Жанр: Электронное издание
queenrul
... он, - вы не знаете, что случилось с Мухиным?
Она посмотрела ему в лицо ледяными голубыми глазами.
- Он застрелился ночью в своем кабинете.
- Нет, - мягко сказал он, - вы не знаете, кто его убил? Никаких слухов
до вас не доходило?
- Почему именно до меня?
- Потому что именно вы знаете всех журналистов.
- При чем тут журналисты?
- При том, что журналисты всегда знают все.
- Может быть, журналисты и в курсе дела, а я ничего такого не знаю,
Александр Петрович.
- Очень жаль, Инна Васильевна.
- Мне тоже очень жаль.
Вот тут, на том, что ей "очень жаль", он взял ее за локти, притянул к
себе и поцеловал - не зря же он выдержал всю
эту бессмыслицу, черт побери!
Ледяная корка словно лопнула, осыпалась колкими брызгами, и там, куда
они попали, кожа зажглась и сильно
натянулась. Удивительные глаза оказались совсем рядом, и вовсе не было в них
снежной енисейской равнины, а только
жаркое июльское небо.
Она обняла его так, что лопатками он почувствовал ее кулачки, сжавшие
свитер, и выяснилось: то, что
представлялось и вспоминалось ему, - чепуха, неправда по сравнению с ней,
настоящей.
У него вдруг сильно закружилась голова, и он шагнул назад и привалился
к стене, чтобы не упасть.
Он все время думал, что не должен ее отпускать. Как только отпустит, то
придет в себя и все кончится. Останутся
неловкость, стыд, и только один выход - вон в ту дверь, а оттуда в енисейскую
метель, начавшуюся в этом году так
неожиданно рано.
Да. Неожиданно. И, кажется, слишком рано.
Кулаки разжались, и она сунула ладони ему под свитер.
- Ты должен меня отпустить, - прошептала она ему в ухо, чувствуя, как
он пахнет - одеколоном и сигаретами.
Оказывается, она забыла его запах, а теперь вдруг узнала, как волчица.
Он кивнул, прислушиваясь только к ее рукам, которые трогали его спину,
и позвоночник словно вздыбился.
- Слышишь?
- Что?..
- Отпусти меня.
- Конечно.
И опять поцеловал. Голова все кружилась, и хотелось закрыть глаза, и он
закрыл их.
Она была намного меньше его, и это он тоже позабыл, и теперь ему
казалось, что все было вечность назад, а
длилось - миг.
Куртка упала на кошку Джину. Джина выбралась из-под нее, унизительно
пятясь, рассерженная, хвост трубой.
Никто не обратил на нее внимания.
- Что теперь делать? - спросила Инна и щекой прижалась к его шее, к
тому месту, где дрожала надутая от
напряжения жила. - Ну вот что нам теперь делать?!
Он точно знал, что они теперь должны делать, и не понимал, почему она
не знает.
Это же так просто. Проще и быть не может!
Второй этаж с ее спальней был слишком далеко, не добраться, и они
остались на первом, в гостиной, где полчаса
назад она увидела его в новостях и с ужасом поняла, что он где-то совсем близко,
может, сегодня она была рядом с ним, и
не заметила, и не узнала...
В гостиной стоял неудобный угловой диван, узкий и тщедушный, который
подозрительно икал каждый раз, когда
они пытались как-то по нему перемещаться. И вся казенная обстановка этого дома
казалась чужой, словно надуманной, как
будто кино снимали - про страсть, которая "внезапно скрутила", - и Инка все
время помнила об этом.
В его зрачках плавали огоньки "трехламповой" люстры, и от огоньков
глаза казались очень черными, страшными,
долго смотреть в них она не могла.
Ты даже не понимаешь, что подошел слишком близко ко мне. Так близко,
как только возможно.
Я сама строила свои баррикады и потому отлично знаю, какой они высоты и
ширины, а ты перемахнул их, даже не
заметив, и меня это пугает, а ты не понимаешь. Что ты можешь понять,
обыкновенный земной мужчина, который,
оказавшись на грани, уже не думает, не анализирует, не боится и у которого цель
- только вперед! Я-то все время знаю, что
мы не можем, не должны, что у нас все равно никогда и ничего не будет, а ты в
этот момент знаешь только одно - простое,
ясное, обжигающее, невозможное, - и тебе кажется, что ты непременно умрешь, если
не доберешься до своей цели. А
добравшись, ты осознаешь то же, что и я, - что мы не можем, не должны, что
ничего и никогда не будет.
Тогда ты был мне необходим, потому что спасал от несправедливости мира,
и возвращал меня обратно, и говорил
мне: ты красивая, лучшая, и я непременно умру, если не получу немедленно -
именно тебя.
Сейчас ты мне нужен совсем по-другому, потому что, оказывается, я все
время думала о тебе, каждую секунду
помнила, какой ты и какая я - с тобой. Сейчас ты мне нужен не от отчаяния и
горя, а именно потому, что это ты, такой,
каким я тебя узнала в самый первый раз.
И ничего этого ты не понимаешь, и я не стану тебе объяснять, потому что
ты и так сокрушил все линии моей
обороны, и я не пущу тебя ближе, чем ты уже есть, и я справлюсь с собой, когда
окажется, что никогда не смогу получить
тебя так, как мне бы хотелось.
Ведь я и сама не знаю, как мне бы хотелось...
Он шел напролом, и в этом она тоже узнавала его и радовалась тому, что
узнает, а потом перестала думать - совсем.
Он делал с ней все, что хотел, и даже рычал оттого, что все это было
как надо - просто замечательно. Он вовсе не
был лихим и многоопытным любовником, что бы там ни писали про него газеты, а они
чего только про него не писали, -
обыкновенный, стесняющийся, не слишком уверенный в себе человек.
В тот первый раз он ничего не боялся - отказа или неловкости, из-за
того, что они почти не знакомы. Он часто
видел ее в репортажах и на вечеринках, так что ему казалось, он давно и хорошо
ее знает, и его отношение можно было
выразить примерно так: слишком умна, слишком красива, ну ее к шутам!..
Инстинктивно он знал, что такие женщины
редки и опасны, что именно такие порабощают, парализуют и губят тех, кто слабее,
- а слабее все.
Кто там?.. Клеопатра, кажется, как раз из таких, очень редких, очень
опасных.
Потом он обо всем забыл - потому что она была бледненькой,
расстроенной, ела, как маленькая девочка, задумчиво
и равнодушно, рассказала про мужа - он и предположить не мог, что у Клеопатры
может иметься муж! - а потом зарыдала
из-за того, что у нее остыла ванна, и он почувствовал себя намного сильнее, чем
она. Сильнее, увереннее, старше - в конце
концов, у него когда-то тоже была жена, и он тоже печалился, когда разводился, и
хотел, чтобы все осталось как было, а
петом долго привыкал к одиночеству и объяснял сыну какую-то ерунду не своим,
педагогическим голосом, а сын, подумав,
сказал: "Все ясно, пап. Просто вам не надо было жениться. Зачем? Одна морока!"
И вправду морока, подумал он тогда. Прав его ребенок.
В первый раз он был утешителем и думать забыл про "Клеопатру".
Теперь все повторялось - так и не так. Ее не надо было утешать, и вряд
ли он решился бы на что-нибудь, если бы
застал ее в том самом черном костюме, в котором она была на приеме, и с черными
жемчужинами в ушах. Бриллианты
вокруг жемчужин разбрызгивали холодный и острый свет, и он вдруг подумал, что
она похожа на эти жемчужины с
бриллиантами - свет был ледяной и яркий, синие и белые искры, а в середине
матовая глубокая чернота. В джинсах и
свитере она казалась странно молодой, невысокой, ладной - каждый раз что-то
смещалось в голове, когда она проходила
слишком близко от него, доставая чашки и встряхивая дурацкий кофе в дурацкой
турке. Он помнил ее загорелую грудь в
фестонах и волнах очень дорогого белья, знал, какая она на ощупь, помнил, как
тяжеловесно помещается у него в ладони - и
в затылке начинало сильно и равномерно стучать, а Инна всего лишь наливала ему
кофе, черт бы его побрал!.. У него не
было никаких шансов уйти "просто так" уже тогда, когда он только принял решение
пойти к ней "поговорить"!
И еще он все время помнил о противоборствующих группировках, о
сибирских реках и Лимпопо, и думал так:
больше ничего не будет.
У сына Ясира Арафата и дочери Беньямина Нита-ньяху шансов обрести друг
друга больше, чем у Инны
Селиверстовой и Александра Ястребова, хотя последние и не разделены рекой
Иордан.
Они разделены политикой, а это значительно хуже.
И оттого, что в их разъединении была бесповоротная неизбежность,
соединение оказалось слишком серьезным,
болезненным, значительным, и его не смог испортить даже подло икающий диван!..
Инна очнулась - словно из обморока выбралась, - потому что очень
замерзла. Она стала подтягивать ноги, вяло
недоумевая, что с ней такое случилось, как это она ухитрилась заснуть на диване
в гостиной, да еще голой, да еще без
одеяла, и поняла, что рядом с ней что-то большое, теплое и притягательное и об
это вполне можно греться, и она подсунула
под это холодные ноги, завозилась, устраиваясь, и вдруг это большое тоже
зашевелилось, двинулось, и оказалось, что она
смотрит прямо в черную дыру, без проблеска света, в ничто - в его черные и
страшные глаза.
Господи, все повторилось!.. Все повторилось, и даже не так, как было
тогда, в Москве, а - острее, жестче, сильнее, и
с этим теперь придется жить.
Она засуетилась, стала натягивать покрывало, и он чуть подвинулся,
чтобы она смогла натянуть.
- Замерзла? - спросил заботливо и прижал к себе поплотнее.
Если бы дело было в том, что она замерзла!
Одежда - мужнин свитер, свекровины носки и джинсы, ее собственные! -
была разбросана на ковре с розой
посередине.
Я ненавижу этот ковер. Я ненавижу розу кисельного цвета. Ужасно, что
мои вещи валяются на этом ковре.
- Как ты?.. - спросил ее любовник, и глупее и ненужнее этого вопроса
ничего придумать было нельзя.
- Все в порядке, - ответила она, соображая, как встать, чтобы он не
рассматривал ее. - Спасибо.
- Пожалуйста.
Он обнимал ее, и она обнимала его, и, наверное, в этот момент не было
людей столь же далеких друг от друга, как
они.
- Мне надо встать, - холодно сказала она, - ты отвернись, пожалуйста.
Он не стал отворачиваться - спасибо хоть на этом! Поднялся, подобрал с
кисельной розы свою одежду и ушел кудато.
Инна посмотрела ему в спину, не удержалась, - плотные ноги, тяжелые
руки, широкие кости.
Ее муж был высок, худощав, в меру строен и широкоплеч - не зря же
"новая счастливая" польстилась! - и Инна
всегда была уверена, что ей нравятся именно такие мужчины.
В этом смысле - она задумчиво оглядела помятый диван, который еще не
отошел от испытаний - все у них с
мужем было очень живенько, и где-то даже мило, и так же отличалось от только что
пережитого, как высадка на Луну
отличается от ее имитации в ванне с водой.
И с этим теперь придется жить!..
Она натянула свитер и джинсы прямо на голое тело и обнаружила его за
дверью, уже полностью одетого. Он
глубокомысленно рассматривал стены, как и тогда, в первый раз. Очевидно, ему
тоже было неловко.
Они прогнали с его куртки кошку Джину и попрощались с торопливым
облегчением.
Он сбежал с крыльца, и под фонарем она еще увидела его голову,
мелькнувшую на уровне высоких окон, а потом
он канул в метель, как будто его и не было.
Она постояла у окна, а потом пошла на кухню, где остался его запах -
табака и французского одеколона, -
решительно ополоснула его чашку и сунула на полку, чтобы не маячила перед
глазами, ни о чем не напоминала.
На столе лежали сигареты и зажигалка. Инна искоса на них посмотрела, ей
не хотелось брать это в руки.
Завтра уберет, а пока пусть так.
Она открыла воду в ванну, с брезгливостью кошки Джины отнесла в корзину
лифчик и трусики и опять посмотрела
в окно.
Конечно, его там не было. Странно было бы, если бы он продолжал там
стоять, но она почему-то была уверена, что
увидит его, и сильно расстроилась, когда не увидела.
Совсем ты, матушка, рехнулась, сказала она себе.
Горячая вода привела ее в чувство, и она долго лежала, ни о чем не
думая, отдыхая от всех сегодняшних
переживаний и потрясений.
Она была уверена, что ни за что не заснет этой ночью, и уснула, едва
только пристроила на подушку голову -
неподалеку от кота Тоника, который так за весь вечер и не спустился вниз, чтобы
посмотреть, что такое происходит в его
доме.
Ее разбудила горничная Аделаида Петровна, вернее, зычный голос, которым
она созывала котов к завтраку.
- Кысь-кысь-кысь, - надсаживалась Аделаида Петровна, - кысь-кысь!
Иннины кошки терпеть не могли, когда их звали "кысь-кысь", как какихнибудь
безымянных, и на призывы не
откликались. Они, конечно, снизойдут до завтрака, но только когда непонятливая
Аделаида, которая не догадывается
позвать их по имени, уберется из кухни.
Инна улыбнулась и с головой накрылась одеялом. Еще десять секунд.
Десять секунд тишины, и темноты, и покоя, а потом - утро, как прыжок в
холодную воду.
- Кысенька! - возликовала внизу Аделаида. - Иди, кысенька, я тебе рыбки
принесла! Кысь-кысь!..
Инна про себя досчитала секунды, далеко откинула одеяло - так, чтоб уж
не было пути назад, - и потащилась в
ванную, волоча за собой халат. Халат ехал по кисельной розе с тихим шуршанием.
На втором этаже кисельных роз тоже
хватало.
Спустя двадцать минут она уже была похожа на человека и даже успела
накрасить перед зеркалом правый глаз.
Полюбовавшись на наведенную красоту, она принялась за левый, вдруг вспомнила и
усмехнулась.
Однажды у нее брали интервью для какого-то дамского журнала - очень
солидного. Инна Селиверстова
предлагалась в разделе "Бизнес-леди", хорошо хоть не "Шесть основных правил
секса" или "Как убедить его жениться".
Очень молоденькая, очень ухоженная, очень душистая и пушистая девочка приехала с
утра к ней в офис на интервью.
Первым делом девочка выложила на стол перед Инниным носом связку автомобильных
ключей с символикой "Лексуса",
затем шикарно пристроила ножку на ножку, посверкала идеальной улыбкой,
долженствующей означать, что "мы, мол, тоже
не лаптем щи хлебаем, может, ты и большой начальник, зато мне двадцать два года
и любовник у меня - будь здоров!"
Инна дружила с журналистами, умела с ними общаться так, чтоб и нашим, и
вашим - и свои интересы соблюсти, и
их почесать за их острыми журналистскими ушами, а тут не устояла. Слишком велик
был соблазн, да и эдакое женское
взыграло. Через сорок минут пушистая и душистая убралась восвояси - к двери
задиком продвигалась, не смея повернуться
к Инне спиной, и ключи прибрала, которые вроде бы уже не сверкали так
победительно, и улыбка чуть-чуть полиняла.
Да и статья получилась - первый класс. Жаль, что ее нельзя было назвать
"Идиотка", ибо она уж заранее называлась
"Бизнес-леди", да еще из уважения к памяти Федора Михайловича. Согласно данному
опусу, Инна каждое утро делала
часовую гимнастику - хатха-йога, поза лотоса, стойка на голове, укрепление
внутреннего "дао", а может быть, "инь", а
может, и "ян", кто его знает. Затем на "Мерседесе" с охраной из пары-тройки
джипов, полных добрых молодцев, ехала
руководить. Поруководивши малость, отправлялась в бассейн и в тренажерный зал.
Немного спорта, потом еще немного
чаю из трав, затем совсем немного - хлеба из неочищенных злаков. Под вечер -
закрытый показ открытых мод, премьера в
"Современнике", ужин в "Метрополе". Затем - здоровый сон.
Про десять нерасчетных секунд с одеялом на голове, про ненакрашенный
глаз, про кошек, про "казенный дом", про
ночь с полузнакомым мужчиной, про ноги, сведенные ледяной судорогой от усталости
и каблуков, в статье не было ни
слова.
Ну и слава богу.
Инна докрасила глаз, будь он неладен, посмотрела оценивающе - ровно ли,
произвела необходимые буровые работы
в гардеробной и спустилась вниз "полностью готовая", как пишут в английских
романах.
- Инна Васильевна, - озабоченно застрекотала Аделаида, - я вот тут
списочек принесла, так вы взгляните, будьте
добреньки, все ли на месте.
- Какой списочек?.. - рассеянно спросила Инна.
На столе стояла кружка, из которой она всегда пила по утрам чай, а
рядом лежали сигареты и зажигалка Ястребова.
- Списочек вашего белья, - выпалила Аделаида, положила в кружку пакетик
и залила кипятком. - Все ли на месте.
Инна очнулась от созерцания сигарет и уставилась на горничную:
- Какой... списочек белья?
- Так вашего же! Вот тут у меня все записано. Глядите. - Зашелестели
тетрадные страницы, вынутые из кармана
форменного платья. На страницах стояли номера и какие-то иероглифы. - Вот.
Комплект бежевый "Лиз Шармель". Остался
в Москве. Комплект черный "Кристиан Диор"... отдан в стирку. Комплект
фисташковый...
- Я не понимаю, - остановила ее Инна. Она и вправду не понимала. - Что
за комплект? Кто остался в Москве?!
- Да боже ж мой, да комплект вашего белья. Бюстгалтэр и... трусики.
Первое слово было произнесено с известным шиком, а на втором Аделаида
стыдливо запнулась.
- Вы его в этот раз не привозили, оставили в Москве, стало быть. Вот и
пометочка у меня - "М", это значит в
Москве, а фисташковый, стало быть...
- Вы... переписываете мое белье?! Аделаида заморгала и свернула
"списочек".
- Так обязательно, - тараща от старательности и преданности глаза,
призналась она. - Так как же ж я тогда узнаю,
что где?! Вещи недешевые, за ними глаз да глаз, а вы то и дело в разъездах,
спросите с меня, а я и не знаю! Еще подумаете
чего, а у меня в списочке все по местам, все по номерам. Вот черный, к примеру,
тот раз в Москве остался, а этот раз
приехал. Комплект то есть. А фисташковый...
Инна захохотала так, что кошка Джина, решившая было сменить гнев на
милость, быстренько удалилась обратно в
коридор.
Аделаида неуверенно улыбнулась - кто их знает, хозяев этих, над чем
смеются, зачем смеются! Ответила бы сразу,
да и дело с концом, а то ведь не поймешь ничего, сейчас хохочет, а потом нагоняй
устроит!
- Инна Васильевна, вот списочек-то...
Инна приняла список, подержала перед глазами и вернула горничной.
- Все в порядке, спасибо вам большое. Просто я... как-то не ожидала, у
нас такой строгий учет и контроль... в этой
области.
- Да как же без него, без учета то есть, без него никак нельзя...
- А вторая горничная? Она тоже мое белье переписывает?
Аделаида аккуратно уложила "списочек" в карман и взялась за свои
тряпки.
- Какая вторая? Тут только я одна работаю, а никаких вторых у нас нету.
Обжегшись чаем, Инна со стуком поставила кружку на стол.
Аделаида, напевая что-то, поволокла в раковину цветок с подоконника.
Она очень любила цветы и то и дело их
мыла.
- Аделаида Петровна, а вчера... вас никто не замещал?
- Как - замещал?
- Кто работал вчера вместо вас?
Очевидно, что-то было у нее в голосе непривычное или даже пугающее,
потому что Аделаида перестала мыть
цветок, обернулась к Инне и уставилась на нее преданно.
- Так никто вместо меня не работал. Я и работала. А как же ж?..
В висках застучало. Инна взяла ястребовскую зажигалку и щелкнула. Потом
щелкнула еще раз.
- Я вчера пришла, - начала она медленно, - а вас не было...
- Так, конечно, не было! - перебила ее Аделаида и моргнула. - Так и не
могло быть, потому вы с утра поехали, меня
не дождавши. Вы же ж рано поехали. Я и машину вашу видела, когда к дому
подходила. Я убралася и ушла. А вы с
кладбища-то во сколько приехали? Уж вечерело, наверное.
Наверное, подумала Инна. Наверное, вечерело.
- Когда я приехала, в доме была горничная. Она сказала, что ее зовут
Наташа, она работает вместо вас, а у вас отгул.
Аделаида засмеялась - решила, что Инна шутит.
- Так нету никакой Наташи, и в отгулах я только летом хожу, когда мой в
деревню налаживается! А так что за
отгулы? У меня и отгулов-то никаких нету, потому я их летом...
Зажигалка шипела - газ шел, а пламени не было.
- Нет, подождите. Вы вчера работали?
- Работала, как же ж не работала?! - С утра, как обычно?
- Так с утра, конечно!
- И Наташа вместо вас не приходила? Аделаида покраснела:
- Инна Васильна, если у вас ко мне претензии какие, так вы мне сразу и
скажите, а то я не пойму что-то.
- Я сама не пойму, - призналась Инна. - Вы не волнуйтесь, Аделаида
Петровна.
- Так как же ж я могу не волноваться!..
- Аделаида Петровна, - громко сказала Инна. - Вы вчера ключи от дома
никому не давали?
Тут Аделаида пришла в полное смятение. Глаза налились слезами, и она
быстро утерла их той же тряпкой, что
мыла цветок.
- Я на своей работе, - забормотала она, - тридцать лет, как один день,
и никогда... нареканий или претензий каких...
В соцсоревновании побеждала, грамоту давали и путевку бесплатную, а так чтоб
претензий... В Крым путевку... и премии
регулярно...
Инна бросила зажигалку, подошла к всхлипывающей Аделаиде и взяла ее за
могучее плечо:
- Аделаида Петровна, душа вы моя, нет у меня к вам никаких претензий!
Но когда мы вчера приехали, в доме у нас
была какая-то девушка. Она сказала, что ее зовут Наташа и она вместо вас. Вот и
все. Я просто никак не могу понять, откуда
она взялась!
- Не давала я ключей, - бормотала Аделаида, несколько успокоенная
Инниным прикосновением, - и никогда, и
никому! У нас с этим знаете как строго! В семьдесят четвертом Рая Карпова ушла,
а в даче сантехник остался, наш же, из
хозяйственного управления, трубу делал. Она убралась да и пошла. Так ее назавтра
в кухню перевели да на партсобрании
пробрали. Как ты, мол, могла ключи, тебе доверенные, не сдать?! Это еще в старых
дачах было, давно. Уж она плакала,
плакала, говорит, Василь Макарыч остался тама, свой же! А ей парторг строго так:
ключи, мол, тебе дадены, ты за ними
полную ответственность несешь, а не Василь Макарыч...
- А Наташу, - перебила Инна, уже понимая, что произошло что-то
непонятное и тревожное, не зря она вчера так
испугалась этой незнакомой горничной, - Наташу вы знаете?
- Так нету у нас никакой Наташи! Галина Ивановна есть, Зоя, Марья
Петровна, Рая Карпова, Гая Торча с Ямала,
потом еще Вика, Люба, эти из молодых, а больше... все. Больше никого нету. Ну,
начальство. Валентина Васильна там, Иван
Иванович, еще Гриша...
- Гриша - это не то, - задумчиво сказала Инна, - совсем не то.
- Как не то?! - переполошилась Аделаида, - Гриша - наш лучший
сантехник! Ему слив поменять или трубу
привернуть ничего не...
Инна пожала ее локоть, на ощупь он был как ствол небольшого дерева.
- Гриша тут ни при чем, - успокоила она горничную. - Но кто-то же вчера
был у нас! И Осип ее видел! Кто она?
Откуда она взялась?
- Так надо у охраны спросить, - шмыгнув носом, посоветовала Аделаида. -
Тута чужих нету, свои только. И не
пускают никого. А вчера-то уж!.. Их со всего края нагнали, милиционеров этих!
Откудова чужие возьмутся?!
Инна помолчала. Аделаида права. Чужие здесь не ходят, это уж точно.
Но несуществующая Наташа откуда-то взялась, и мало этого, она чем-то
открьыа дверь, и вошла, и оставалась здесь
неизвестно сколько, пока не приехала Инна и не спугнула ее.
Что она делала в Иннином доме?! И сколько времени она это делала?! И
куда потом подевалась, в метель, без
пальто и шапки?!
Дыра в желудке начала стремительно увеличиваться, как будто выгрызая
куски слабых и беззащитных тканей.
Инну сильно затошнило, и ладони стали холодными и скользкими, как лягушачьи
лапы.
- Осип Савельич подъехал, - доложила Аделаида. В голосе звучало
сочувствие пополам с любопытством - вот
хозяйка какие гастроли дает, загляденье просто!
Инна кивнула и пошла по коридору, а Аделаида сзади закричала про
недопитый чай, но Инна только покачала
головой, схватила шубу и выскочила из дому, словно горничная гналась за ней по
пятам.
- Утро доброе, Инна Васильевна. Как спалось?
- Отлично, - процедила она, пробираясь внутрь теплого салона. Радио
бодро пело песню про любовь, привычно
пахло синтетикой кресел, свежими газетами и какой-то автомобильной парфюмерией.
Все как обычно. Все хорошо.
Осип захлопнул за ней дверь, протрусил на свое место и неторопливо
тронул "Вольво". Инна взялась за газеты -
чтобы все было как обычно. То есть хорошо.
Осип посматривал на нее в зеркало заднего вида, она притворялась, что
не замечает.
Ветер с Енисея унесся к своему Северному полюсу, и теперь по обе
стороны белой дороги лежали свежие сугробы,
наваленные снегоочистителем, и деревья, торчавшие из снеговых гор, казались
ниже.
Инна держала перед глазами газету и смотрела в окно.
Это как раз было необычно и не укрылось от внимания бдительного Осипа.
- Ты не заболела часом, Инна Васильна?
- Нет.
- Температура, может?
- Нет.
- Снотворное пила?
- Нет.
- А может...
- Отстань от меня, Осип Савельич, - попросила Инна с досадой.
- А чего с тобой такое?
- Со мной ничего такого. Мне надо подумать.
- Ну, думай, думай, - разрешил Осип. - Говорят, какой-то новый ферт в
край явился. Ястребов фамилия его.
Говорят, он тоже будет того... на выборах выбираться.
- Кто говорит?
- Так ребята, водители. А Ястребов этот пришлый, не наш. У него все
свое - и водители, и машины. Не из
администрации он то есть.
- Понятно.
Инна посмотрела в широкий водительский затылок. Значит, о смерти Любови
Ивановны еще ничего не известно.
Если бы было известно, это стало бы новостью номер одни, а не приезд "нового
ферта", у которого "все свое".
Господи, помоги мне!..
Перед зданием администрации машин было мало - рано еще для
"государственных мужей и жен", их час еще не
грянул, - и Осип шикарно остановился перед самым подъездом.
- В машине ждать?
- Иди в приемную, Осип Савельпч. Я пока никуда не собираюсь.
На часах было ровно девять, когда Инна вошла в приемную Якушева. По
причине раннего часа обе двери в кабинет
были распахнуты настежь, помощника не видно, и телефоны расслабленно дремали.
- Можно?..
- Входи, Инна Васильевна. Доброе утро.
- Здравствуйте, Сергей Ильич.
Кабинет был большой, заставленный казенной "государственной" мебелью.
Коричневый паркет застлан
"государственным" ковром, на столе зеленая лампа, на стене портрет президента,
на окнах желтые шторы.
Якушева не было видно, зато из "комнаты отдыха" слышалась какая-то
приглушенная возня.
- Чай будешь пить, а, Инна Васильевна?..
Ей не хотелось чаю, больше того, она была уверена, что весь выпитый чай
непременно выльется сквозь дыру в
желудке, но она поблагодарила его и согласилась. Порядок есть порядок.
Якушев появился на пороге - без п
...Закладка в соц.сетях
