвонил и завозился в кармане шубы, и она долго не могла его
вытащить.
Гаишник у кладбищенских ворот отдал честь. Инна кивнула, словно он мог
ее видеть.
- Да.
Звонил Якушев, тот самый первый зам.
- Инна Васильна, ты мне нужна. Чего на кладбище-то... не подошла?
- Вы меня не звали, Сергей Ильич, - ответила она осторожно, - возле
вас... столько народу было, мне и не
пробиться.
- Ну-ну. - Он тоже считал ее "королевой и царицей Савской", и она об
этом Знала. - Ты где сейчас? Уехала уже?
- Уезжаю.
- Тогда в "Соснах" повидаемся, помянем Василича, а завтра, значит,
зайдешь ко мне. Утром, прямо сразу.
Инна удивилась:
- Конечно, Сергей Ильич.
Завтра утром он никак не должен с ней встречаться. Завтра утром первый
зам должен вовсю общаться с приезжим
московским начальством - и премьер прилетел, и парочка "самых-самых" вицепремьеров,
и еще парочка не "самыхсамых".
Премьер улетит сегодня же, а "самые" и "не самые" останутся до завтра -
вот тогда-то и станет ясно, прав Осип
Савельич или ошибается. Кого хочет Москва - Якушева, Хруста или вовсе какого-то
третьего, незнакомого, купившего у
Адмиралова контрольный пакет акций "БелУголь". Или четвертого, о котором вообще
никто ничего не знает.
Спроста или неспроста водитель покойного губернатора станет теперь
возить предполагаемого будущего
губернатора, а это важно, ах как важно!..
- Ты мне вот что скажи, - ожил в телефоне голос Якушева. - Ты в Москву
как съездила? С пользой или просто так...
прокатилась?
- С пользой. Я просто так... редко катаюсь, Сергей Ильич, -
проинформировала его Инна, и Осип на нее покосился.
- Значит, доложишь.
Инна секунду молчала, и первый зам эту секунду молчания оценил.
Иннино управление подчинялось напрямую губернатору, и она никогда и
ничего Якушеву не докладывала. Больше
того, Якушев никогда не был в курсе ее дел, у него вполне хватало своих.
Все изменилось - вот как следовало понимать указание "доложить". Все
изменилось, и ты должна это понимать.
Она поняла.
- Хорошо, Сергей Ильич.
- Вот и умница.
- Завтра во сколько?
- Да прямо с утра. Часов в девять.
- Я буду.
- Ну, добро.
И телефон пикнул, отключаясь.
Инна задумчиво посмотрела в окно, поглаживая большим пальцем теплую
пластмассу. Это движение всегда ее
успокаивало. Над белой пустынной дорогой ветер с Енисея вздувал языки жесткого
неласкового снега. Они мотались
впереди и сбоку, как живые.
В девять - это значит до вице-премьеров и всех прочих московских
начальников.
О чем Якушев хочет говорить с ней до?.. И почему до?..
Машина летела мимо черных деревьев и натыканных по кустам промерзших до
костей гаишников.
У Инны Селиверстовой было правило, которому она старалась
неукоснительно следовать, - и оно помогало ей
жить.
Она никогда и ничего не боялась заранее. Не изводилась, не тряслась, не
пила на ночь валокордин, не придумывала
"возможных вариантов" - один хуже другого. Согласно этому правилу, сначала
следовало определить и, так сказать,
хорошенько прочувствовать опасность и только потом уж начинать бояться.
Инне правило подходило еще и тем, что, как следует разглядев
предполагаемую опасность, она неизменно
обнаруживала, что все не так уж страшно, вполне можно бороться - и победить. Она
начинала бороться и забывала, что надо
бояться.
Она не станет думать, почему до, а не после. Она не станет думать, что
именно должна доложить Якушеву о своей
поездке в Москву. Она не станет думать, зачем Любовь Ивановна звала ее к десяти
на городскую квартиру.
Все станет ясно - когда время придет.
Шоссе было совсем пустынным - всех разогнали в связи с высочайшими
похоронами, - и Осип доехал до "Сосен"
моментально.
Последний гаишник перед последним поворотом в последний раз отдал
честь, и машина, притормозив перед
шлагбаумом, проехала проходную.
- Куда, Инна Васильна?..
- Сначала домой.
Она выпьет чашку чаю и хоть на пять минут снимет "шпильки", от которых
заледенели пальцы на ногах, и можно
будет продолжать.
Она не любила казенное жилье - и проводила в нем времени в сто раз
больше, чем в своем собственном. К каждому
новому "казенному дому" она привыкала, узнавала, как половица скрипит, как по
ночам сипит в трубах, как заедает замок,
когда открываешь с улицы, а когда изнутри - ничего не заедает. И сразу забывала
о нем, как только закрывала за собой дверь
- когда следующий "казенный дом" уже маячил за поворотом "дальней дороги".
- Всю жизнь в общежитии живем, - ворчал Осип, втаскивая в очередной дом
очередные чемоданы, - по чужим
углам. У вас, у государственных, все не как у людей!..
В доме было холодно, или ей так показалось, потому что она сильно
промерзла?
Может, душ принять?
При мысли о горячей воде стало как будто еще холоднее.
Не может она принять душ, это ясно как день. Заново рисовать лицо,
самой укладывать волосы, утром уложенные
парикмахершей Танечкой?! Ни за что, да и некогда ей - в губернаторской даче,
наверное, уже начали "поминать по русскому
обычаю", и она должна там показаться, и не слишком поздно, чтобы не вызвать
лишних вопросов или - боже сохрани! -
неудовольствия предполагаемых кандидатов в цари и тех, кто сверху укажет им путь
на престол!
Инна включила чайник, щелкнула толстой кнопочкой и прислушалась.
- Осип Савельич! Ты чай будешь пить? Никакого ответа.
- Осип Савельич! Я спрашиваю, ты чай будешь пить?!
В ответ какое-то шевеление, словно в глубине дома возился медведь.
Потом что-то упало, и опять тишина.
Инна улыбнулась. Осип имел собственные представления о деликатности.
- Осип Савельич, ты меня не слышишь, что ли?!. Опять никакого ответа.
Тут Инна насторожилась - деликатность деликатностью, но странно, что он
не отзывается.
- Осип Савельич?..
Чайник запел, мешая ей слушать тишину "казенного дома". Метель ломилась
в окна и терлась о стены, а больше
ничего не было слышно, и Инна осторожно пошла по коридору, касаясь стены
холодной ладонью. Шероховатость
лиственницы была привычной и приятной.
- Эй! Кто тут есть?
Никого быть не могло. Поднявшись на крыльцо, она открыла дверь своим
ключом - со второй попытки - и помнила
это совершенно точно.
Кругом охрана, усиленная, в связи со смертью Мухина, в несчетное
количество раз. Никакой террорист, разбойник
или бандит не проберется за кордоны. Никого здесь не может быть.
На первом этаже гостиная, кабинет, ванная и кухня, из которой она
только что вышла. На втором две спальни, еще
одна ванная и выход на балкон, откуда открывался Енисей - в ледяных торосах и
языках жесткого снега. К весне балкон
заметало снегом почти по самые окна.
Пальцы зацепились за выключатель, и Инна зажгла свет - просто так, для
собственного успокоения.
Опять послышалось какое-то шевеление. Ей показалось, что звук исходит
из кабинета, из-за раздвижных
двустворчатых дверей, которые сейчас были закрыты.
Инна замерла.
Она никогда не закрывала двери кабина - все ей казалось, что душно, что
она не услышит звонок телефона, который
стоял на столике в гостиной, что...
- Осип Савельич, это ты там засел?.. И, сильно толкнув, распахнула
двери.
Неясная тень скользнула перед глазами, Инна ахнула, кровь фонтаном
взметнулась к голове и ударила в мозг.
- Кто здесь, черт возьми?!
- Инна Васильевна... я Наташа. Я... тут убираюсь. Наконец-то она
разглядела - худенькая девчушка в фартуке и
сером форменном платье. В руках электрический шнур. Шнур - Инна проводила
глазами - вел к пылесосу. Она посмотрела
на пылесос и вновь вернулась к девчушкиной физиономии.
- Вы кто? Что вам тут надо?
Голос звучал отрывисто - все-таки она сильно струсила. На крыльце топал
ногами Осип, сбивал снег с ботинок.
- Я горничная, - пропищала девчушка. - Я... пылесосить хотела.
- Как вы сюда попали?! Где Аделаида Петровна?!
- Она сегодня... выходная. А я... в дверь вошла, как... как всегда.
- Неправда, - оборвала Инна, - что значит "всегда"? Я первый раз в
жизни вас вижу!
- Ну конечно, - растерянно забормотала девчушка, - я еще только неделю
работаю, и меня сегодня в первый раз к
вам направили... Вот ключи дали... я убираюсь. На втором этаже я уже... а тут
только собралась пылесосить, как вы пришли
и...
- И что?
- Я не успела... хотела предупредить, что я тут, но вы прошли, а когда
вы дверь открывали, я не слыхала, пыль
вытирала... вот туточки и тамочки... под столом.
- Тамочки под столом, - повторила Инна.
- Инна Васильевна, - негромко позвал из прихожей Осип, - ты одна или не
одна?
- У нас новая горничная, - объявила Инна во весь голос, чтобы Осип
услышал. - Я с ней разговариваю.
Что-то все время казалось ей странным, хотя девчушка была мила и вполне
натурально оправдывалась, да еще както
так, что очень хотелось верить, утешать ее, просить извинения за слишком
резкий тон и даже гладить по голове.
Что такого странного? Ничего странного вроде бы нет.
Девчушка пошевелилась, моргнула и снова уставилась Инне в лицо
умоляющими и правдивыми "до ужаса"
глазами. Шнур от пылесоса она держала у груди, стискивала кулачки.
- Извините меня, - все-таки сказала Инна, - продолжайте, пожалуйста.
И вышла из кабинета, но двери закрывать не стала. Осип из прихожей
кивнул вопросительно, снизу вверх. Инна в
ответ пожала плечами.
- Ты чай будешь, Осип Савельич? - спросила недовольно.
От чая Осип отказался.
- Тогда езжай домой, а часам к девяти я тебя жду. Нет, к половине
десятого.
Осип пробормотал что-то невнятное в том смысле, что чего это его домой
отправляют, нечего ему там делать,
телевизор, что ли, смотреть, он лучше тут!.. И как это Инна Васильна на
губернаторскую дачу попадет, если он, Осип,
телевизор смотреть поедет?!
- Ты же прекрасно знаешь, что его дача за соседним забором. Я все равно
на машине не поеду, я в калитку пойду!
Осип, очень озабоченный ее статусом - даже не столько статусом как
таковым, сколько его внешними
проявлениями, - объявил, что так идти нельзя, а надо непременно ехать.
- Двадцать метров ехать?!
Осип замолчал и засопел - он всегда сопел, когда не соглашался, но "из
деликатности" не высказывался вслух.
Инна послушала его сопение, ничего не сказала - все равно на машине она
не поедет, куда еще ехать вдоль забора,
курам на смех! - и заварила чай.
На черный у нее аллергия - начинают чесаться глаза и неудержимо хочется
чихать. Зеленый она никогда не любила,
но приходилось пить, потому что пить кофе каждый час из двадцати четырех
невозможно.
Вот и врач говорит - невозможно.
Инна никогда не слушалась врачей, а тут послушалась, потому что кофе,
кажется, прожег у нее в желудке дыру, и
теперь там болело и тянуло, настойчиво, постоянно.
Темные листья болтались в желто-зеленой мутной жидкости, похожие на
мелких медуз. Инна осторожно
отхлебнула и пошевелила замерзшими пальцами на ногах.
Купить бы себе на базаре тапочки - уютные, пошлые, из искусственного
меха, чтобы спереди морда, сзади
помпоны, а внутри синий самопальный войлок. Еще теплую пижаму с розой на животе
и любовный роман с пальмами,
яхтами и сочным красавцем на обложке. Лежать бы на диване, под оранжевым
торшером - прямо в тапках с мордами
лежать! - греться, читать про красавца и ни о чем не думать - ни о смерти
Мухина, ни о развороченной кладбищенской
земле, ни о вице-премьерах, ни о Якушеве, ни о своей трудной и звездной карьере,
которую нужно сделать еще более
трудной и звездной - назло всем врагам на свете. И чтобы коты тихо препирались
на ковре за место у нее под боком, вот
как!
Котов было два - Джина и, естественно, Тоник.
За спиной тихо прошелестело - Инна пила чай и заставила себя не
оглядываться, - хлопнула дверь, одна, за ней
другая, и все смолкло.
Инна прислушалась - тишина.
- Осип Савельич!
- А?
- Осип Савельич, ты где?
- Тут. А что?
"Кулак и белобандит" показался на пороге кухни. Вид вопросительный, в
руках газета - белоярский "Московский
комсомолец".
Инна вздохнула.
Вот интересно, если белоярский, то почему "Московский"?
- Если хочешь, наливай себе чай.
- Налью, - решил Осип и бочком, хотя кухня была просторной и огромной,
протиснулся к столу.
- Ушла?
- Ушла.
- Откуда взялась? - задумчиво спросила Инна сама у себя. - Новая какаято!
- Они в хозяйственном управлении небось каждый день новые.
- Да ладно тебе, Осип Савельич! Я же не маленькая! В хозяйственном
управлении штат по тридцать лет не
меняется! Они за свои места до смерти боятся, им и платят хорошо, и вообще...
- Ну да, - задумчиво согласился Осип. - Только все равно зря ты
всполошилась, Инна Васильевна. Что там,
горничная новая!.. Тебе-то что? Она птица не твоего полету.
Осип очень гордился Инниным "полетом" и ревностно следил, кто ей
подходит, а кто нет.
- Метет-то как! Разгулялся Енисеюшка под вечер. Завтра небось аэропорт
закроют, и все начальство тут застрянет.
Переполоху наделают. А, Инна Васильевна?
Инна вдруг стремительно поднялась и поставила кружку на край стола.
Метет, это точно. Ветер снаружи словно когтями скребет по камням, и
встопорщенные крахмальные занавески на
окне чуть подрагивают - не от сквозняка, а от напора.
- Ты что?
Инна отмахнулась от него.
Она вышла из машины, поднялась на крыльцо, открыла дверь - со второй
попытки - и вошла. Кинула в кресло
шубу, стащила сапоги и пошла на кухню ставить чайник. Только на кухне она
услышала, что в доме кто-то есть - горничная
Наташа за раздвижными дверями кабинета, которые Инна никогда не закрывала. Эта
самая горничная так перепугала ее
потому, что до той секунды, как Инна услышала шевеление и поняла, что это не
Осип, она даже не подозревала, что в доме
кто-то есть! А должна была бы - горничная наверняка не пришла в платье и
шлепанцах! Наверняка у нее есть шуба или
пальто, и еще сапоги, платок или шарф, или что так еще!.. Ни пальто, ни шарфа не
было на вешалке, когда Инна вошла в
дом и кинула в кресло свою шубу.
Там вообще ничего не было, кроме старой-престарой дубленки, в которой
она иногда ходила на обрыв, к Енисею.
Все остальные свои шубы - по одной на каждый день, как грезилось бедолаге Гарику
Брюстеру и его
высокоинтеллектуальным коллегам - она держала на втором этаже, в крохотной
"гардеробной".
"Гардеробную" по ее просьбе соорудил местный столяр - пришел и
отгородил фанерной перегородкой угол. Набил
полки, повесил крючки, провел свет. С момента появления "гардеробной" Инна
никогда не оставляла одежду внизу, да и
Аделаида Петровна - та самая, что сегодня оказалась "выходной", - свое дело
знала.
Инна зачем-то побежала в прихожую. Ее шуба стекала с кресла светлокоричневой
переливающейся меховой
волной, а на ней разлеглась Джина - лапы раскинуты, бочок мерно вздымается,
глаза блаженно закрыты, а уши тем не менее
топориком, что означает - ситуация под контролем. Я отлично знаю, что мне здесь
не место, что ты почему-то не любишь,
когда я сплю на твоей шубе, но мне это нравится, так что я буду продолжать
спать, а ты как хочешь!..
Тоник сидел на полу, дергал то хвостом, то откушенным в давней драке
ухом и, прищурившись, смотрел на Джину
- мечтал выжить ее с Инниной шубы и занять вожделенное место.
Никаких следов горничной Наташи или ее верхней одежды.
Инна посмотрела на котов, занятых своей внутренней политикой.
- Осип Савельич!
- А?
- Ты не видел, на вешалке... ничего не было?
- На какой вешалке? Украли чего?!
- Да нет, - сказала Инна с досадой, - ничего не украли! Ты, когда
вошел, не обратил внимания на вешалку? Ничего
на ней не висело?
- Вот эта самая дубленка твоя висела! - Осип схватил дубленку за
вытертый рукав и потряс у Инны перед носом. -
Так вот она и висит!
- Господи, я вижу, что висит! Горничная в чем пришла? В одном платье?
Осип остановился, выпустил рукав и медленно произнес:
- Мать честная!..
- Вот именно.
Инна секунду думала, потом побежала в кабинет, где, ясное дело, не
оказалось никаких шарфов и шуб, а потом
выскочила на крыльцо, прямо в чулках - нет у нее тапок с мордами и самопальным
синим войлоком, нет, и все тут! - и
прямо на ледяную, присыпанную жестким крупчатым снегом коричневую плитку.
- Куда?! - закричал страшным голосом "кулак и белобандит", но она не
слушала.
Ветер с Енисея, разошедшийся не на шутку, крутил по дорожкам снежные
вихри, языками лезшие на плитку.
И никаких следов.
Замело? Занесло? Исчезли?
А был ли мальчик?! То есть девочка! Девочка Наташа была или нет?!
В дверь стал лезть Осип с ее сапогами в руках, и совать их ей, и
хватать за руку, и тащить в дом, и она в конце
концов позволила ему втащить ее.
- Что ты как угорелая скачешь, Инна Васильевна?! Мороз на улице,
метель, а она босая скачет! Хоть бы ноги обула,
накинула бы что-нибудь!..
- Если она ушла, должны были остаться следы. Или не должны?
- А шут их знает! Ноги небось мокрые, ты вон, гляди, следы
оставляешь!..
- Как же она ушла? Без шубы и шапки, без следов на снегу?!
- Вот далась она тебе! Как пришла, так и ушла, какое тебе дело до нее?!
Инна и сама не могла бы объяснить, что уж ее так сильно... встревожило.
Ну, была какая-то непонятная горничная,
ну делась куда-то, ну и что?
Не об этом ты должна сейчас думать, Инна Васильевна! Ты должна думать,
как тебе держаться, чтобы угодить
всем, кому надо угодить, и уклониться от тех, от кого надо уклониться. И так,
чтобы никому не было обидно, и так, чтобы
сохранить образ царицы, который часто выручал тебя, и выразить должную скорбь -
но при этом тоже не пересолить, ибо
излишняя скорбь может повлечь за собой ненужный интерес, вызвать удивление и
лишние вопросы - что, мол, так-то уж
убивается? Спроста ли?
Ноги в самом деле были мокрыми, придется переодевать колготки - зря она
выскакивала на крыльцо и
всматривалась в метель, все равно ничего не увидела бы! А надежды на то, что
непонятная горничная стоит без пальто и
шапки возле Инниного забора и ждет не дождется, когда та выскочит и пристанет к
ней с вопросами, и так не было никакой.
По гладкой полированной лесенке "с поворотом" она поднялась на второй
этаж и достала из ящика колготки.
Бодро щелкало отопление, как будто отделяя домашнюю теплую прелесть от
разгулявшейся за окнами метели. Ее
муж - теперь уже бывший - почти не приезжал в Белоярск. Ему здесь было неуютно.
Инна занимала большие должности, в
городе ее знали в лицо, и машину знали "в лицо", смотрели с любопытством,
кланялись, провожали глазами. Он был "при
ней", и его это задевало.
Инна - умная, прогрессивная и деликатная жена - отлично его понимала и
не настаивала на частых посещениях.
Как в тюрьме: дни свиданий редки, время ограниченно. Теперь он ушел, и у него
"новая счастливая семейная жизнь", а она
сидит одна на царской, мягкой, пуховой кровати, застеленной казенным зеленым
атласом, и будет одна всегда - очень
хорошо.
Она обулась, решив, что пойдет в туфлях, раз уж недалеко, зашла в
ванную, бросила в корзину колготки и
посмотрела на себя в зеркало - словно со стороны. Бледная, под глазами немного
синевы, даже искусно наложенная
косметика не слишком помогла.
"Бледная и очень интересная", писали в каком-то романе, она запомнила.
Светлые волосы - да, безупречны. Черный жемчуг - да, уместен. Не
слишком вызывающе, сдержанно и с
достоинством. Пиджак. Блузка. Каблуки, на которые страшно смотреть, не то что на
них стоять. Все правильно, все как
надо.
- Осип Савельич! Я ухожу. Ты все-таки прими решение, здесь остаешься
или домой едешь?
- Я тебя отвезу, Инна Васильна.
- Ты меня отвезешь, но только после десяти.
- Как ты в такую метель пойдешь?!.
- Мне только участок перейти.
- Дак и участок попробуй перейди, когда метет!..
- Осип Савельич, я дверь закрываю.
Джина, заподозрив самое ужасное, открыла глаза и повела ушами. Тоник
злорадно ухмылялся, предвкушая, что
конкурентку сейчас прогонят с нагретого коричневого меха.
- Давай-давай, - сказала Инна Джине, - ты же знаешь, что я шубу сейчас
надену.
"Надень еще что-нибудь, - велела Джина, которая никогда просто так не
сдавалась, - а меня оставь в покое".
Осип выдвинулся в прихожую и стал сердито натягивать ботинки.
- Домой поеду, - натянув, объявил он громко. - В полдевятого приезжать?
- В полдесятого.
- Ну, добро.
Этому "добро" Осип выучился у местного начальства, которое вслед за
первым замом Якушевым любило так
выражаться.
Инна переложила в кресло Джину, которая и не думала уходить с ее шубы,
- та тут же спрыгнула на пол в знак
протеста против насилия над личностью и пошла, недовольно дергая спиной. Только
кошки умеют так выражать свое
отношение к событиям - спиной.
- Ну, я пошел.
- Давай, Осип Савельич. До встречи.
Инна еще постояла перед зеркалом. Английский кашемир шарфа был приятно
шелковым на ощупь. Он прикрыл
волосы и сделал ее похожей на монашку.
Все хорошо. Ты справишься. Ты справилась, когда твой муж сказал тебе,
что он больше не твой, а чей-то, и
наплевать ему на тебя, и на самом деле ты - "самая большая ошибка его жизни", он
наконец-то это понял.
Справилась.
Ей было лет восемь, родители ссорились, почти дрались за тоненькой
фанерной стенкой, мать визжала: "Урод,
дерьмо!!", отец тоненько скулил в ответ, что-то падало и грохотало, словно
рушились стены, а она смотрела в окно -
замусоренный бедный двор, полный вспученных черных луж и щепы, собачья будка у
забора. Она смотрела в окно и
мечтала, как уедет из дома и какая жизнь будет у нее там, куда она уедет.
Почему-то она знала совершенно точно, что уедет
в Москву, хотя что такое эта самая Москва - понятия не имела. Болтала ногами в
валенках, а потом валенок упал, мягко
шлепнулся, она помнила это совершенно точно. А потом вбежала мать.
Инна все смотрела на себя в зеркало.
Справилась, хотя ей было восемь лет и бороться она не умела. Может,
тогда и научилась?
Ветер с Енисея налетел на нее, разметал европейский щегольской мех,
добрался до тела, до самых костей, и костям
моментально стало холодно. Придерживая рукой шарф, Инна пошла по дорожке к
забору, разделяющему дачи на "зону
губернатора" и "зону заместителей". Инна не была заместителем, но по какой-то
там хитрой табели о рангах ее должность -
начальника управления - в ряде случаев приравнивалась к заместительской, и дачу
ей выделили.
"Ну, сжалились, - бухтел Осип, после трехмесячного пребывания в
гостинице втаскивая в новый "казенный дом" ее
чемоданы, - хорошо, что сейчас сжалились, а не через год!"
За забором, посреди метели, дремала темная машина. Машина как машина, в
"Соснах" полно разных машин,
преимущественно темных, поскольку "высокоранговое" начальство по неизвестным
причинам уважает именно темные
цвета. Инна не знала ни одного начальника, у которого машина была бы, к примеру,
окрашена в желтый или голубой цвет.
Тревога, как тогда в доме, вдруг поднялась и закружилась вокруг нее
вместе с енисейским ветром.
Она глянула раз, другой - и ускорила шаг.
От
...Закладка в соц.сетях
