Жанр: Электронное издание
Татьяна УСТИНОВА
ПЕРВОЕ ПРАВИЛО КОРОЛЕВЫ
Анонс
Инна Селиверстова, руководитель информационного управления Белоярского
края - "царица Савская, Клеопатра,
стерва и зараза", как называли ее недруги и противники, - впервые растерялась.
Убит губернатор края Мухин. Потом кто-то
застрелил и его вдову, причем Инна находилась в это время в другой комнате. Как
во сне она схватила со стола какие-то
газеты с надписью "Селиверстовой" и скрылась из страшного дома. Утром объявили,
что Мухина умерла от инфаркта...
Началась борьба за губернаторский трон. И тут появился основной претендент -
олигарх Александр Ястребов. Инна с
ужасом узнала в нем своего случайного любовника, который "утешил" ее после
развода с мужем.
Слишком много всего навалилось на Инну - она не может разгадать загадку
убийства Мухина и его жены,
продолжается ее странная "связь" с Ястребовым, и она чувствует, что втянута в
какую-то страшную игру и ей надо
переиграть противника, прежде чем он ее уничтожит...
Посвящается Людмиле Селивановой.
Такие женщины, подобно комете Галлея,
появляются раз в столетие.
Неприятель отражен на всех пунктах.
Из донесения М.И. Кутузова
Александру I
- Я ответила на ваш вопрос?
Очочки ведущего как-то неожиданно высунулись вперед и блеснули с
изящным ехидством.
- О да, - пылко ответил он и, моментально изменив тон с пылкого на
интимный, продолжил: - А вот еще говорят...
думаю, что многие наши зрители не раз слышали... говорят, что вы каждый день
меняете шубы. Это правда?
Инна улыбалась.
- О да, - воскликнула она с бумеранговой пылкостью, - конечно, правда,
Гарик!
После чего перегнулась через голубой сверкающий стол и добавила почти
шепотом - впрочем, шепот этот отлично
был слышен как в наушниках у всей съемочной команды, так и с той стороны экрана,
где находилась, как это принято
называть, "зрительская аудитория".
- Гарик, - прошептала она, - хочу вам признаться. Я каждый день меняю
шубы, бриллианты и мужчин! Только
никому не рассказывайте!
Такого ведущий никак не ожидал, да еще под самый занавес. Глаза за
стеклами интеллигентных очочков стали
растерянными. Вообще Инне было его жалко - взялся, бедолага, интервьюировать
знаменитостей, а они вон какие штуки
откалывают, черт бы их побрал!.. Попробуй уследи за ними, когда в сценарии у
тебя одно, а в эфире выходит совсем другое!
Инна молчала. Гарик решил, что нужно засмеяться, - и засмеялся
неуверенно. Она его не поддержала.
- И вы, - заговорил он, - так легко в этом признаетесь?..
- В чем, Гарик? - неторопливо спросила она, и он понял, что на этот раз
точно угодил в ловушку.
Ему теперь придется повторить про "шубы, бриллианты и мужчин", а делать
этого никак не следовало, наоборот,
нужно бы "проехать", "проскочить" опасное место и больше к нему не возвращаться,
а он вернулся - сам! - и попал прямо в
пасть к беловолосой мегере!
- Э-э, - тоскливо промямлил Гарик и с неуклюжестью слона перешел прямо
к следующему вопросу: - Инна, у вас
хорошие отношения с губернатором Белоярска?
- Гарик, а у вас хорошие отношения с министром печати?
Нет, все-таки она решила его добить, эта стерва!..
- С министром печати? - переспросил он жалобно. - А почему,
собственно... Да нет, у меня с ним никаких
отношений нет - ни плохих, ни хороших!
- У меня тоже нет ни плохих, ни хороших отношений с губернатором
Белоярска.
- Позвольте, но вы ведь работаете... в администрации Белоярского края,
а краем руководит губернатор...
- Но вы ведь тоже работаете на телевидении, а телевидением руководит
министр.
- Не напрямую, не напрямую! - Не хватало ему еще, чтобы она затеяла
разговор о свободе слова, когда до конца
эфира осталось тридцать секунд!
- Губернатор Белоярска тоже не руководит мной... напрямую, Гарик!
Все это было двусмысленно, странно, с подвохами, да еще такими, с
которыми он не умел справиться!
Наушник напомнил ему, что пора бы попрощаться, и он с радостью и
облегчением проговорил, глядя в черную
дыру камеры:
- Сегодня у нас в гостях была Инна Васильевна Селиверстова,
руководитель информационного управления
администрации Белоярского края. Я прощаюсь с вами до завтра и надеюсь, что мы
встретимся вновь в программе
"Единственный герой". С вами был Гарик Брюстер.
После чего некоторое время они посидели неподвижно, как сфинксы,
улыбаясь стеклянными улыбками - друг
другу.
В мониторе завертелась реклама, и голос ниоткуда сказал на всю студию
довольно кисло:
- Отлично. Всем большое спасибо.
Даже без этого кислого голоса было ясно, что эфир неудачный.
Ведущий выдернул из уха микрофон. Инна расслабилась - закинула одну
ногу на другую. Ноги были безупречные.
Она никуда не спешила.
- Спасибо вам, Инна Васильевна, - поблагодарил ее Гарик досадливо. Шнур
застрял под пиджаком и никак не
вытаскивался.
- Не за что, Гарик, - откликнулась она. Улыбка была ледяной и сладкой.
Гарик поежился, словно это ледяное и
сладкое вылилось ему за шиворот.
Подскочили бойкие молодые люди и проворно отцепили от микрофонов Инну и
запутавшегося Гарика.
- Э-э, - протянул Гарик, который уже видеть ее не мог, - вас
проводит... вот... Сережа.
- Спасибо.
За камерами в сумерках студии возникла продюсерша - средних лет, в
брюках и мятом пиджаке.
- Инночка, все получилось отлично! - Много лет никто не называл ее
Инночкой, да еще на людях, но на
телевидении свои законы. - Немножко в конце... смазано, но это не страшно! Наш
Гарик просто чуть-чуть растерялся. Еще
раз спасибо, что пришли.
Гарик не "чуть-чуть растерялся", а чуть в обморок не упал, поправила ее
про себя Инна. Впрочем, как известно,
"чуть-чуть" не считается.
- Мы пришлем вам кассету с записью эфира. Вам нужна запись?
- Хотелось бы.
Она должна посмотреть, где и какие сделала ошибки, да и вообще - как
сидела, как смотрела, как отвечала, как
выглядела, как была причесана. Она всегда анализировала свои эфиры тщательно,
придирчиво и отвлеченно, как будто там,
в телевизоре, была вовсе не она, а какой-то другой человек, и этот холодный и
пристрастный взгляд всегда позволял ей
найти собственные оплошности, учесть и в следующий раз избежать их.
Она изо всех сил старалась не походить на заполошных "государственных"
теток, дающих интервью "из нашей
студии "Россия", в прическах с начесом, путающихся в словах и не умеющих
улыбаться. Она старалась - и ей это удавалось.
Уверенно держась на высоченных тоненьких каблучках, она подошла к краю
подиума, на котором помещалась
декорация, и, не глядя, протянула руку.
Тотчас же протянулась мужская рука, которая вежливо помогла ей сойти на
студийный пол.
- Спасибо, - сдержанно поблагодарила она.
- Царица Савская, - на ухо свистнул один оператор другому, - королева
Марго. Говорят, зараза и стерва - не
приведи господи!
- Зато ноги - блеск, - отреагировал коллега, известный ходок по дамской
части. - Такие бы ноги, да какой-нибудь
кысочке, а они аллигатору достались!..
Они проводили ее взглядами - прямая спина, короткие белые волосы,
сужавшиеся на длинной шее, маленькое ухо с
бриллиантовой гроздью, тонкий запах сложных духов.
Э-эх!..
Шубы, бриллианты и мужчины, да еще каждый день!... Вот это баба!..
Выйдя из студии, она первым делом включила телефон. Знала, что за час,
который была вне зоны приема, ее
наверняка разыскивали десять раз, а может, двадцать, а может, сорок, но
проверить автоответчик не успела - телефон
зазвонил.
- Инна, я вас провожу, - из-за спины начала было продюсерша, но та
ответила быстрой улыбкой и повернулась
спиной, что означало - подожди, не мешай.
Звонил муж, два месяца назад превратившийся в бывшего. То есть развели
их вчера, а два месяца назад он
решительно объявил ей, что "все кончено".
До этого он тоже говорил "кончено", но не уходил, а два месяца назад
ушел.
- Привет, - сказал он озабоченно, - ты где? В Москве?
- В Москве.
- Ах да! - спохватился он. - Только что по телевизору видел!
- Ну и как тебе программа?
- Я не стал смотреть, - с готовностью признался он, и она моментально
поняла, что телевизор был упомянут
специально ради того, чтобы сказать ей, что он "не стал смотреть" - переключил
на футбол.
- Ну и как тебе футбол?
- А? - переспросил бывший муж, немного растерявшись. - А, ничего. Все в
порядке. Слушай, Иннуль, а где мой
костюм? Ну, знаешь, с жилеткой? Что-то я его не могу найти, а Анька, зараза,
смылась.
"Зараза Анька" - домработница - смылась неспроста.
"Я его если увижу, Инна Васильевна, - чуть не плача сказала она, перед
тем как Инна уехала в "Останкино", - я ему
в рожу вцеплюсь! Вам же хуже будет. Отпустите меня, а?!"
Инна ее отпустила, и бывший муж собирал теперь свою часть "совместно
нажитого имущества" в полном
одиночестве.
Нелегко ему, бедняге, подумала Инна.
Всю жизнь за ним ухаживали - сначала мать с бабкой, потом первая жена,
потом она, Инна, а теперь вот "новая
счастливая семейная жизнь" подключилась. Но так как "новая счастливая" не могла
ухаживать за ним в Инниной квартире,
пришлось ему самому трудиться, и, как видно, от непосильного труда он уже
изнемог. Собирать вещи, когда ни разу за всю
жизнь не поинтересовался, где они лежат, - вот, черт побери, задача!..
Зато Инна все хорошо знала - про костюмы, май-юг, шорты, двухтомничек
Мандельштама, бритвенный прибор,
коробку с компакт-дисками - джаз, разумеется! - про два десятка шелковых
галстуков и пяток сложных концептуальных
фильмов Вуди Аллена и Питера Гринуэя.
Больше от мужа ничего не осталось.
"Давайте я все соберу и у двери поставлю, - с ненавистью предложила
Аня. - Он тут нам все перебуровит, если сам
собираться станет!"
Но Инна не желала облегчать его и без того веселую жизнь.
"Перебуровит - разберем", - мрачно ответила она домработнице и уехала
на съемки.
- Иннуль, где костюм?
- В гардеробе с правой стороны. За твоей зимней курткой, -
автоматически ответила она. Продюсерша за спиной
разговаривала с кем-то из группы, голос был недовольный.
- Куртку я уже упаковал, - радостно сообщил муж, - а костюм что-то...
Подожди, я сейчас посмотрю.
И она стала ждать. Он сказал: "Подожди, я посмотрю", - и она
послушалась. Как всегда. Не положила трубку, не
отключила телефон, не послала его к чертовой матери.
Ему нравилось, что она так от него зависит. Так слушается. Так
переживает.
В последнее время ему еще очень нравилось собственное положение -
умница, красавица, начальница,
интеллектуалка Инна умоляла его не уходить, "подумать", "попробовать еще раз",
обещала, что "все теперь будет подругому",
плакала, не спала, курила, даже подурнела, вот как убивалась!..
А он вовсю и от души играл - разочарованного мужа, задавленного
непониманием и неприятием "родной жены",
которой давно опостылел холодный семейный очаг, которая "пустилась во все
тяжкие", "растоптала", унизила, оскорбила,
собственноручно убила "большое светлое чувство" - и получила по заслугам! Он
ушел "к другой", которая понимает,
разделяет, у которой правильная "система ценностей", и вместе с этой "другой" и
ее подходящей системой он вволю
наслушается джаза и этнической музыки и с утра до ночи сможет декламировать из
Мандельштама - "другая" поймет!
Кларк Гейбл, черт возьми!..
Самое главное, что он и чувствовал себя почти Кларком Гейблом -
свободным, чувственным, раскрепощенным,
обожаемым женщинами, которые борются за него, и жена - блестящая, умная,
высокопоставленная! - проиграла?.. Он
выбрал "новую счастливую семейную жизнь", а старую затоптал в пыль, да еще
плюнул в самую середину.
- Нашел, - весело сказал он в трубке. Был уверен, что она все еще ждет,
и не ошибся. - Он же в мешке, а я так искал.
- Все, Виктор? - холодно спросила она. - Я еще в "Останкино", у меня...
дела.
- Ты когда приедешь?
- Не знаю. Не скоро.
- Приезжай, - позвал он. - Давай хоть простимся, как люди!
- Виктор, мы пытались, как люди, и у нас ничего не вышло.
- Это у тебя ничего не вышло. - Он ехидно засмеялся. - Я же тебе
говорил, чтобы ты перестала дергаться. Я тебе не
нужен, и ты мне не нужна.
- Ты мне нужен, - сквозь зубы сказала она.
Господи, почему она опять позволяет ему втягивать ее в этот нелепый,
нескончаемый, кошмарный разговор,
который они вели уже полгода!
Ему нравилось слегка подшучивать над ней, натягивать и ослаблять
веревку, в которую уже была просунута голова
повешенного - ее голова! И она могла точно сказать, когда именно понравилось:
когда он заявил, что "все кончено" - как в
кино! - а она зарыдала и стала умолять его остаться, и он остался,
снисходительный к ее слабостям, обрадованный ее
унижением, мужчина-победитель, можно даже сказать, орел-мужчина, в одну минуту
отряхнувший с ладоней прах
десятилетней совместной жизни.
- ...Приехала бы, - говорил он в трубку, - попили бы кофейку, я
"Божоле" привез. Посидели бы, Иннуль!
- Витя, если ты не знаешь, где твои вещи, Аня завтра все соберет. Я не
приеду.
- Ну, как хочешь. А ты где? Ах да, в Москве!.. Когда улетишь?
- Я не знаю пока. Я только прилетела.
- А что? Дела?
- Дела. Виктор, я больше не могу разговаривать.
- Да брось ты, - сказал он добродушно, - не страдай. На самом деле ты
сама во всем виновата. Помнишь, как я...
Но тут она не далась.
Ей некуда бежать - со всех сторон жала стальная клетка, а она была
зверем, которого прижимали к сетке, и кололи
ножами, и до крови били в ребра и зубы, и еще сапогом в беззащитный живот, но
почему-то все никак не убивали до конца
- оставляли забаву "на завтра", чтобы опять прийти и опять колоть, и так без
конца.
Но на этот раз она не далась.
- Пока, - попрощалась она стремительно. В желудке было холодно и
тяжело, как будто она наглоталась речных
камней. - Передавай привет нашей молодухе. Скажи, что я ей сочувствую. У нее
впереди много интересных и
занимательных открытий.
- Ты просто сука, - сказал муж равнодушно, и телефон замолчал.
Инна вытерла ладони о юбку и посмотрела - на ткани остались следы
пятерни.
- Инна Васильевна!..
- Да.
- Вы уже уходите? Генеральный просил непременно проводить вас к нему!
Он не знал, что вы у нас сегодня в
эфире, и просил прощения, что не встретил, и...
- У меня самолет, - соврала она, - через час. Я... и так опаздываю.
Привет Паше.
Пашей - Павлом Алексеевичем - звали генерального, и при мысли о том,
что она должна с ним встретиться, не
приведи господь - ужинать, разговаривать, слушать, камни в желудке пришли в
движение и полезли друг на друга.
Мой муж в моей квартире сейчас собирает вещи, чтобы уйти от меня
навсегда, а вы разговариваете со мной, словно
я нормальный человек, такой же, как вы все!
Его никогда больше не будет в ее жизни, а она - идиотка! - считала, что
с ней ничего такого ни за что не случится!
Она была почему-то уверена, что оба они слишком умны, чтобы вот так, ни с того
ни с сего, удариться в "новую счастливую
семейную жизнь" - все с тем же Мандельштамом, джазом и "Божоле", с которых
когда-то началась их "счастливая жизнь"!
Водитель все знал. Он возил ее последние семь лет: сначала - когда она
стала замом председателя скромной
телерадиокомпании, потом - когда перешла в пресс-секретари, и теперь - когда
руководила "средствами массовой
информации" огромного Сибирского края.
Он все знал. И все сделал по-своему.
Инна точно помнила, что ничего не говорила ему, когда садилась в
машину, и он ей ничего не говорил. И потом
ничего не говорила, когда, сгорбившись, покачивалась на заднем сиденье,
неотступно и тяжко думая о куртке, которую
муж, наверное, уже забрал и сунул в рюкзак, а ей так нравилась эта куртка, и
Виктор в ней тоже нравился. И еще думала о
том, что завтра ей возвращаться в Белоярск, а до этого запланирована встреча с
новым начальником из администрации
президента, и неплохо бы до нее посмотреть бумаги, которые она готовила. А потом
нужно попытаться надавить на
губернатора, который отродясь с прессой "не водился" и вообще отчасти не
понимал, кому она нужна, эта пресса, - и об этом
она тоже думала, и о десятке других важных и нужных дел, но все заслоняла
куртка, которую он забрал, и это значит - все,
конец, больше ничего не будет.
Она очнулась, когда поняла, что машина больше не едет. Почему-то вдруг
накатила такая усталость, как будто она
ворочала жернова на мельнице.
- Мы где? - Инна посмотрела в окно и не узнала. - Где мы, Осип
Савельич?
Водитель с таким диковинно-литературным именем глядел на нее из зеркала
заднего вида. Вид у него был
угрюмый. Не только именем, но и видом он походил на кулака и белобандита из
романа-эпопеи "Вечный зов".
- Ты бы, Инна Васильна, не убивалась так уж, - мрачно сказал он. -
Молодая, красивая, богатая, карьеру вон какую
сделала! Из-за какой-то... тьфу!.. мокрицы так себя изводить!..
Водитель был проверенный боевой товарищ, лучший друг, член семьи, он
имел право говорить все, что угодно, но
пользовался этим правом очень редко - даром что походил на кулака, а понимал
ситуацию, как любой придворный!
Инна молчала.
Он имел право говорить. Она имела право не слышать.
- Куда ты меня завез?
- Да никуда я тебя не завез! В пансионат завез! Я как услыхал, что
сегодня твой... Хулио Иглесиас нагрянет, я сразу
сестре позвонил, она директорствует тут. Нечего тебе сегодня домой ехать, здесь
переночуешь, она уж отдельную дачку для
тебя приготовила! Анька завтра с утра все там уберет, тогда поедешь, а сегодня -
погоди, побудь на дачке!..
- Ну ты даешь, Осип Савельич, - тихо сказала Инна, - или тебе с сестрой
надо увидеться?
- Вот еще, - оскорбился водитель, - я с ней и так в любой момент могу
увидеться!
- И убирать там ничего не нужно, - продолжала она, - не за покойником
ведь!
- Да лучше б он сдох!..
- Осип Савельич!
- Да ладно!..
- Осип Савельич, замолчи.
- Да молчу, молчу! Его бы, барана, к воротам привязать и гонять
хворостиной, пока...
- Осип Савельич!
- В Москву обратно не повезу! Хочешь, сама за руль садись и езжай, а я
не повезу! Что ты там станешь делать?
Опять всю ночь пустырник трескать?!
- Ну тебя, Осип Савельич, - устало сказала Инна, - от твоей заботы с
ума можно сойти.
И выбралась из машины.
Небольшой подъезд был освещен теплым светом - куски его лежали на
желтых листьях, густо засыпавших газон, и
пахло осенью, травой, чуть-чуть дымом и близкой рекой, как в детстве.
Из яркого тепла навстречу уже бежала женщина, очевидно, та самая
сестра-директриса, нисколько не похожая на
своего брата, легкая, маленькая, коротко стриженная. Добежав, она сразу
захлопотала, заулыбалась, повела Инну куда-то за
угол, по белой плиточной дорожке, к высокому, как теремок, строеньицу,
темневшему на фоне леса.
Строеньице оказалось дачкой "на одного" с гостиной, светелкой и
деревянным балконом. И сауна в теремке
имеется, похвасталась директриса, и ванна-джакузи, и плоский телевизор на
круглых металлических стойках, и занавески в
кружевцах и атласных лентах - все как следует.
- Ужин сюда подам, и сауну уже включили, погреетесь. Фрукты вон, в
вазоне. - Инна оглянулась - и вправду
"вазон". - Отдохнете, а утречком поедете. Вам у нас понравится, Инна Васильевна!
Я Осипу уж сто раз говорила - привози,
привози к нам, а он только сегодня сподобился! Халатик в гардеробе. Вещи
погладить?
Инна засмеялась:
- Нет. Спасибо. Все равно утром придется домой заезжать.
Женщина тоже улыбнулась озабоченной улыбкой хорошей хозяйки.
- На ужин что подать - мясо, рыбу? Осетрина, семга, лосось, треска,
форель? Говядина, свинина, шашлык,
цыплята?..
Есть Инне совсем не хотелось. Ей уже полгода не хотелось есть - с тех
пор как Виктор сообщил, что она
"растоптала", а он "принял решение".
- Рыбу, - сказала она, потому что понимала, что женщина не отстанет.
- Рыбку на закуску? А на горячее цыпленка, у нас повар-грузин, так
готовит, так готовит, что к нам специально
едут, чтобы у него покушать! Цыпленка, да, Инна Васильевна?
Она вздохнула:
- Да. Спасибо.
- Ну, вы располагайтесь. Телефончик, если что потребуется, вон, на
столике, а я побегу... потороплю ужин.
Располагайтесь, отдыхайте, Инна Васильна, голубушка вы наша!..
Очевидно, не в меру болтливый Осип ввел в курс дела всю свою семью.
Ну и ладно. Все равно уже ничего не изменишь.
Прямо на середину ковра, устилавшего пол в спальне, она стряхнула
голубой костюм, часы, колготки и украшения
и в одном белье пошла в ванную, открыла все краны, разделась и долго
рассматривала себя в зеркале.
Белая кожа, сильные ноги, грудь в полном порядке. Она рассматривала
себя, как будто чье-то изображение,
выискивала изъяны и недостатки, но их было мало, даже на ее собственный взгляд,
мало, - чего ему не хватало?!.
Обозлившись, что опять думает о том же, она надела халат, потрогала
воду, мерно и сильно бившую в громадную
ванну, затянула пояс и вышла в гостиную. По всем каналам почти одновременно
начинались новости, и ей нужно было
посмотреть хоть какие-нибудь, неважно какие. Комментарии она никогда не слушала
- они злили ее или смешили, в
зависимости от того, кто комментировал, - ей нужен только перечень событий.
Инна плюхнулась в диван, как в омут, подтянула ноги, зашарила по
низкому столику, на котором лежал пульт,
свалила на пол газеты, перегнулась через кожаные берега диванного омута, чтобы
их собрать, и прямо перед носом, на
цветастом персидском ковре вдруг увидела начищенные до блеска мужские ботинки.
Инна ничего не поняла и некоторое время просто смотрела на них, а когда
они зашевелились и двинулись,
перепугалась так, что рука, на которую она опиралась, подломилась, и она клюнула
носом ковер. Подол взметнулся, ноги
описали дугу, и диван-омут выплеснул ее прямо на пол, почти что на неизвестные
ботинки.
Она неловко перекатилась на корточки, вскочила и ринулась за толстую
подушечную спинку.
- Вы кто?!
- А вы кто?
- Как вы сюда попали?!
- А вы как?
От страха у нее взмокли спина и ладони.
Теремок стоит далеко, почти у самой кромки леса, и как позвать на
помощь, чтобы услышала охрана, она не знала -
ничего охрана не услышит, даже если она заорет во все горло, а пистолета или
ракетницы у нее нет!
- Вы... не тряситесь, - хладнокровно посоветовал мужик, - я не бандит и
не киллер.
- А вы... кто?
- Отдыхающий.
- А... почему вы отдыхаете... в моем коттедже?
- Нет. Это вы почему-то отдыхаете в моем. Или вы кто? Горничная?
Это было сказано таким тоном, что она моментально поняла - он ни на
секунду не принял ее за горничную, просто
дает возможность восстановить самообладание.
- Я не горничная.
- Почему-то я так и подумал, - пробормотал он.
Инна запахнула халат и выбралась из-за дивана.
Ладони по-прежнему были мокрыми. Как тогда, в студии, она вытерла их о
юбку.
- Я хочу позвонить, - быстро сказала она, - чтобы кто-нибудь пришел и
разобрался в ситуации.
- Звоните, - разрешил он.
На полированной поверхности стола стоял желтый допотопный телефон с
гербом - во всех высоких кабинетах были
такие - и списочек номеров, кто по какому: вахтер, монтер, администратор,
директор.
Косясь на мужика и с трудом попадая пальцем в круглые пластмассовые
дырки, она вызвала администратора, -
мужик рассматривал стены, словно на них были фрески Микеланджело.
- Сейчас придет, - сообщила Инна осторожно. - Как вы сюда попали?
- Мне сказали - коттедж, - он пожал плечами, - дали ключи. Обещали, что
чемодан сейчас принесут. Я пришел,
дверь открыта. Я только решил телевизор посмотреть, а тут... вы.
- А вы... кто?
- Ястребов Александр Петрович, - представился он так, будто сожалел,
что он Ястребов, а не Соловьев. - А вас я
знаю. Вы Инна Селиверстова. Большая шишка в Белоярске. Верно?
- Верно, - согласилась она.
Если он пришел ее убивать, почему не убивает?.. Почему рассматривает
стены?.. Почему ждет, когда прибежит
администратор, ведь она на самом деле его вызвала?!
На нем были темный костюм и светлая рубаха с распущенным галстуком -
ослабленный узел открывал
расстегнутую верхнюю пуговицу.
Он был не слишком высокий, плотный и темноволосый.
Ничего особенного. На нее он взглянул раза два и опять уставился на
стены - как будто стены в этой комнате были
самым интересным!
Администратор примчался, и все разъяснилось.
Уважаемый Александр Петрович ошибся. Его коттедж находился прямо за
коттеджем Инны Васильевны. У нас их
два. Видно, плохо объяснили. Простите, простите, Александр Петрович, и вы, Инна
Васильевна!..
Следом за администратором примчалась и директриса, и все объяснения
начались по новой, и извинения были
принесены и приняты, и от суматохи и бестолковости у Инны вдруг заболело где-то
внутри головы, и она, словно разом
выключенная из общей суматохи, пошла к дивану, села и пристроила голову на
спинку.
Александр Петрович Ястребов внимательно посмотрел на нее и как-то в два
счета выпроводил директрису и
администратора, а сам не ушел.
- Вы... больны?
- Я вчера развелась с мужем, - неизвестно зачем тускло ответила она, -
мы прожили вместе десять лет.
- А зачем вы с ним... развелись? Большая любовь нагрянула?
Она улыбнулась резиновой улыбкой и разлепила веки.
- Не я с ним. Он со мной. К нему любовь нагрянула.
- Как же вы проморгали?
- Что?
- Его большую любовь.
- Я работала. - Внезапно собеседник стал ее раздражать. - Мне было
некогда. Я была уверена, что... меня это
никогда не коснется.
- Ну конечно.
- Что - конечно?
- Вам некогда. У него любовь. Все правильно.
- А вы откуда знаете, правильно или нет?!
- Все оттуда же, Инна Васильевна, откуда и вы. Мне было некогда, и к
моей жене нагрянула большая любовь.
Инна внезапно почувствовала жгучий интерес. Такой, что даже головная
боль полыхнула напоследок и сгорела.
- Вы... развелись?
- Развелся.
- А... дети?
- Сын. Он со мной, слава богу.
- Ваша жена вам его отдала?!
- Отдала. У нее любовь, новая семья. Новые дети. Старые дети не нужны.
Надоели.
- А... давно вы развелись?
- Шесть лет назад.
- А я только вчера, - пожаловалась Инна. - Говорят, ч
...Закладка в соц.сетях
