Жанр: Электронное издание
Полякова ТАТЬЯНА
КАК БЫ НЕ ТАК!
У Марка Твена есть рассказ: забавная такая рождественская история - как один врач помог больному бродячему
псу. На следующий день пес вернулся к дому врача, но не один: привел с собой другого пса, тоже больного. Врач умилился
собачьей дружбе и второго пса тоже вылечил. Через день возле дома сидели уже три собачки: врач больше не умилялся, но
лечил. Так продолжалось довольно долго: собаки все прибывали, а врач тихо сатанел. В один прекрасный день он взял
ружье и перестрелял всю собачью компанию, явившуюся к дверям его дома. Мораль: доброе дело никогда не остается
безнаказанным.
Я вспомнила эту историю, потому что нечто подобное произошло со мной: я тоже имела глупость сделать доброе
дело. Строго говоря, это не было добрым делом в том смысле, которое обычно вкладывают в данное словосочетание:
вообще-то я выполняла свой долг, так мне тогда казалось. Мне и сейчас так кажется, несмотря да то, что последовало за
этим.
Я, как и герой Марка Твена, по профессии врач, хирург, работала в областной больнице. В ту ночь я уже давно
закончила дежурство, но домой не поехала. Обстоятельства сложились так, что пришлось задержаться, причем надолго.
Дежурство выдалось хлопотное, я едва стояла на ногах и мечтала о том, как приду домой, встану под теплый душ, а
потом завалюсь спать. На сутки, не меньше. Конечно, целые сутки мне ни за что не проспать, сплю я вообще мало, но
мысль об отдыхе в тот момент согревала душу.
Я выпила стакан крепкого чая и перевела взгляд на часы, они показывали половину седьмого.
- Кто-нибудь займется этими проклятыми часами? - нахмурившись, задала я вопрос, разумеется, риторический. В
ординаторской нас было трое: я, моя подруга Наташка, тоже врач, именно благодаря ей в ту ночь я все еще мыкалась в
больнице, и медбрат Володя, которого в отделении уже лет пять звали просто Брат.
- Батарейки летят, менять не успеваю, - ответил Володя. Мужчина он крупный, медлительный и веселый. - Были
часы механические, кому помешали? А эти... - он презрительно махнул рукой.
Пошарив на столе, под ворохом бумаг, я обнаружила свои часы, взглянула на циферблат и присвистнула:
- Пора отчаливать.
Наташка слабо шевельнулась в кресле.
- Может, поспишь часок здесь, а потом поедешь?
- Нет уж, - заявила я. - О спокойном сне в этом заведении мечтать не приходится, а добраться до родного жилья я
способна на автопилоте.
- Выспись как следует, - проявила заботу подружка, я согласно кивнула и направилась к двери. Наталья побрела за
мной.
- Ты в воскресенье за Панькова дежуришь, - сообщила она. - Помнишь? - Я вздохнула. Конечно, я помнила, как и
то, что сегодня пятница, точнее, уже суббота, потому отдохнуть, как задумала, опять не удастся.
Мы покинули отделение и через приемный покой вышли из больницы. Было темно, ветрено и оттого неприютно.
Наташка поежилась:
- Темень какая, хоть глаз выколи. Давай, до воскресенья...
Мы расцеловались, я направилась к стоянке, где была моя машина, а Наталья осталась возле освещенного подъезда,
ждать, когда я отъеду и махну рукой на прощание. Года три назад на этой самой стоянке пытались ограбить нашего
главврача, с тех пор весь персонал больницы испытывает обоснованные опасения, и мы привыкли провожать друг друга.
Сейчас здесь стояло всего три машины: мой "жигуленок", "Запорожец" медбрата и шикарная "Ауди" Вовки
Звягинцева из гинекологии. Поговаривали, что ему досталась богатая невеста. Везет же людям, мне вот достаются только
тяжелые больные.
Я отперла машину, в душе надеясь, что она заведется хотя бы с пятой попытки - аккумулятор давным-давно пора
менять. Но если я куплю новый, то в отпуск вряд ли уеду дальше Наташкиной Снегиревки, а мне хотелось на юг. Я
вздохнула, повернула ключ, мысленно канюча: будь человеком. Машина завелась с первого раза, я удивилась, а надо бы
насторожиться: с чего бы это коварной богине удачи проявлять обо мне такую заботу?
Я выехала со стоянки, махнула Наташке рукой в открытое окно, прикидывая, какую избрать дорогу. Дело в том, что
областная больница, в которой я работаю, расположена за чертой города в лесном массиве. Сюда можно добраться
рейсовыми автобусами и троллейбусом, но они ходят редко и как-то неохотно. Есть, правда, маршрутные такси, эти снуют
веселее. По шоссе до города километров пять, но существует еще дорога, через лес, напрямую. Она значительно короче, но и
несравненно хуже. То есть дорогой она зовется совершенно незаслуженно. Наташка именует ее ослиной тропой, имея в
виду меня, как единственного, с ее точки зрения, осла, способного гробить здесь свою машину. По-моему, никто другой из
персонала больницы проехать здесь даже не пытался. Подружка утверждает, что я принципиальный противник
проторенных дорог, это не так, но если есть шанс сократить путь, я всегда его использую.
Я притормозила на развилке, прикидывая, какую дорогу избрать сейчас. Короткая предпочтительней, но три дня
назад там образовалась здоровая лужа, понадобился бы катер, чтобы пересечь ее. Я с большим трудом смогла ее объехать:
на двух колесах вплотную к деревьям. Повторить этот маневр в темноте мне вряд ли удастся. С другой стороны, дни стоят
жаркие, и лужа могла обмелеть. Переключив фары на дальний свет, я свернула вправо и оказалась в лесу. Темень была
такая, что мороз по коже, несмотря на духоту.
Будет гроза, решила я, до конца открыв окно, и подумала о луже: после хорошего дождя здесь точно не проедешь.
Придется пользоваться шоссе, очень оживленным, с постом ГАИ в полукилометре от поворота к больнице. Местные
стражи порядка на дорогах хорошо меня знают, частенько останавливают за превышение скорости, правда, до сих пор ни
разу не оштрафовали: как-то, рассвирепев, я пообещала, что, если кто-нибудь из них попадет в мои руки, живым не
выпущу. Не знаю, действительно ли они восприняли мою угрозу всерьез, но с тех пор вредничать - вредничали, но
расходились мы всегда по-доброму. Наш человек мудр и помнит: все под Богом.
Однако лишний раз встречаться с ними особого желания не было, а потому дождь был бы весьма некстати, тем
более что, по моим приметам, если дождь, то сразу и холод, а я в отпуск собираюсь. Размышляя таким образом, я
высматривала лужу, она где-то посередине пути, то есть вот-вот появится. Я ехала не спеша, осторожно, и, честно говоря,
начала клевать носом, так что, если бы не лужа, я вряд ли бы его заметила. Но лужа беспокоила меня, и глаза я время от
времени продирала. В той луже я его и увидела.
Он лежал прямо посередине дороги, раскинув ноги и странно вывернув голову, точно, лежа на животе, пытался
увидеть небо. Одна рука прижата к ребрам, а другая откинута в сторону. Ладонь как раз оказалась в луже. В целом зрелище
мало приятное, но вполне обыденное. Недалеко отсюда свалка, где живут несколько бродяг, троих я знаю лично. Придется
либо возвращаться, либо оттаскивать этого типа в сторону. Я тяжко вздохнула и заглушила мотор. Не могу сказать, что
перспективы воодушевляли; вздохнув еще раз, я вышла из машины. Мысль об опасности даже не пришла мне в голову. Вопервых,
я не пуглива, во-вторых, ценных вещей не имею, и взять с меня нечего. Если кому-то придет охота позаимствовать
мою машину, так скажу прямо: не завидую я тому типу. Аккумулятор сдох, движок дымит, а задний мост устрашающе
воет. Иногда я всерьез надеюсь, что какой-нибудь псих на нее позарится, и я избавлюсь от проблем.
Когда я уже подходила к проклятой луже, меня внезапно охватило чувство близкой опасности, захотелось
вернуться в машину: в голову лез всякий бред о сексуальных маньяках, нападающих на одиноких женщин. Я тут же себя
одернула: маньяк должен быть очень большим оригиналом, поджидая одинокую женщину в месте, где никто не ходит и
очень немногие ездят. Я усмехнулась, пытаясь вернуть себе уверенность, но беспокойство не проходило, потому к бродяге я
приблизилась с осторожностью, не стала хватать за ноги и оттаскивать в сторону, а для начала оглядела его. Сразу же стало
ясно: бродягой он не был. Одет в хороший костюм, причем не просто хороший, а, насколько я могла судить при свете фар,
дорогой. На запястье часы, по виду золотые, а на пальце здоровый перстень с бриллиантом.
Я присвистнула и огляделась: машины нигде не видно. Но моим представлениям, граждане в дорогих костюмах и с
бриллиантами на пальцах по ночам пешком не бродят, а в лесу им и вовсе делать нечего. Наклонившись, я проверила пульс,
он едва прощупывался. Пьян мужчина не был, потому что запаха алкоголя я не чувствовала. Был другой, очень знакомый
запах, вызывающий смутную тревогу.
Чтобы валяться в луже, надо основательно упиться. Человек не был бродягой и не был пьян.
- Повезло, - сказала я самой себе, встала на колени и принялась его ощупывать. Убедившись, что переломов нет,
осторожно перевернула его на спину. Он застонал, веки дрогнули, а до меня дошло, что знакомый запах - это кровь.
Правая сторона лица в крови, пиджак на груди превратился в лохмотья. Свет фар был тусклым, желтым и грозился
погаснуть навсегда, потому я заторопилась и поднялась с колен.
Мужчину надо было срочно доставить в больницу. Оставалась слабая надежда, что он стал жертвой аварии. Хотя
трудно представить, что он здесь прогуливался, был сбит неосторожным водителем и оставлен умирать возле грязной лужи.
Честно говоря, я уже тогда знала, что это... Кроме нашей больницы, вокруг ничего не было похожего на место, откуда он
мог возвращаться или куда мог идти. Неосторожных водителей я здесь, на лесной дороге, за пять лет ни разу не встречала.
Однако за те же пять лет я успела много чего повидать: его могли сбить где угодно, а потом привезти сюда и бросить.
Найдут, значит, повезло тебе, мужик, а нет, так не обессудь.
Я пошла к машине, пытаясь решить: вернуться ли в больницу и сообщить о происшествии или везти его туда
самой. Чем быстрее он там окажется, тем лучше. Неизвестно, какие травмы он получил. Счет ведь мог идти не на минуты
даже, а на секунды.
Я вплотную подогнала машину к нему и открыла заднюю дверцу. Моя бабушка во время войны была санитаркой, я
всегда недоумевала, слушая рассказы о том, как семнадцатилетние девчонки выносили с поля боя дюжих мужиков.
Однажды я пыталась поднять своего пьяного мужа и с третьей попытки смогла лишь привалить его спиной к креслу, он тут
же сполз обратно, а я махнула рукой. С той поры я только и делала, что махала на него рукой, и он как-то незаметно
перестал для меня существовать. Муж обиделся (кому ж это понравится), и вот уже год мы жили врозь.
Помня тогдашнюю неудачу, я с большим сомнением вернулась к мужчине. На мое счастье, гигантом он не был.
Ростом не выше меня, худой и жилистый. Я подхватила его под мышки и приподняла, с удивлением убедившись, что
особых сил мне не потребовалось. Укладывать его на сиденье я не стала: время дорого, да он мог и упасть по дороге.
Пришлось ему лечь на полу. Торопливо хлопнув дверью, я для начала попыталась развернуться. Дело нелегкое. Передним
бампером я задела дерево. Надо полагать, машина от этого лучше не стала, ну да Бог с ней. Сейчас я думала только о том,
как побыстрее довезти его до больницы. Конечно, потом станет жалко машину и досадно за свое извечное невезение. Но это
лучше, чем жгучая обида, которая приходит, когда помочь ты уже не в силах, потому сейчас я и летела точно угорелая.
Над дверью приемного покоя горел неоновый свет, а медбрат Володя курил, поглядывая в темноту. Я затормозила
рядом.
- За тобой что, черти гонятся? - вздохнул он.
- У нас работенка, - обрадовала я его. - Человека нашла на дороге, возможно, сбила машина.
- Хоть бы раз ты нашла чего путное, - пожаловался Брат, бросил сигарету и стал проявлять чудеса расторопности,
при его комплекции и обычной лени неизменно меня удивлявшие.
Отогнав машину на стоянку, я поднялась в ординаторскую. Она была пуста. На столе горела ночная лампа, я
включила верхний свет и чертыхнулась: мой элегантный костюм ярко-синего цвета был в крови.
- Не везет, так навсегда, - сказала я вслух, взяла халат и направилась в душ.
Там меня Наташка и нашла. Она хмурилась и явно нервничала.
- Плохи дела? - осведомилась я, на некоторое время высунув голову из-под струй воды.
- И никакая это не авария, - вроде бы с обидой заявила она. - Где ты его умудрилась подцепить?
- В лесу. Лежал в любимой луже.
- У него множественные пулевые ранения в область груди. Может, еще чего...
- А голова? - спросила я, принимая из ее рук полотенце.
- Ерунда. Скорее всего разбил, когда падал. Царапина. А вот грудь - это серьезно. По-моему, он давно должен был
умереть. Сразу, как только схлопотал эти пули.
- Надеюсь, ты не в обиде, что он до сих пор жив? - осведомилась я, надевая халат.
- Ему всю грудь изрешетили, - не унималась Наташка. - А он держится. Прикинь?
- Да, без понятия человек, возись теперь с ним, - усмехнулась я. Наташка шла за мной и ныла:
- Ты ведь останешься?
- Я тридцать часов на ногах. Вызывай Петра Сергеевича.
- Звонят. Только ведь сегодня пятница, то есть суббота, дачный день. Мужика к операции готовят. Не можешь ты
так со мной поступить...
Я плеснула в лицо холодной воды и обреченно кивнула:
- Ладно.
Петра Сергеевича разыскали под утро. Он приехал, когда операция уже закончилась. Похвалил меня с добродушной
усмешкой и сказал:
- Значит, подарок из леса? Крестник то есть? Что же, если выживет, по гроб тебе обязан будет.
- Отчего ж не выживет? - обиделась я.
- Как сказал один остроумный мужчина о нашем брате: режут-то они хорошо, а вот выхаживать не умеют.
- Вы уедете? - спросила я.
- Уеду, Мариночка. Все, что возможно, ты уже сделала, а выходной - это свято. Особенно летом. Чего хмуришься?
Ты ж не новичок, знать должна, что хирурги - жуткие циники. Привыкаешь, знаешь ли, когда каждый день с ножом на
человека. А тебе немедленно спать. Такой красивой женщине круги под глазами строго противопоказаны.
- За красивую спасибо, а домой чуток подожду. Сами говорите: он мне вроде крестника.
Петр Сергеевич ушел, зато появилась Наташка, с бутербродами и термосом.
- Кишки от голодухи сводит, - пожаловалась она. - Выпей чаю...
- Не хочу.
- И я не хочу. А надо. Давай-ка, милая, ширнемся, как изысканно выражался мой бывший друг, ныне благородный
отец семейства.
Я лениво протянула руку. Наташка быстро сделала укол мне, а потом и себе. Мы немного посидели с закрытыми
глазами, ожидая, когда лекарство начнет действовать. Наташка долго молчать не умеет.
- Что бы я без тебя делала, - туманно начала она, а я насторожилась: не иначе как опять попросит за нее
отдежурить.
- То же самое, что и со мной, - с некоторой суровостью ответила я.
- Никудышный я врач. Трусливая... Надо было идти в ветеринары, собачек лечить. И бабки там приличные, не чета
нашим...
- Это точно, - согласилась я. - Давай чай пить. В девять придет Елена Кирилловна, тебе полегчает.
- Как я не люблю дежурить одна, - вздохнула Наташка, - прямо до стойкого физического отвращения. И всегда в
мою смену что-нибудь случается... Ты заметила? Всегда... Быстрее бы лето кончилось...
- Чем тебе лето не угодило? - удивилась я.
- Так ведь отпуска... Смены черт-те какие, и ночами одна...
- Ладно жаловаться. - Я отодвинула чашку и, помолчав, спросила: - Как думаешь, выживет?
- Выживет, - кивнула Наташка. - У меня глаз наметанный, кандидатов вижу сразу... Силен мужик, шесть пуль не
орешки к пиву... Я его одежду посмотрела. Думаю, стреляли в него вовсе не на этой дороге, а где-то в лесу. А на дорогу он
сам выполз. Прикидываешь?
- Жажда жизни, - вздохнула я.
- Чего? - не поняла Наташка.
- Рассказ есть у Джека Лондона.
- А-а-а. Вот что, ты больше через лес ездить не моги. Видишь, какие дела вокруг творятся? Хуже всего на свете
оказаться в неудачном месте в неудачное время. Те, что в него шесть пуль выпустили, явно не жадничали, могли и тебе
отвесить на всю катушку. Улавливаешь, на что я намекаю?
- Еще бы, - кивнула я. - Только ведь и я не совсем дура, заслышав автоматную очередь, в лес бы не сунулась.
- А почему автоматную? - удивилась Наташка.
Я вздохнула и поинтересовалась:
- Может, тебе и в самом деле в ветеринары податься?
Наташка стала злиться:
- Интересно, почему это... Объясни.
- Не хочу, - отрезала я. - Не из вредности, а из лени. А чем ты здесь столько лет занимаешься, для меня попрежнему
тайна.
С хрустом потянувшись, я направилась к двери, прихватив пакет с загубленным костюмом.
На стоянке медбрат поливал из шланга мою машину.
- Чехлы придется стирать, а так все в полном ажуре.
- Спасибо, благодетель, - обрадовалась я, как оказалось, рано. Машина категорически отказывалась заводиться.
Пришлось медбрату идти за нашим микроавтобусом и немного потаскать меня на буксире.
Домой я попала ближе к обеду, Спать уже не хотелось, в голове стоял ровный гул, а руки и ноги противно
покалывало. Я открыла балкон, поставила кассету Фрэнка Синатры и легла на ковер, прихватив из холодильника бутылку
пива.
Синатра - лучший в мире певец, у меня лучшая в мире профессия, а этот мир - лучший из возможных.
В конце концов я все-таки уснула.
Дежурство начиналось в девять. Вообще график работы у меня удобный: сутки отдежуришь, трое гуляй. Но, как
правильно заметила Наташка, летом все усложняется: отпуска. Так как мне отпуск только еще предстоял, на жизнь я
жаловалась вполсилы, а в воскресенье, отправляясь в больницу, испытывала некоторое нетерпение: очень меня интересовал
мой "крестник". Разумеется, в больницу я звонила и о его состоянии была осведомлена, но все равно спешила.
Смену мне сдавала Елена Кирилловна, царственная дама неопределенного возраста с золотыми руками.
- Операцию ты делала? - улыбнулась она. - Молодец.
- Как он?
- В норме.
- Выживет?
- Отчего ж нет, если сразу не умер. Мужик крепкий. Пойдешь к нему?
- Конечно.
Я уже шла по коридору, когда Елена Кирилловна неожиданно меня окликнула:
- Мариночка...
- Да? - оглянулась я.
- Не скажешь, почему это с тобой всегда что-нибудь случается?
- Ну, это просто, - обрадовалась я. - Родилась в год Свиньи, так что у меня вся жизнь - сплошное свинство.
- Везет, - кивнула Елена Кирилловна и отправилась в ординаторскую.
- Марина Сергеевна, - от поста шла Ася, наша медсестра, мы часто дежурили вместе. - У меня в столе часы и
перстень вашего дядечки. Дорогие. Пропадут, не дай Бог...
- Завтра отдашь завотделением. А документы у него были?
- Нет, ничегошеньки... только перстень да часы... Кругом больные шныряют, прямо хоть на себе носи...
- Что ж, ему они пока без надобности...
Я открыла дверь и вошла в палату. На вид ему было лет пятьдесят с небольшим. Ничем не примечательное лицо с
широким носом и тонкими губами. Сейчас очень бледное, с синевой под глазами. Ссадина на лбу придавала его облику чтото
мальчишески-хулиганское. На пальцах левой руки, лежавшей поверх одеяла, виднелась татуировка "Юра" - надо
полагать, его имя. Волосы совершенно седые, с неприятным желтоватым оттенком.
Я осмотрела его и осталась довольна. Во-первых, у Наташки действительно глаз наметанный, и кандидатов в
покойники она отмечает сразу, во-вторых, мое собственное чутье подсказывало, что до похорон дело не дойдет.
Дежурство прошло спокойно. Так как было воскресенье, большинство больных после обхода незаметно исчезли и
появились только к ужину. В пустынных и гулких коридорах стало прохладно. Ася дремала над журналом, медбрат
устроился на кушетке в ординаторской и нахально похрапывал, а я то и дело заглядывала к своему "крестнику".
Утром в понедельник разразился скандал. Заведовал нашим отделением мужчина сорока двух лет, элегантный,
болтливый и с хорошими связями. Его жена трудилась в областной администрации, о чем он нам простодушно напоминал
дважды в неделю, как правило, в мое дежурство. Павла Степановича у нас не жаловали, считали выскочкой и неумехой. Он
об этом, конечно, знал и к нам относился соответственно. Я предпочитала видеться с ним как можно реже.
Наташка считала, что он в меня влюблен. Возможно, однако любовь он выражал тем, что вечно цеплялся по
пустякам. Говоря без ложной скромности, я - хороший врач, и всерьез ко мне придираться затруднительно.
Время от времени он начинал пристально смотреть на меня и заводил разговор по душам. Я неизменно пугалась,
таращила глаза и отвечала односложно, чем в конце концов умудрялась его изрядно разозлить, и он, указав на очередную
досадную оплошность, отпускал меня с миром.
В понедельник я совершенно не планировала встречаться с Павлом Степановичем. Он приезжает к девяти, а я в
девять уже сдаю дежурство. Но не тут-то было. Он явился часов в восемь.
- Светило медицины черт принес, - сказал медбрат. - В понедельник, и такая невезуха. Скажи, за что?
- Да, - кивнула я. - Сидим тихо, починяем примус...
- Или на нас какой грех?
- Может, и есть, только мы об этом еще не знаем.
- Пойду-ка я порядок наводить в своем хозяйстве...
Я взглянула на ворох бумаг на столе и тяжко вздохнула.
В отделении наметилось оживление, трудоспособность персонала резко возросла, глаза засияли, а души
возжаждали великих свершений. Одна я пребывала в сонно-ленивом состоянии и покидать его без видимых причин за
сорок пять минут до конца смены не собиралась.
Павел Степанович рассудил иначе. Он возник в ординаторской в сопровождении двух доверенных лиц и, забыв
поздороваться, начал с порога гневаться:
- Марина Сергеевна, в ваше дежурство поступил больной из первой палаты?
Речь шла о моем "крестнике", я с готовностью кивнула.
- Больной не наш, подбирать на дорогах полутрупы дело "Скорой помощи".
Я внимала, преданно глядя ему в глаза, осознавая всю тяжесть своей вины. Зайти чересчур далеко Павел
Степанович все же не рискнул. И гневался не более трех минут. Тут его и осенило:
- Из милиции уже были?
- Сегодня, наверное, придут, - пожала я плечами.
- Черт-те что делается, - рявкнул он. - Третий день в отделении находится больной с огнестрельным ранением, а им
и дела нет.
Я порадовалась, что достанется теперь не мне, а милиции, и с облегчением вздохнула.
- Кто звонил в милицию? - спросил он.
Я пожала плечами. Тут он вновь переключился с милиции на меня и возвысил голос. Честно говоря, я это не
люблю, потому нахмурилась и слегка повысила свой:
- Насколько мне известно, сообщать в милицию о поступлении больного с пулевым ранением должна медсестра
приемного покоя. - Это правда, а в приемный покой он не сунется. Мой папа полком командовал, и голосом я удалась в
него. Шеф заметно растерялся и сказал на полтона ниже:
- Я вас не обвиняю, но в отделении полно бездельников, могли бы проконтролировать...
Стало ясно, что достанется медбрату, его шеф особенно не жаловал.
- Павел Степанович, - сказала я, - больной без сознания, так что для бесед с милицией совершенно не пригоден.
Ничего страшного не случится, если оттуда придут позднее.
- Интересно вы рассуждаете, Марина Сергеевна, - усмехнулся он и прочел пятнадцатиминутную лекцию. Я нагло
клевала носом, а под конец не удержалась и заявила:
- Я не несу ответственности за действия милиции.
- Так кто-нибудь звонил или нет?
- Понятия не имею.
Если день начался с нагоняя от начальства, добра ждать не приходится. Мотор не заводился, а когда с буксира его
все-таки удалось завести, выяснилось, что ночью кто-то слил бензин. Я хлопнула дверью так, что заныла рука. Стало жалко
машину, а вслед за ней и себя. Брат кашлянул за моей спиной и сказал:
- Брось. Понедельник, как известно, день тяжелый, а завтра уже вторник. Бензин у Сашки выпросим, он нам
должен, как земля колхозу...
Горючее нашли и до города добирались вместе: на "Запорожце" медбрата спустило колесо, на работу он прибыл
троллейбусом.
- Пальцы стучат, - заметил Брат через пару минут после того, как мы наконец тронулись с места.
- Там все стучит. Нужен ремонт, деньги и муж, лучше золотой. Мужа нет, денег нет, значит, и ремонта не будет.
- Я бы на тебе хоть завтра женился, - заверил Брат.
- Все так говорят, - усмехнулась я.
- Мужик нынче мельчает, характер давно редкость, а у тебя его на пятерых. Оттого и боязно с тобой рядом.
- Утешитель, - фыркнула я.
- Не злись, - он рукой махнул. - Опять же любишь ты хлопоты себе наживать. Вот хоть с этим мужиком...
- Чего он вам дался? - удивилась я.
- Так ведь теперь менты привяжутся: где нашла, да что видела...
- Лужу я видела, Вова, так и скажу. Как привяжутся, так и отвяжутся.
- Не сомневаюсь, - хохотнул он.
Впрочем, как бы я ни хорохорилась, но с той самой ночи, когда на лесной дороге я обнаружила мужчину с наколкой
"Юра" на руке, в душе моей поселилось смутное беспокойство.
Прогноз Брата не оправдался: милиция к нашему пациенту отнеслась с прохладцей. Жив ли, нет ли - пока не ясно,
показаний дать не может, а то, что в городе стреляют и нет-нет да и убьют кого, давно уже не редкость. Задали обычные
вопросы и уехали.
Тот, кого звали Юра, пришел в себя в мою смену. Я как раз была рядом. Он открыл глаза, мутные и поначалу
бессмысленные, прищурился, пытаясь сфокусировать зрение, и очень отчетливо спросил:
- Где я?
Голос низкий, хриплый, что неудивительно. Я склонилась к нему, чтобы он мог меня видеть, и заговорила
спокойно и ласково, с той особой интонацией, которая появляется сама собой в разговоре с больным или ребенком.
- Вы в областной больнице, вам сделали операцию, ваша жизнь вне опасности.
- Вы кто? - спросил он с явным беспокойством.
- Я врач. Самое страшное для вас позади...
- Кто... - прохрипел он, тяжело вздохнул и с трудом закончил: - Кто привез меня сюда?
- Я и привезла.
В этот момент я и сама забеспокоилась, с ним начало твориться неладное, он дернулся и вроде бы хотел встать. Я
удержала его, сообщив скороговоркой:
- Вас нашла я, на лесной дороге, тут неподалеку, и привезла сюда. Вам не о чем тревожиться, все просто отлично,
мы вас быстро поставим на ноги...
Он меня не слушал, вновь попытался вскочить, пришлось звать на помощь Брата. Не для
...Закладка в соц.сетях
