Жанр: Электронное издание
queenrul
...то мужчины
переживают все это легче.
Он пожал плечами:
- Не знаю.
Принесли ужин - гору сказочной еды, бутылку в серебряном ведерке, белые
свечи, две штуки, два бокала - вот до
чего догадлива и услужлива оказалась директриса! - небольшой тазик с пирожками,
вазочку с клубникой, и еще что-то
такое, и еще что-то эдакое.
- Вот видите, - сказала Инна уныло, - придется вам со мной романтически
ужинать. Хотите?
Он мельком глянул на нее.
- Есть хочу, - объявил решительно, - романтически ужинать - нет.
- Все равно придется романтически. Куда же мы свечи денем и шампанское?
- Это точно, - согласился он, - девать некуда. Вы курите?
- Нет, - призналась Инна.
- Значит, нет зажигалки?
Она пожала плечами - у нее не было зажигалки. Тогда он вытащил из
кресла свое пальто и долго рылся в карманах,
то в одном, то в другом, потом опять в первом, и наконец нашел.
Он зажег свечи, некоторое время полюбовался на них - в темных зрачках
плеснулось золотистое пламя, - потом
отчего-то поморщился и посмотрел на нее.
- Может, потушим?
- Ну нет, - сказала она решительно, - не станем. Все, Александр
Петрович. Хватит политес разводить. Снимайте
ваш пиджак, и давайте поедим. Поздно уже.
Романтический ужин и вправду не получился - несмотря на свечи,
серебряное ведерко и льняную белоснежность
скатерти. Они быстро ели и думали каждый о своем.
Несколько раз она на него взглянула - он просто ел и явно не был
озабочен, какое впечатление производит. Когда
она посмотрела в очередной раз, они встретились глазами, и ей стало неловко -
заметил, все ее рассматривания заметил,
только виду не подал!..
Он глотнул вина, как воды, и спросил без всякого интереса:
- Вы в команде Мухина работаете?
- Да.
- Давно?
- Год.
- А до этого где работали?
- На телевидении. В Москве.
- Из Москвы в Сибирь?! Эк вас угораздило!..
- Работа такая.
- Белоярск - город сложный. Один алюминиевый комбинат чего стоит.
- Вы там были?
- Инна Васильевна, я читаю газеты. Про алюминиевые войны только ленивый
не написал.
Она улыбнулась:
- Это точно.
Девяносто процентов того, что на-гора выдавала пресса, Инна придумывала
сама. Нет, не писала, а именно
придумывала. И про войны, и про "хороших и плохих" парней, и про директоров
заводов, и "хозяев города".
Это была ее собственная война, почти карманная.
Кто-то воюет, стреляя из "Калашникова". Кто-то воюет, придумывая
сюжеты.
- А как вы из Москвы попали в команду Мухина?
- Это долгая история, Александр Петрович. Мухин - умный человек и умеет
ценить преданных людей, а я однажды
ему помогла.
- Вы помогли губернатору края?!
- Ну да. И он предложил мне работу. Я согласилась.
Тут она вспомнила про джакузи, в которую вода как пить дать налилась
два часа назад, и кинулась в ванную,
некрасиво подхватив полы длиннющего халата и чуть не свалив со столика свой
бокал.
Ванна оказалась умнее Инны - она налилась до какой-то там отметки и
автоматически отключила воду.
Вода уже остыла, сидеть в ней было нельзя.
И тут ей так жалко стало себя, своей жизни, которая кончилась сегодня,
когда Виктор вытащил из их общего
гардероба свою куртку, и этой горячей воды, в которой ей не удалось посидеть, и
ужина, который пришлось делить с
незнакомым человеком, и этого вечера, когда по-хорошему следовало бы выть и
кататься по полу, а она почему-то ведет
светские, никому не интересные беседы, что, присев на краешек ванны, она вдруг
заплакала - громко, навзрыд.
Она рыдала довольно долго - никто не шел из гостиной утешать ее, видно,
гость опять принялся рассматривать
стены и очень увлекся этим занятием.
Потом она открыла золотую пробку, и вода стала с шумом уходить из ванны
- Инна почему-то была уверена, что
так же, в канализацию, утечет ее жизнь, вся, до капли, и больше уж ничего не
останется.
Потом она перестала рыдать - когда в ванне не осталось больше воды, -
поднялась, не глядя вытерла лицо и побрела
в гостиную, уверенная, что Александр Петрович, как человек деликатный, давно уже
покинул ее "приют".
"Он покинул гостеприимный приют" - так писали в романах про герцогов и
графов. Гостеприимный приют, как
правило, помещался в замке, а сам герцог или граф помещался верхом на лошади, а
вокруг бушевала метель...
Додумать до конца она не успела, потому что Александр Петрович, вовсе
не покинувший "приют", появился
откуда-то сбоку, взял ее за руку, повернул к себе, посмотрел внимательно и даже
как будто сердито, а потом поцеловал, и
целовал ее долго и со вкусом. От изумления она даже слегка пискнула - никто не
целовал ее уже лет сто или двести, - но он
не обратил на ее писк никакого внимания.
Очень быстро они оказались на диване в гостиной, а потом в светелке, на
пышнотелой кровати, а потом в джакузи,
куда заново налилась вода, а потом опять на диване.
Почти никаких слов. Только одно огромное чувственное изумление - такое
огромное, что оно нигде не помещалось,
лезло наружу, словно таращилось на них.
Что это за мужик?!. Откуда он взялся?!. Что она делает с ним на диване
в гостиной?!
Десять лет она была "верной женой" - и на второй день после развода
угодила в постель с незнакомым человеком, о
котором ничего не знает, кроме того, что зовут его Александр Петрович, и еще
того, что он тоже когда-то там развелся!..
Десять лет она не знала никаких мужчин, кроме собственного мужа,
который вчера... нет, сегодня забрал из ее
гардероба свои вещи. Десять лет не знала, а теперь оголтело занимается любовью
на казенном диване - и даже толком не
понимает, с кем!
Они уснули очень поздно - или слишком рано - поперек пышнотелой
кровати, потому что ни у нее, ни у него не
было сил переползти и лечь нормально.
Ей показалось, что она совсем не спала, - только что в последний раз он
отпустил ее, поцеловав напоследок, - но
что-то свербело в ухе, и она с трудом разлепила веки и поняла, что за окнами
утро, что ее любовник крепко спит, свесив до
ковра волосатую смуглую руку, а у нее в сумке звонит телефон.
Кое-как она поднялась, и, шатаясь, пошла искать сумку, и долго искала,
тихо и жалобно ругаясь себе под нос, и
наконец нашла.
- Да.
Ее собственный голос был хриплым и низким - голос женщины, которая всю
ночь напролет занималась преступной
любовью.
- Инна Васильна, ты?
- Да. Кто это?
- Ты в Москве?
- Да. Кто это?!
- Это Якушев. - Так звали первого зама губернатора. - Прилетай, у нас
беда. Мухина убили. Сегодня ночью.
Похороны губернатора, как все официальные похороны, прошли с фальшивой
помпезностью и показались Инне
очень холодными - под стать наступившей в Белоярске зиме.
В Москве стояла золотая осень - синее небо, чистый холодный воздух,
ветки деревьев, словно нарисованные тушью
на красном и желтом, бульвары, заваленные листьями. По утрам под ногами вкусно
хрустел ледок, а днем почти
пригревало, и казалось, что до зимы далеко-далеко.
Зима оказалась намного ближе к Белоярску, чем к Москве, - ветер с
Енисея был ледяным и острым, взметывал
вчерашний снег, лез под шубы и темные очки, надетые не от солнца, а для того,
чтобы вездесущие камеры не снимали глаза.
Руки у Инны совсем заледенели в тонких перчатках, и пришлось сунуть их
в карманы. Деревянные и
бесчувственные от холода пальцы нащупали что-то твердое, и она долго не могла
сообразить, что там такое. Почему-то это
казалось страшно важным, и она чуть успокоилась, поняв, что это зажигалка.
Зажигалка. Ничего особенного.
Откуда она там взялась?..
Городское кладбище даже в "привилегированной" его части было унылым и
неуютным - все снег да снег, все кусты
да кусты, все гранит да гранит, да еще черный мрамор, и не разберешь, кто там
под ним - местные ли "братки",
устроившиеся здесь с наибольшим почетом, начальники высокого ранга, священники и
академики из "ссыльных".
От темных очков снег казался желтым, а низкое небо - фиолетовым.
Ухали трубы, мешали думать. Солдатики переминались с ноги на ногу,
мерзли в худых шинельках. Московская
траурная делегация, постно потупившая государственные головы, стояла вроде бы
среди толпы, а вроде бы и обособленно.
"Местные" все стремились туда, к ним поближе, и даже те, что стояли неподвижно,
- стремились, подсовывались, метали
взгляды.
Инна от них отвернулась.
Может, она и была слишком "чувствительной", как это называл верный Осип
Савельевич, но все же считала, что
похороны - не место для карьерных затей. Ну пусть хоть в присутствии мертвых, ну
хоть на время живые позабудут про
"хлеб насущный", про "доходное место", про "начальничье око"! Все равно -
доходное у тебя место или нет - кончится все
кладбищенской тоской, снегом, вывороченной землей, присыпанной твердыми белыми
шариками, которые катятся и
катятся, сыплются в расхристанную яму, отчего-то казавшуюся Инне непристойной.
- Загрустила совсем, Инна Васильевна? Или замерзла?
Это Симоненко, отвечавший в области за сельское хозяйство. "Кадровый
работник" - так было написано в его
служебной характеристике. Инна не испытывала к "кадровым работникам" никакого
почтения. Или работник, или нет, а там
уж - кадровый, не кадровый - значения не имеет.
- Замерзла, Василий Иванович.
- Шубейка у тебя...
- Что?..
- Больно фасонистая. В Европах, что ль, прикупила?
Дает понять, что передачу "Единственный герой", в исполнении Гарика
Брюстера и ее собственном, видел и не
одобряет, поняла Инна. И черт с ним. Ее многие не одобряли, но так уж она
устроена, что по большей части ей было на это
наплевать. Людей, чьим мнением она по-настоящему дорожила, было немного,
остальных она не боялась и умело
использовала в своих целях - не торопясь, не сбиваясь с нужного тона, не
"переходя на личности", корректно, со
сверкающей ледяной улыбкой.
Никто не знал, как это трудно. Она одна.
Ветер взметнул полу шубы. Инна придержала ее рукой и улыбнулась
затвердевшими от холода и "траурности"
губами.
- Ну что, Василий Иванович? Король умер, да здравствует король?
- Это... в каком смысле?
То ли "кадровый работник" действительно был несколько тугодум, то ли
так специально притворялся, "из
интересу".
- Выборы назначили?
- Ты же знаешь, - буркнул он и боком повернулся к ледяному ветру, вновь
примчавшемуся с Енисея, - Власов
сроки предложил, теперь Хруст должен рассмотреть и утвердить.
Власов возглавлял краевой избирательный комитет, Хруст - местное
законодательное собрание.
- Пока обязанности Якушев исполняет.
- А Мазалев?
- Он в крае всего полтора года, а Якушев, считай, пять лет! Ты устав не
читала, что ли?
- Я не только читала, Василий Иванович, я его и писала!
- А чего тогда спрашиваешь? В уставе ясно сказано, кто в крае дольше
работает, тот и!..
- Тише, тише, Василий Иванович! Ты не распаляйся до времени.
"Кадровый работник" пару раз сопнул носом - недовольно. Все время она
его переигрывала, эта баба в европейской
шубенке. Он и понять не мог, как это получалось, но как-то так получалось, что
он - раз, и чувствовал, что она его опять
переиграла, хотя вроде ничего такого и не сказала.
- Начнется теперь смута, - пробормотал он себе под нос, отвечая
собственным мыслям "о бабе". - Выборы, то-се...
Понаедут всякие, без роду без племени, начнут народ баламутить...
- Король умер, - произнесла Инна негромко, - да здравствует король.
- Да что ты заладила все про короля-то этого!
- Я не про короля, Василий Иванович. Я про выборы.
- А выборы при чем?
Она не ответила, потому что гроб опустили, могилу засыпали и солдатики
быстро и как-то скомканно стали
стрелять из ружей - "отдавать последнюю дань". От грохота в небо взметнулась
стая галок и теперь, тоскливо крича, высоко
кружила над кладбищем.
- Как они теперь будут? - сама у себя спросила Инна.
- Кто?..
- Любовь Ивановна и Катя с Митей.
Симоненко помолчал немного.
- Да чего?.. Так же и будут. Митька как пил, так и будет пить, а Катька
в Питер укатит.
- Укатит... - повторила Инна. Дочь покойного Мухина держала мать под
руку, выражения лица за стеклами темных
очков разобрать было нельзя. Ее брат, желтый, дрожащий, как будто плохо вымытый,
прятал в карманах большие красные
руки, ежился и время от времени расправлял плечи и судорожно выпрямлялся.
Отец-губернатор только и делал, что прикрывал и защищал их - давал
работу, деньги, "подключал" связи,
употреблял влияние, а сыну еще нанимал врачей, шарлатанов, колдунов, все для
того, чтобы тот "завязал", "зашился",
"покончил с зельем", а тот все никак не мог ни завязать, ни покончить.
Теперь мимо осиротевшей губернаторской семьи по очереди проходили все
пришедшие "почтить" - сначала
московские, потом местные, - шептали, пожимали руки, делали утешающие и скорбные
лица, некоторые для правдоподобия
утирали сухие глаза, а вдова так и не подняла лица.
- Ну, и нам пора, - пробормотал рядом Симоненко, - ах ты, господи...
Он неловко обошел насыпанный холм земли, осыпая сухие жесткие комья. Ах
ты, господи...
Инна не стала ничего говорить: для нее покойный Мухин был просто
начальник - "медведь, бурбон, монстр", - не
самый лучший и не самый худший, бывали в ее жизни и похуже! Она лишь пожала
вдове руку и собиралась отойти и
несказанно удивилась, когда услышала тихий, какой-то бестелесный голос:
- Инночка...
Любовь Ивановна казалась неподвижной, дочь смотрела прямо перед собой,
у рта собрались раздраженные
складки, словно она сердилась на отца за то, что он так некстати умер. Сын
трясся рядом, дергал замерзшим носом.
Кто ее звал?..
Сзади уже вежливо теснили - поскорее "выразить сочувствие", дотерпеть
до конца процедуры, а потом забраться в
тепло машины, где уютно дремлет водитель, протянуть ледяные руки к решетке
отопителя, закурить и поехать туда, где уж
можно будет и "помянуть по русскому обычаю".
- Инночка...
Все-таки Любовь Ивановна, которая так и смотрела вниз - то ли под ноги,
то ли на могилу мужа.
- Любовь Ивановна?..
- Сегодня часов в десять приезжайте к нам.
Сзади напирали и лезли, как в очереди за стиральным порошком в
недалеком и радостном социалистическом
прошлом.
- Куда... мне приезжать, Любовь Ивановна?
- На городскую квартиру. На даче мы вряд ли... сможем поговорить.
О чем им говорить?! Даже при жизни Мухина они сказали друг другу едва
ли десяток слов. Инна никогда не
принадлежала к числу "друзей семьи", а Любовь Ивановна, по обычаю всех русских
"публичных жен", на передний план не
лезла, участия ни в чем не принимала, от модельеров и парикмахеров отказывалась
наотрез и, когда супруг звал ее на какоенибудь
судьбоносное протокольное мероприятие, отвечала неизменно: "Ты уж,
Анатолий Васильевич, там без меня. Что я
тебе? Связа одна!"
- Мама!.. - Это дочь Катя. Голос напряженный.
- В десять, Инночка. Я буду ждать.
- Я обязательно приеду, Любовь Ивановна.
Увязая каблуками в земле, она перебралась на другую сторону могильного
холма и спрятала нос в воротнике шубы.
Мех был мягкий и гладкий, и пахло от него хорошо - вчерашними духами и чуть-чуть
сигаретами.
Что она хочет мне сказать? Зачем я ей понадобилась, да еще в день
похорон, да еще вечером, да еще в городской
квартире, когда на даче будут "все" - московские гости с их ариями,
многочисленные родственники, малочисленные
друзья?..
До конца "траурного мероприятия" оставалось совсем немного, все
говорили почти что в полный голос, и все - о
делах, под конец перестал стесняться.
- Выборы через два месяца. Это, значит, когда? Ну да, получается в
конце декабря.
- Под самый Новый год, елки-палки!
- Так еще заксобрание должно утверждать...
- Хруст все утвердит, что надо. Ему тянуть интереса нет, он же сам
баллотироваться хочет.
- Ну и правильно. Самый верный кандидат.
- Надо, чтобы олигархи поддержали, а они пока что-то его не очень...
- Павел Иванович, а правда, что Адмиралов продал контрольный пакет
"БелУголь"?
- Говорят, что продал, а там... не знаю.
- А в "Коммерсанте" вчера статья была...
- Ваш "Коммерсант", пожалуй, набрешет!..
- А эти небось знают!
- Коку же и знать, как не им.
- Кого еще президент поддержит...
- Хруста он поддерживает.
- Да про эту поддержку сам Хруст и толкует, а как на самом деле, никто
не знает.
- Кто же "БелУголь" перекупил?.. Появится тут у нас... новая фигура да
и выскочит в губернаторы!
- Никто никуда не выскочит, у нас край, а не цирк!
Инна отступила в снег, пропуская всю замерзшую и очень озабоченную
компанию.
- Инна Васильевна! Ты давно из Москвы?..
- Два дня. Как узнала, так сразу и прилетела.
- А... откуда узнала?
Это был очень важный вопрос, самый важный - кто кому звонил, кто кого
вызывал, кто от кого узнал.
Король умер, да здравствует король, все правильно.
Все претенденты, едва узнав, что престол освободился, кинулись собирать
и группировать вокруг себя "своих". Тех,
кто подставит спины и плечи, чтобы хозяин вскарабкался по ним на высокое и
теплое место, и утвердился на нем, и
окопался, и настроил укреплений и дотов, а потом, бог даст, распределил бы
вожделенные "доходные места" - в
соответствии с высотой и шириной подставленной спины или, напротив, вне
зависимости от размеров спины, зато в
соответствии с умением ее владельца убедить царя в несомненности своих заслуг.
Инне звонил Якушев - и.о. царя, самая сильная на сегодняшний похоронный
день шахматная фигура. Инна таким
образом оказывалась "в команде" первого претендента на трон и приобретала некий
особый статус. Статус пока не был, так
сказать, закреплен за ней официально, потому что с Якушевым по приезде она так и
не виделась - тот был слишком
озабочен смертью губернатора и ситуацией вокруг нее.
О смерти Мухина говорили шепотом и тревожно оглядываясь по сторонам -
странная смерть, непонятная,
волнующая.
Губернатор был найден мертвым в своем кабинете - с черной дыркой в
виске и пистолетом, валявшимся под правой
рукой, на красном "кремлевском" ковре. Якушев, позвонивший Инне в Москву,
сказал: "Убит". Прессе "скормили"
несчастный случай. Если бы пресса была московской, а не белоярской, так просто
от нее отвязаться ни за что не удалось бы.
Местная проглотила "несчастный случай и неосторожное обращение с оружием", и
было очевидно, что проглотила просто
так, от неожиданности. Московская пресса в игру еще не вступила, и Инна знала
совершенно точно, что грянет грандиозный
скандал, когда вступит.
К тому времени, когда Инна оказалась в Белоярске, версия, та самая,
которая для "внутреннего пользования", а не
для прессы, поменялась - самоубийство, вне всяких сомнений. И поза, и пистолет,
и время классическое - зыбкая грань
между ночью и утром, когда демоны выбираются из своей преисподней и, злобно
скалясь, начинают грызть и терзать
слабый человеческий мозг, подкидывать гадкие мысли и сооружать чудовищные
образы, спасение от которых - только
смерть. Уйти, не жить, не смотреть, кануть в небытие и беспамятство.
Слаб человек, слаб. О чем ты думал, Анатолий Васильевич, когда
приставлял к голове холодное, гладкое, страшное
дуло? Кто тебя под руку толкал? Что ж ты так... не устоял? Как ты мог?..
Инна скорбно кивала, соглашалась, теребила в кармане зажигалку - и не
верила в версию самоубийства.
Она мало знала Мухина, но и того, что знала, было достаточно, чтобы не
верить.
Он был "медведь, бурбон, монстр" - такой же кадровый работник, как
Симоненко, закаленный "партийным
аппаратом" и отобранный той системой для руководства той страной. Он был твердо
убежден, что все, что делает, - только
во благо, даже когда во вред, все равно "во благо".
Он не лез в крупный бизнес, не пытался прижать криминал, не удалял от
власти олигархов и не ссорился с
федеральной властью. Он был вполне удовлетворен положением, которое занимал, и
даже верил в то, что он на самом деле
губернатор - кортеж состоял по меньшей мере из четырех машин, мигалки заполошно
мигали, гаишники вытягивались
вслед по стойке "смирно", личный самолет с красным бархатным салоном исправно
возил его в Москву и обратно,
колхозники и колхозницы встречали с рушниками и караваями. В Кремле его тоже
принимали с почетом, без рушников и
караваев, правда, но вполне уважительно, и он, давая интервью, говорил,
намеренно и значительно окая, соблюдая
максимальную "близость к народу": "Когда губернаторская власть сильна, когда она
уважаема, тогда и порядок будет!"
За ним не было никакого бурного криминального прошлого, он не являлся
ставленником "промышленных
группировок", единственной серьезной его бедой был сын, не удавшийся во всех
отношениях.
- Ты на машине, Инна Васильевна, или подвезти тебя?
- На машине, спасибо.
Бессменный Осип, наверное, уже все газеты прочитал, все кроссворды
отгадал, всю музыку послушал, все прутья в
кладбищенской ограде сосчитал.
...Что покойный Мухин делал ночью в кабинете?! Он никогда не работал по
ночам! Он всегда говорил, что "после
девяти он не губернатор, а нормальный мужик", и бравировал, и гордился этим!
Модные штуки - работать, мол, работать и
работать - нисколько его не занимали. Он был слишком уверен в себе, чтобы
тратить на работу времени больше
"положенного".
...Откуда у него пистолет? Нет, конечно, он вполне мог купить его, или
получить в подарок, или найти на улице, но
все это невероятно, невероятно!.. Он не испытывал ни тяги, ни интереса к оружию
- в силу возраста и положения, которое
занимал довольно давно. Мальчики от политики, только что выскочившие ниоткуда и
гордившиеся своей "причастностью"
- пистолетами, джипами, мигалками, охранниками, тысячедолларовыми костюмами, -
изгонялись из его окружения
немедленно. То есть, разумеется, оставались на своих постах, но больше доступа к
губернатору не имели - чтобы не
раздражать батюшку.
...Почему он застрелился? Ничего такого не происходило - президент не
вызывал его на ковер, счетная палата не
проводила расследований. Правда, криминал воевал с криминалом, но так было
всегда. Выборов и тех не предвиделось в
ближайшее время, только через два с половиной года, и рано еще думать с
холодеющим сердцем - как там дальше?!
Что могло случиться, что заставило "медведя, бурбона и монстра" в
ночном кабинете приставить к виску холодное
дуло?! Почему именно сейчас?! Или узнал то-то такое, о чем во врачебном диагнозе
говорится - несовместимо с жизнью?
Что? От кого? Когда?
И - самое главное - ни вопросы, ни ответы не могли иметь к Инне
отношения. Не только непосредственного, но и
вообще никакого!.. Зачем так настойчиво прятала лицо Любовь Ивановна, зачем
звала ее к десяти на городскую квартиру?
Осип Савельич, завидев ее, выскочил из машины и распахнул дверь в
теплое и душистое нутро - она не любила в
салоне сигаретной вони, и водитель смолил свои "самокрутки" только на улице.
Стуча зубами, Инна пробралась на переднее
сиденье и повернула к себе вожделенную решетку отопителя. Оттуда ровно и сильно
дуло теплом, и она замерла, закрыв
глаза.
- Где это видано, чтоб на кладбище по три часа!.. Ишь, развлечение
какое выдумали - как будто не в последний
путь, а в армию провожают!
- Ладно тебе, Осип Савельич.
- Да ничего не ладно. Смотри, синяя вся! Может, выпьешь вот тут у
меня... один глоток. Для здоровья.
Инна открыла глаза и покосилась на своего "кулака и белобандита". Он
выудил из кармана плоскую металлическую
флягу и тыкал ею Инне в бок - переживал за ее здоровье. Угрюмая физиономия
выражала заботу пополам с досадой.
Старый друг. Боевой товарищ. Член семьи.
- Давай, Осип Савельич.
Осип проворно отвинтил крышечку, сунул фляжку Инне под нос, а сам опять
зашуровал в кармане, отодвинувшись
к самой двери.
Она глотнула теплой водки - изрядно. Не поперхнулась, но задышала ртом.
- На, закуси, закуси скорее!
В пергаментной бумажке лежали три толстых куска сальной от тепла
колбасы и залоснившийся кусок сыра. Инна
отщипнула сыр.
И водка, и колбаса с сыром были взяты на кладбище специально для нее, и
она умела оценить это. Осип никогда не
пил - ни за рулем, ни без руля. В молодости набаловался, хватит, - так это
называлось.
Она тоже о нем заботилась. В ресторанах всегда заказывалась и
упаковывалась отдельная порция, отправлялся
официант - специально для него. Она никогда не держала его "просто так", лишь бы
стоял, не вызывала без нужды, не
хамила ему и не помыкала им.
Вдвоем они были отличной командой, хоть Осип терпеть не мог ее мужа и
никогда и никуда его не возил.
- Найми ему такси, Инна Васильевна, - как-то сказал он в сердцах, - а у
меня машина того... сломалась.
Инна не стала уточнять, что случилось с машиной, которая только утром
исправно отвезла ее в Совет Федерации, и
Виктор поехал на такси.
Впрочем, когда через два часа ей опять понадобилось "выезжать", Осип
бодро доложил, что готов.
- А машина? - спросила она, для того чтобы прояснить все до конца. Она
терпеть не могла двусмысленных
положений. - Машина-то сломалась.
- Починилась, - буркнул помрачневший Осип, - как сломалась, так и
починилась.
И все стало ясно, и с тех пор Виктор только на такси и ездил - пока не
купил себе свою, отдельную машину, к
которой Осип даже не притронулся ни разу, все уклонялся под разными предлогами.
Инна правила игры приняла - хоть иногда водительская причастность к ее
личной, частной и всякой такой жизни
утомляла и раздражала.
За тонированным автомобильным стеклом, неслышно разговаривая и пряча в
шарфы покрасневшие носы, прошли
какие-то люди, совсем незнакомые. А потом знакомые, а следом опять незнакомые.
Мигалка на гаишной машине крутилась
как будто из последних сил, изнемогала от обилия начальства.
Инне и ее машине места в "траурном кортеже" не полагалось, не по
статусу ей было, а проситься в чью-то чужую
машину, "по статусу", она не стала.
Король умер, а который из королей будет здравствовать впредь, пока
непонятно. Можно ведь и не угадать,
ошибиться, а ей никак нельзя ошибаться.
Она хотела остаться на работе, нет, она должна остаться на работе! Она
должна сделать сумасшедшую карьеру - еще
более сумасшедшую, чем та, которая уже сде
...Закладка в соц.сетях
