Жанр: Электронное издание
queenrul
....
Она открыла переднюю дверь и посмотрела вниз. Папки с завязками
валялись на полу. Черт бы их побрал. Все дело
в этих папках.
Она не стала садиться на переднее сиденье, захлопнула дверь и уселась
назад, на свое обычное место.
Осип повозился и, устраиваясь, посмотрел на Инну в зеркало заднего
вида.
- Так чего там случилось-то?
- Не сейчас, Осип Савельич, ладно?
- Да когда, когда?! Как из Москвы вернулись, ты мне ни слова не
говоришь! Как чужая стала! - Он некоторое время
выразительно сопел. - А я волнуюсь, между прочим, спать плохо стал...
Инна улыбнулась. Бедный Осип.
- Все уже почти кончилось, Осип Савельич. А ты прости меня.
- За что простить-то?!
Инна молчала, смотрела в окно. Она не могла ему сказать, что еще час
назад всерьез подозревала его в измене. Он
не должен об этом знать - никогда.
Черные деревья летели за окном. Черные деревья и белый снег.
Еще ничего не кончилось. То, что Осип не стрелял в нее, еще не значит,
что он ни в чем не виноват.
Инна стиснула кулак и изо всех сил стукнула в обивку переднего кресла.
Он заставил ее всех бояться, этот ублюдок, неизвестный противник, ее,
которая никогда и ничего не боялась!..
- Кто стрелял?! Я ничего не слышал! Откуда ты выскочила, когда ты в
подъезд зашла! Как ты за домом-то
оказалась?!
- Я вышла через черный ход.
- И чего там в этом ходе? Маньяк тебя подстерегал?
Инна посмотрела на отражение лица Осипа в зеркале. Он и сам не знал,
как близко оказался к истине! Да. Маньяк.
Ее там подстерегал маньяк.
- Инна Васильевна, - жалостливо заговорил Осип, - что это за дела
такие!.. Тебе охрану надо, а ты все одна
скачешь!..
- Какую еще охрану?!
- Какую! Такую! Как, помнишь, в Москве! Была же у тебя тогда охрана!
- Осип Савельич, это был девяносто третий год. Тогда у всех имелась
охрана. Времена изменились.
- Да ничего они не изменились, если в тебя из пистолета стреляют! В
следующий раз одну не пущу, слышишь?
- Слышу.
- И на-ка вот!.. - Осип завозился, выуживая что-то из кармана, и стал
тыкать рукой назад, в ее сторону. Инна
посмотрела - бутылочка темного стекла.
- Это что такое? Виски?..
- Да не виски это, а "Ново-Пассит". Да ты глотни, глотни!
- Что это?!
- "Ново-Пассит", - важно произнес Осип. - По телевизору день и ночь
толкуют, самое лучшее лекарство от стресса.
Да глотни, не отравишься!
Инна отвинтила белую крышечку и понюхала. Пахло горькой травой.
- От тебя, Осип Савельич... - начала Инна, но водитель перебил:
- Знаю, знаю, с ума можно сойти! Ты глотни, а там посмотрим.
Инна зажмурилась и глотнула. Ничего страшного, сладко и вязко.
Волшебное средство от стресса стекло по горлу
вниз. Инна закрыла глаза.
- Ну чего? - тревожно спросил Осип. - Как? Помогает? Действует?
Очевидно, он был уверен, что она немедленно начнет радостно смеяться и
проявлять все симптомы избавления от
стресса.
- И зачем ты его с собой возишь... - Инна посмотрела на этикетку, -
этот самый "Ново-Пассит"?
- Как зачем? - поразился Осип. - А вдруг чего стрясется, а под рукой
ничего не будет!
- На, забери, - велела Инна. - Заботливый мой.
- Да ты ж не даешь о себе заботиться!..
- Ладно, хватит, Осип Савельич.
Телефон зазвонил, как всегда, неожиданно. Инна выронила бутылочку с
волшебным средством. Она глухо
стукнулась в ковер.
Звонил Глеб.
- Инна Васильевна, я вас... ни от чего не отрываю?
- Что случилось, Глеб?
- Катя... Катерина Анатольевна... короче, она говорит, что ей
непременно надо домой. Прямо сейчас.
- Ей нельзя домой! - заорала Инна так, что машина вильнула на пустой
дороге. - Глеб, ты что?! Спятил? Если она
вырывается, пристегни ее наручниками к двери!
- Да я сказал ей, а она твердит свое - там мама, а она ничего для нее
не делает.
- В общем, так, - устало сказала Инна, - если она сегодня собирается
ночевать дома, к утру ее свежий труп можно
будет хоронить рядом с матерью. Это так же очевидно, как то, что меня зовут Инна
Селиверстова.
- Да что происходит-то? - вдруг громко спросил Глеб. - Что-то я ни
хрена не понимаю! Может, вы мне уже
объясните?
- Нет, - твердо сказала Инна. - Я ничего не могу тебе объяснить. Это
проблемы... не нашего с тобой уровня.
- Что это значит? Она промолчала.
- Инна Васильевна, как я могу вам помочь? Самое скверное, что она не
знала, как ей можно помочь, зато знала, что
одна она точно не справится.
- Можешь дать мне немного "Ново-Пассита". У тебя есть с собой?
- Инна Васильевна, вы о чем говорите?
- Ни о чем. Катя где? Он вздохнул.
- У меня в кабинете. Она с мужем говорила и теперь...
- Что? Рыдает?
- Хуже. Смотрит в одну точку.
- Значит, отвезешь ее ко мне домой и станешь караулить. Другого выхода
нет.
- Да она не идет!
- Примени нервно-паралитический газ, - посоветовала Инна, - раз уж нет
"Ново-Пассита".
Вот дался ей этот "Ново-Пассит"!
Она нажала кнопку, разъединяясь с Глебом, и задумчиво погладила большим
пальцем теплую пластмассу
телефона.
- Осип Савельич, - спросила задумчиво. - Ты не знаешь, где... Ястребов
живет?
- Что?! - вскрикнул пораженный до глубины души Осип.
- Ты слышал. Ястребов где живет? И не ври, ты должен знать.
- В гостинице "Урал" он живет, в газпромовской, это все знают, -
пробормотал словно враз обессилевший Осип. - А
на что тебе?
- Сколько до нее ехать?
- Смотря откудова. Инна усмехнулась:
- Отсюдова, Осип Савельич.
- Ну, минут десять.
- А... с улицы Чернышевского?
- Ну, минут двадцать. Ты что? Думаешь, это он в тебя стрелял?
- Он в меня не стрелял.
- Откуда ты знаешь?
- Зачем ему в меня стрелять, если он для этого дела может нанять
отдельного человека, который сделает это
профессионально?
Осип испуганно замолчал.
- Давай, Осип Савельич. Поехали в гостиницу "Урал".
- Да что ты надумала, Инна Васильевна?!
- Не скажу, - решительно призналась она. - Не проси. Знаешь, есть такой
тактический ход.
- Какой еще ход?!
- Он называется "провокация". Поехали.
Администраторша - всем красоткам красотка - поднялась из-за стойки,
едва завидев Инну в дверях. Швейцар в
ливрее серьезно поклонился. Ее всегда и везде узнавали, выражали почтение и
уважение, по крайней мере наружное.
Разматывая шарф, Инна подошла к стойке и уверенно попросила:
- Соедините меня с Ястребовым Александром Петровичем.
- Одну секундочку, - пробормотала администраторша, придавленная
количеством больших людей, вращающихся
вокруг нее.
Пока она тыкала наманикюренными пальчиками в кнопки, Инна огляделась.
Газпромовская гостиница "Урал" в городе Бепоярске могла бы дать сто
очков вперед отелю "Георг Пятый", что на
площади Конкорд в Париже. Человек, хоть раз в жизни побывавший в гостинице
"Урал", вряд ли согласился бы в
дальнейшем на такой унылый постоялый двор, как знаменитый "Георг". Тот был всего
лишь стариком, богатым,
благолепным, традиционным, как луковый суп, предсказуемым, как снег в декабре, с
неизменными ювелирными
витринами, малиновым и золотым лобби-баром, консервативными чемоданами и
лукавыми и ленивыми французскими
портье, знающими о жизни все. "Урал" был вызывающе молод и несказанно более
богат. Каким-то образом у владельцев
хватило мозгов и вкуса не сделать его похожим на бывшего владельца пивной
палатки, облаченного в парчовый халат,
туфли, расшитые самоцветами, с сигарой во рту, дистанционным управлением от
фугаса в кармане и нагими гуриями на
заднем плане. "Урал" скорее напоминал резиденцию английского губернатора в
Калькутте. Колониальная роскошь была
вызывающе роскошной и колониальной, как в кино.
Зимние сады с лианами и пальмами. Панорамные лифты из сверкающего
хрусталя. Белый "Стенвей" под сенью
магнолий. Конторки красного дерева. Иранские ковры - впрочем, вполне возможно,
что ковры кайруанские. Мраморные
ступени, зеркала, золотые стойки. Бассейны, разноцветные рыбки, свечи в
драгоценных подсвечниках. Покойные кресла,
стеклянные столы, светлый узорчатый паркет. Лестница от края до края, резной дуб
панелей, начищенные до жаркого блеска
медные шишечки.
Человека неподготовленного интерьер белоярской гостиницы "Урал" прямо с
порога, непосредственно после
поклона вежливого швейцара в ливрее и перед приветствием красотки в форменном
пиджаке и консервативной блузке,
сбивал с ног и заставлял задуматься о никчемности собственного жалкого
существования.
Инна была человеком подготовленным. Кроме того, ей всегда было
наплевать на интерьеры.
Администраторша передала ей трубку таким движением, словно вручала
кубок Дэвиса.
- Да, - отрывисто сказали в трубке.
- Селиверстова Инна Васильевна. Добрый вечер. Там помолчали. Инна
посмотрела на свою перчатку.
- Добрый. Мне спуститься или ты поднимешься сама? Номер шесть двадцать
семь.
- Я поднимусь, - ответила Инна и вернула трубку администраторше.
В гостинице "Урал" можно было не беспокоиться о разглашении
государственной тайны - в данном случае
подробностей ночного визита Инны Селиверстовой в номер олигарха Ястребова. Здесь
подчеркнуто никому не было дела до
того, кто, с кем, как и сколько времени проводит, кто к кому приезжает, кто у
кого остается или не остается. Потерять
работу можно было в два счета, а терять такую работу из-за соблазна просто
посплетничать никто не желал.
- Шесть двадцать семь, - уточнила Инна, - это какой этаж?
- Шестой. Может быть, проводить?
- Не нужно, я сама.
По мраморным ступеням, чистым и широким, как море, она поднялась на
подиум, вошла в лифт и посмотрела на
сверкающую панель.
Она сильно волновалась и поняла это, только когда сообразила, что
смотрит на эту чертову панель уже давно и
понятия не имеет, что именно нужно делать дальше.
Совершив над собой усилие, она стряхнула оцепенение и нажала вкусно
щелкнувшую кнопку.
Поздно что-либо менять, кроме того, Инна была не из тех, кто меняет
однажды принятое решение. Лифт плавно
причалил к шестому этажу, и она шагнула на бесценный ковер - кайруанский или
иранский, черт их разберет. В зеркале на
противоположной стене отразилась какая-то женщина в короткой дубленке, джинсах и
невысоких ботинках. У женщины
были бледные щеки, светлые, чуть растрепанные волосы, страшные глаза и нелепые
папки под мышкой.
Кажется, это я.
Она подошла поближе.
Ну да. Это точно я. Я смотрю в зеркало и вижу себя.
Словно зачарованная, она поправила папки, и та, в зеркале, следом за
ней тоже поправила папки. Мысли были
медленные, словно замерзшие.
Кажется, я знаю, что случилось с Мухиным и его семьей. Кажется, я обо
всем догадалась. Мать кричала мне, когда
я была маленькой: "Слишком умная, зараза!" Я слишком умная, и меня теперь никто
и ничто не спасет. Это совершенно
очевидный факт - как и то, что я стою сейчас перед этим зеркалом и смотрю на
себя и не понимаю, что это я. К несчастью, я
не могу сделать вид, что меня ничего не касается, потому что мне, как и Кате
Мухиной, приговор уже подписан. Я не могу
изменить решение суда. Но я могу уничтожить судей - раз и навсегда.
Я могу спасти только сама себя. Если у меня получится. Если мне не
изменит мое необыкновенное везение. Если я
все правильно рассчитаю, но ведь я могу рассчитать и неправильно. И что тогда?..
Впрочем, совершенно очевидно - что.
Она прищурилась - в зеркале к ней подходил Ястребов, один в пустом
коридоре, похожем на коридор, ведущий к
райским чертогам. Говорят, у каждого свой рай.
Инне хотелось, чтобы в ее раю вместо тропических растений, белых роялей
и драгоценных камней были ледяная
горка, горячий чай с лимоном, золотистые пироги, смешная кудлатая собака, пара
кошек, теплый плед, огонь в камине,
лиственничные стены, новогодняя елка в огоньках, коробки под ней в бантах и
лентах, метель, трущаяся о дом, как
медведица, белобрысый мальчишка, читающий на ковре растрепанную книжку - рядом
красное надкушенное яблоко! - и
этот мужчина, что подходит сейчас из глубины стекла. Нереальный, потому что он
существует только там, внутри. Здесь,
снаружи, кто-то совсем другой.
- Привет.
- Привет.
- Ты заблудилась?
- Нет. У меня голова немного закружилась. Наверное, от этого дурацкого
лифта.
- Что случилось?
Она оторвалась от того, который был в зеркале, и посмотрела на того,
который стоял у нее за спиной.
- Ничего.
- Не ври, - сказал он устало. - Я же вижу.
- Мне нужно с тобой поговорить.
Он мазнул взглядом по папкам и опять уставился ей в лицо.
- О делах?..
Где-то близко играли в бильярд, слышались негромкие приятные удары
костяных шаров, и восклицания, и быстрая
английская речь.
- О жизни и смерти. Ястребов нисколько не удивился.
- Вот так сразу, о жизни и смерти? - уточнил он насмешливо. - Ну,
хорошо.
Он вытащил у нее из-под мышки папки и за руку, как девочку, повел за
собой.
- Только сначала я должна почитать, - выпалила она ему в спину, как
только дверь за ними захлопнулась. -
Недолго.
- Это? - Он кинул папки на роскошный письменный стол.
- Да.
- А что здесь?
- Я сама пока не знаю.
- А где ты это взяла?
- Украла, - хладнокровно заявила Инна. - Из одной скверной квартирки на
улице Чернышевского. Дай мне чаю.
Или здесь дают только "Наполеон" восемьдесят второго года?
- Здесь дают даже первач, если кому надо, - пробормотал он. - А поесть?
Хочешь?
От его тона заботливого мужа она вдруг почувствовала, что устала,
ужасно устала, так, что сейчас заплачет от того,
что у нее нет больше сил, от боли в разбитой коленке, от звука выстрелов,
который словно сам по себе возникал в голове,
снова и снова, и она - сильная женщина! - ничего не могла с этим поделать!
Осталось совсем немного. Она справится. Она всегда со всем справлялась
- в одиночку. С тех пор как ей
исполнилось восемь лет.
- Мне чаю, и больше ничего не нужно. Где я могу... сесть?
- Где угодно. Или тебе нужно уединение?..
- Хотелось бы.
- Тогда в кабинете.
Он даже дверь за ней закрыл - вот какой деликатный политический
противник ей попался!
Она рассеянно огляделась и по своему обыкновению не замечать того, что
ее не интересовало, не заметила ни
богатых стен, ни лепных потолков, ни бронзовых штучек - только громадный
письменный стол, а на нем бумажные горы,
реки и берега.
Он не стал ничего убирать. Потому что доверяет? Или потому, что не
принимает ее всерьез? Или потому, что знает
- Инны Селиверстовой больше нет и то, что она дышит, ходит, смотрит, на самом
деле ничего не значит?!
Она не стала устраиваться за столом. Она села на пол и проворно
развязала свои папки. Их было всего три -
четвертую она уронила на пол в той самой кухне, - и две из них были заполнены
газетами. Инна вытряхнула их и быстро
просмотрела. Она их уже ненавидела, эти проклятые газеты, с которых все
началось!
Эти были другими и от тех почти ничем не отличались. Очевидно, Захар
Юшин, бывший психический санитар,
собирал все, о чем успел написать. В каждой газете были все те же инициалы -
"ЗГ", в разнообразных вариантах, то Зинаида
Громова, то Зейнара Гулина, то еще кто-то, она так и не запомнила этого,
последнего имени.
Она быстро их просмотрела, отметив про себя, что журналистом Зинаида -
Зейнара - Захар был (или были?)
плоховатым. Материалы все больше посредственные, все больше ни о чем. Ни
собственного стиля, ни какого-то там
неподражаемого слога, ничего такого. Впрочем, не это важно.
В последней, самой худой папке были бумаги. Серые, заскорузлые, скучные
канцелярские бумаги. Медицинская
справка. Свидетельство участкового. Свидетельство о смерти. Еще одно. Копия
свидетельства о рождении. Больше ничего.
Инна заглянула под картонный клапан. Нет, больше ничего нет. Однако и
этого было достаточно.
Она посидела немного, потом разложила справки вокруг себя на ковре и
опять внимательно прочитала каждую.
"ЗГ". Захар Юшин. Почему все-таки Юшин, если псевдоним на "Г"?
Глеб Звоницкий, в кабинете которого осталась губернаторская дочь, и это
она, Инна, своими руками отдала ему
Катю, велела стеречь.
Геннадий Зосимов, муж, желающий получить квартиру.
Осип сказал, что водители толкуют о том, что дочь помешанная и что это
она убила мать. Очень удобно.
- Бог троицу любит, - вслух сказала Инна. Ястребов негромко произнес за
дверью:
- Принесли твой чай. - Как будто подслушивал! Инна проворно собрала с
ковра справки и сунула их обратно в
папку и крепко-крепко завязала, словно захлопнула ящик Пандоры.
- Инна?
Она поднялась и распахнула дверь.
- Ну что? Что там такого интересного?
Она прошла мимо него, чуть не задев грудью темный свитер, села на диван
и налила чаю в изящную беленькую
чашечку.
- Там черный, а это зеленый, - неловко сказал он, кивнув на столик. -
На всякий случай. Я пока не понял, какой
именно ты пьешь.
- Я пью кофе. Но у меня от него в животе дырка.
- А по-моему, нет, - вдруг сказал он. - По-моему, нет дырки.
Тут она, ясное дело, покраснела, как маленькая, и он, кажется, чутьчуть
успокоился.
Маленькими глотками она быстро выпила весь свой чай и налила еще - из
другого чайника. Кто их разберет, то ли
черный, то ли зеленый.
- Расскажешь?..
- Собственно, я за этим и приехала.
- Зачем? Рассказать? Она посмотрела в сторону.
- Ну да. Вряд ли на этой стадии я справлюсь... одна.
- Ну почему же? Ты все время прекрасно справляешься одна.
- Я понимаю, что ты не собираешься мне помогать, - отчеканила она, - но
в данном случае я действую и в твоих
интересах тоже.
- В моих?
- Да.
Он пожал плечами и взял со стола чашку. Ладонь была огромной и очень
мужской, а чашка - хрупкой и
женственной.
Ну и черт с ним! Черт с его руками, очками, глазами! Она сильная и
храбрая, она не боится его, и ей очень нужно
заставить его работать на себя.
- Мухин не стрелял себе в голову. Его убили.
- Это всем было известно сразу.
- Да. Но это никакое не политическое убийство. Ястребов подумал
немного.
- Скорее всего нет. Он ни с кем не ссорился, в крупные игры не играл и
вообще... ничего такого не делал. Самый
обычный губернатор.
- Но обычных губернаторов не убивают выстрелом в висок в собственном
кабинете! Как правило.
- А ты... знаешь, кто это мог сделать? Осторожнее, начал тревожно
шептать инстинкт самосохранения, осторожнее,
осторожнее! Что ты делаешь?!. Помалкивай, помалкивай, действуй только в своих
интересах!..
- Нет, - сказала Инна решительно. - Я не знаю. То есть пока не знаю. То
есть я знаю, кто его убил, но не знаю... что
это за человек.
Ястребов опешил:
- Что это значит?
Инна глубоко вздохнула и с силой выдохнула:
- Его убил его собственный сын.
- Как?! Тот алкоголик! Как его... Дима? Вася?!
- Митя, - поправила Инна. - Он тут ни при чем.
- Инн, - с досадой сказал Ястребов. - У Мухина только один сын, этот
самый Митя. Ни на что не годный алкоголик.
- У него есть еще один сын. Его родила Маша Мурзина, которая утопилась
в Енисее двадцать семь лет назад.
- Ты бредишь, - констатировал Ястребов так, что Инна моментально поняла
- он ей поверил. Поверил и теперь
сопротивляется именно потому, что с ходу поверил. - Ты бредишь, да?
- Нет. Хочешь посмотреть справки?
- Какие справки?
- В той квартире я украла папки. В двух только газеты, а в одной
справки.
Ястребов смотрел на нее в упор. Потом снял очки и опять стал смотреть.
Сейчас в глазах у него было все, что
угодно, но только не черная дыра без проблеска света, без эмоций, без всякого
интереса.
- Подожди, - мягко сказал он, взял у нее из руки чашку, поставил на
стол и сжал ее пальцы. Ей было больно - он
сильно сжимал. - Я ничего не понял. В какой квартире? У кого украла? Ты что,
ограбила квартиру?
- Да.
- Ты налетчик?
Тут она не выдержала, выдернула у него руку и растопыренными пальцами
помахала у него перед носом.
- Я хочу, чтобы ты просто меня выслушал, Саша! Не перебивай меня, мне и
так трудно! Неужели ты не понимаешь,
черт тебя побери?!
- Саша, - пробормотал он, - Саша...
Она действовала на него, как сильный наркотик на человека, измученного
нарзаном. Он смотрел на нее - и
переставал соображать. То есть он совершенно отчетливо осознавал, как гаснут и
замедляются в голове все нужные, умные,
связные мысли, как искры от костра в темном небе, и остается только одно -
огромное, бархатное, пугающее,
повторяющееся раз за разом. А он, великовозрастный идиот, надеялся, что все
кончилось там же, где и началось, на
подмосковной дачке, куда он забрел по ошибке и где она печалилась о своем муже,
которому пришла фантазия ее бросить!
Он изумился, когда она позвонила и сказала, что поднимется к нему в
номер, и все время помнил, что она пришла
"по делу", и старался контролировать себя, и все время втолковывал себе, что она
по ту сторону реки Иордан, что им
никогда не договориться, что у нее действительно что-то важное, раз она пришла к
нему сама, - он даже представить себе не
мог, что она может на такое решиться!...
Она назвала его по имени - и все.
Никто, кроме нее, так не называл его по имени. Как-то он ехал в машине
по Москве, слушал песенку, в которой
были как раз такие слова, рассеянно смотрел в окно и решительно не понимал, о
чем именно они поют.
Вот она когда ему припомнилась, эта песенка.
Грош цена всем его потугам. Никто, кроме нее, так не называл его по
имени.
Он не знал, как ему с этим быть.
То есть теоретически, как взрослый человек, как умудренный некоторым
жизненным опытом мужчина, как стратег
и тактик, - знал. Еще он знал, что Волга впадает в Каспийское море, - и ни одно
из этих важных и нужных знаний не могло
ему помочь.
И еще он не верил в то, что жизнь вдруг выкинула еще и эдакое коленце.
Невозможно было придумать для
романтической истории более неподходящего времени, более неподходящего места и
более неподходящую женщину. Она
слишком сложна, слишком умна, слишком красива, с ней слишком много забот, и
именно она свалилась ему прямо в руки -
тогда, на подмосковной дачке, и теперь с этим придется жить!
И как быть с этим, он не знал.
Инна искоса взглянула - вид у него был странный.
- Ты мне все-таки не веришь, да?
Он даже не понял, о чем идет речь. Чему он должен верить или не
верить?..
Ах, да. Она пришла по делу. Губернатора застрелили. Она ограбила
квартиру.
- Я пока ничего не понимаю, - холодно сказал он. - Может, ты объяснишь?
- Да я пытаюсь! Катя Мухина сказала мне, что ее мать говорила про
преступление и наказание. Про то, что не
бывает преступлений без наказаний.
- Это Достоевский, что ли?
- Это не Достоевский! Еще она спросила у Кати, помнит ли она Машу
Мурзину, которая утопилась. Кате казалось,
что двадцать, а на самом деле почти тридцать лет назад.
- Ну и что?
- Катя помнит Машу Мурзину и помнит, как отец был расстроен и
рассержен, что она утопилась.
- Я бы тоже рассердился, если бы кто-то у меня на глазах утопился.
Инна посмотрела на свои руки - красные. Это потому, что она ковырялась
в снегу.
- Саша. Это старая и неприятная история. То есть трагическая. Мухин
зачем-то оставил мне бумаги. Он собрал
какие-то бумаги, написал "Селиверстовой" - и застрелился. Любовь Ивановна
попыталась отдать их мне, и ее убили.
Остались только газеты. Газеты у меня украли, но я выписала из них фамилии
журналистов - больше ничего оттуда нельзя
было извлечь. Фамилий много, а инициалы, как правило, повторяются. Самыми
частыми были "ЗГ".
- Зиновий Гердт, - предположил Ястребов. Слушать ему не хотелось именно
потому, что он был совершенно уверен
- она права, и это все усложнит и изменит.
Ему на сегодняшний день уже достаточно было сложностей и перемен.
- Я узнала, что "ЗГ" - это Захар Юшин. Так я и не поняла, почему "Г",
если у него фамилия Юшин! В редакции
никто и никогда не видел его в глаза, гонорары переводили на счет, зато у него
есть адрес. Чернышевского, пятнадцать.
- И из этого ты сделала вывод, что Мухина убил его сын от Маши
Мурзиной?
Инна рассердилась:
- Если вы не хотите или не можете меня выслушать, Александр Петрович, я
лучше пойду. Мы просто зря теряем
время.
Он поймал ее за руку, когда она уже поднялась, чтобы идти - решительная
какая!
- Инна. Сядь. Мне трудно сразу разобраться и не очень хочется вникать,
честно говоря.
Конечно. Он знала, что ему нет никакого дела до ее проблем. Ему нет
никакого дела ни до чего, но в данном случае
замешаны и его интересы тоже. Странно, что он не понимает. Или делает вид?
- В газетах, которые мне оставил Мухин, была заметочка про маньяка,
который сбежал из сумасшедшего дома. Я
случайно узнала, что не было никакого маньяка, никто ниоткуда не сбегал. Зато,
когда я позвонила в сумасшедший дом,
выяснилось, что три года назад у них погибли больной и санитар. Утонули в
Енисее.
- Черт побери, - произнес в сердцах Ястребов. - Все тонут в Енисее.
Эпидемия прямо.
- Больного звали Георгий Мурзин. Санитара - Захар Юшин. Из квартиры
этого самого Юшина я украла папки. Вон
те, - и она подбородком показала на раскрытую дверь в кабинет. Ястребов
посмотрел туда, просто чтобы хоть десять секунд
не смотреть на нее. - Там свидетельство о рождении, какие-то справки от
участкового. В свидетельстве написано, что мать
Георгия Мурзина зовут Мария Степановна Мурзина, а отца - Анатолий Васильевич
Мухин. Записано со слов матери,
естественно.
- Черт побери, - повторил Ястребов. Голос у него был почти растерянный,
что от души порадовало Инну.
Они помолчали.
- А зачем Мухин оставил тебе какие-то бумаги? Ты что? Детектив местного
разлива? И почему вообще оставил? Он
что, собирался умирать?
Инна покачала головой:
- Это как раз сто пятнадцатый вопрос, Саша. Я не знаю ответа на главный
- кто этот самый сын Мухина? Где он?
Как он выглядит? Если он был в сумасшедшем доме, значит, с ним не все в порядке.
- Ничего это не значит, - возразил Ястребов. - Это значит, что он мог
там косить от армии или еще что-то.
- Он убил своего отца выстрелом в висок, - жестко напомнила Инна. -
Подошел и выстрелил. И еще убил
беззащитную женщину, только что похоронившую мужа. И чуть не убил губернаторскую
дочь на темной дороге, то
...Закладка в соц.сетях
