Жанр: Электронное издание
Nastya21
...дывает
на работу. Валентина опустила стекло и поманила его рукой.
- Хотите позвонить на работу, предупредить, что задерживаетесь? -
миролюбиво спросила она. - Я лично уже позвонила.
- Хочу, - сердито буркнул Шувалов.
Валентина протянула ему телефон.
- И охота вам с милицией связываться, - сказала она, когда Виктор
Петрович возвращал ей трубку. - Дали бы мне денег на ремонт, и разошлись бы
мирно. А теперь вот стой тут, жди неизвестно чего. Вы что, надеетесь, что в
милиции вам ущерб поменьше насчитают?
- Слушайте, - тихо спросил Шувалов, - у вас совесть есть, ну хоть
какая-нибудь? Вы грубо нарушили правила, вы повредили мою машину, и вы еще
хотите, чтобы я вам заплатил за ремонт. Вас где этому научили? Уж точно не в
автошколе. Такие, как вы, покупают права и садятся за руль, даже не
научившись дорожные знаки читать. Я вас ненавижу, и вас лично, и таких, как
вы, "очень новых русских". Пусть у меня будут проблемы на работе, но я из
принципа дождусь работников милиции, только чтобы утереть вам нос.
- Да ладно, тоже еще, принципиальный нашелся, - злобно прошипела в ответ
Валя. - Сам небось тоже права купил вместе с тачкой. Коля, - она дернула
Селуянова за руку, - ты что, не слышишь, как этот тип меня оскорбляет? Что
ты молчишь? Скажи ему...
- Заткнись, - грубо оборвал ее Селуянов. - Сама виновата, корова, вечно
влипаешь в неприятности. На твои штрафы вся зарплата уходит. Сиди и молчи.
Валентина надула губки и сделала вид, что обиделась.
Когда подъехали работники ГИБДД, разбор ситуации много времени не занял.
Быстро сделав все замеры, они по очереди пригласили обоих участников
дорожно-транспортного происшествия в свою машину, предложив им
собственноручно написать объяснения. Поскольку ни один из них виновным себя
не признал, дело нужно было передавать на комиссию по разбору ДТП. Получив
объяснения, милиционеры, к вящему удовольствию Шувалова, строго отчитали
Валентину, оценив ее поведение на дороге как абсолютно неправомерное,
записали номера телефонов обоих участников столкновения и сказали, что о
времени вызова на комиссию их известят.
Еще через два дня Селуянов с Валентиной и Виктор Петрович Шувалов сидели
в кабинете инспектора ГИБДД, который величаво именовался "комиссией по
разбору дорожнотранспортных происшествий".
- Шувалов и Селуянова? - уточнил инспектор-комиссия. - Сейчас разберемся.
А вы кто будете? Муж? Выйдите пока в коридор, если будут нужны свидетели, я
вас вызову.
Коля послушно вышел, радуясь, что инспектор ничего не забыл. Его заранее
предупредили, чтобы он удалил из помещения третьего мужчину.
На его столе лежало лобовое стекло от чьего-то автомобиля. Инспектор
попытался найти кусочек свободного места, на котором можно было разложить
бумаги, но в этом деле не преуспел, стекло было большим и занимало
практически весь немаленького размера стол.
- Помогите, пожалуйста, - обратился он к Шувалову.
Вдвоем с Виктором Петровичем они сняли стекло и аккуратно поставили его,
прислонив к стене. После этого инспектор задал автовладельцам несколько
вопросов, еще раз перечитал собственноручно написанные ими объяснения,
изучил вопрос и принял решение о том, что гражданка Селуянова должна
заплатить штраф и возместить гражданину Шувалову затраты на ремонт
автомобиля. Валентина буквально вырвала из рук инспектора квитанцию и
вылетела из кабинета пулей, отчаянно хлопнув дверью. Инспектор пожал плечами
и сочувственно улыбнулся Шувалову.
- Знаете, сколько таких...
- Догадываюсь, - усмехнулся Виктор Петрович. - Спасибо вам, всего
доброго.
Через пару минут в кабинет вошел Селуянов и удовлетворенно оглядел место
битвы. Негласное дактилоскопирование Шувалова провелено, образцы почерка
получены. И, что особенно приятно, ни малейшего нарушения законности.
Глава 10
КАМЕНСКАЯ
Настя и Татьяна Образцова сидели в кабинете следователя Ольшанского и
ждали заключения экспертов по почерку и отпечаткам пальцев Шувалова. Они ни
секунды не сомневались, что в справке будет написано о полной идентичности
представленных образцов тем, которые были обнаружены на местах трех
преступлений. Но всем юристам понятно, что оперативник может быть на двести
процентов уверенным в чем угодно, а для получения у судьи санкции нужны
доказательства, а не чья-то личная убежденность. Без этих доказательств, то
есть без справок, представленных экспертами, нельзя рассчитывать на то, что
им разрешат провести обыски у Шувалова, а без обысков невозможно решить
вопрос с оружием.
- Удивительный он человек, - покачала головой Настя. - Всюду оставляет
свои следы, даже не пытается их как-то замаскировать. Голыми руками берется
за игрушки, которые подбрасывает рядом с трупами, собственной рукой пишет
записки. На что он рассчитывает?
- На то, что на него никто никогда не подумает, - вяло откликнулся
Ольшанский. - Процентов шестьдесят всех преступников именно так и думают,
даже если за ними уже были грешки. А этот-то! Ученый, профессор, член Союза
художников. Кому в голову придет его подозревать?
- Все равно странно, - негромко откликнулась Татьяна. - Если он пытается
отомстить мне за сына, то, стало быть, он меня не забыл. Почему же он
рассчитывает, что я его забуду? Он, по идее, должен понимать, что будет
первым, на кого падет подозрение. Почему же он так неосторожен? В голове не
укладывается.
- Умна ты, Татьяна Григорьевна, - хмыкнул Ольшанский. - Он-то все
правильно рассчитал, ведь ты же сначала не на него подумала, верно? Мы всю
милицию страны на ноги подняли, Горшкова твоего искали, а Шувалов в это
время ходил и посмеивался, новые жертвы высматривал. Он и сейчас ходит по
темным местечкам, к очередному убийству готовится, так что не обольщайся.
Жена Коли Селуянова два дня у него на хвосте висела, своими глазами видела,
как твой Шувалов после работы на вокзалы ездит и на большие рынки. Там по
вечерам всякая голь перекатная тусуется. Пока мы тут законность соблюдаем,
он нам четвертый труп положит. А что делать? - Он картинно развел руками. -
Кстати, о законности. На какие деньги ваш геройский Селуянов собирается свою
тачку починять? И шуваловскую, кстати, тоже.
Настя рассмеялась. Она понимала, что имеет в виду следователь.
Оперативники частенько фальсифицируют сообщения, сделанные якобы платной
агентурой, получают деньги, которые должны передать источнику,
представившему ценную информацию, и тратят их на оперативные нужды. Потому
как законом не предусмотрено возмещать милиционеру затраты, даже если они
сделаны для раскрытия преступления. Закон, вероятно, предполагает, что все
преступления раскрываются исключительно сидя за столом с честным лицом и
ясными, незамутненными ложью глазами, а такой образ действий никаких
дополнительных финансовых затрат не требует.
- Не волнуйтесь, Константин Михайлович, у Коли есть на примете
автосервис, где ему за красивые глаза делают все даром.
- Это что же, твой дружок взятки берет от криминального элемента? -
насмешливо прищурился следователь. - Некрасиво, Каменская, нехорошо.
- Да бросьте вы, какие взятки! У владельца этого сервиса сын с дураками
связался, чуть в уголовное дело не влип, спасибо Коле, он его вовремя из
этой компании вытащил. Вот теперь папаша считает себя по гроб жизни
обязанным. Константин Михайлович, ну где ваши эксперты? Никакого терпения
нет ждать.
- Терпи. Вон Татьяна Григорьевна сидит тихонько и ждет, бери с нее
пример. А у тебя вечно шило в одном пикантном месте. Давайте лучше вместе
подумаем, что мы знаем про Шувалова и что можно от него ожидать. То, что он
наглый и самоуверенный донельзя, - это уже понятно. Оставляет свои пальцы,
пишет записки собственной рукой, то есть пребывает в абсолютной и
непреходящей убежденности, что мы до него никогда в жизни не доберемся, -
Что еще?
- Злопамятен, - вступила Татьяна. - И предприимчив. Маловероятно, чтобы
он увидел меня по телевизору случайно или проходил в это время мимо и быстро
успел сориентироваться, придумать целый план, найти Надежду Старостенко,
договориться с ней и приготовить плакатик. Все это было сделано
заблаговременно, а это означает, что он был в курсе насчет телемоста. За
четыре года я успела дважды сменить место жительства, сначала уехала из
Питера и жила у Стасова в Черемушках, потом мы переехали. Но он все равно
меня нашел. Либо у него есть связи, либо он весьма предприимчив и
изобретателен в плане поиска информации. Мозги у него устроены как надо. И в
этом случае крайне маловероятно, чтобы он был душевнобольным. Уж очень он
расчетлив.
- Принимается, - одобрительно кивнул следователь. - Каменская, что
молчишь? Неужели мыслей нет никаких? На тебя не похоже.
Настя задумчиво вертела в руках серебряный ножичек для разрезания бумаги
с изящным ангелочком на ручке. Ножичек она взяла со стола Ольшанского и за
время пребывания в этом кабинете уже успела раз пять выслушать
предупреждение "не попортить подарок любимой жены".
- Он достаточно состоятелен, чтобы оставлять на трупах деньги на
похороны. Тысяча двести долларов - это не кот наплакал, это большие деньги
для государственного служащего, - медленно сказала она. - Смотрите, что
получается: по сведениям, которые нам удалось раздобыть, за последние годы
он продал своих картин на общую сумму около десяти тысяч долларов. Это те
продажи, которые зафиксированы официально. Допустим, еще тысяч на пять он
продал не через галереи, а лично. За эти же годы он похоронил трех членов
семьи, и, по нашим сведениям, похоронил недешево. Таня, что сказал твой
человек, которого ты просила оценить памятник на Волковом кладбище?
Настя права, Константин Михайлович, я попросила одного питерского
специалиста взглянуть на памятник на могиле жены и детей Шувалова, он
сказал, что это, без сомнения, делали армянские мастера из очень редкого
камня, который можно найти только в Армении. Вес памятника больше тонны. За
такую работу берут не меньше пяти-шести тысяч долларов, да еще
транспортировка и растаможивание влетает в копеечку, не говоря уж об
установке. На круг за все выйдет не меньше восьми тысяч долларов.
- Считаем дальше, - продолжала Настя. - Вы извините, что я все про
деньги, но деньги - это цифры, а мне с цифрами как-то проще, я в психологии
не сильна. Так вот, интенсивность продажи картин господина Шувалова из года
в год падает, и он, как человек здравый, не может не понимать, что радужных
перспектив у него не так уж много. Специалисты говорят, что спросом, хотя и
уменьшающимся, пока еще пользуются его произведения, созданные до трагедии,
которая произошла с его семьей. Однако то, что он творил после трагедии,
получило очень плохую критику, и Виктор Петрович эти работы не выставляет.
Иными словами, жить ему предстоит исключительно на средства, вырученные от
продажи старых запасов, но спрос на них, как я уже сказала, все время
падает. Спрос, конечно, штука непостоянная, особенно на произведения
искусства, сегодня его нет, а завтра он есть, и не просто есть, а
ажиотажный. Мы все знаем, что это случается, но точно так же знаем, что
рассчитывать на это ни в коем случае нельзя. Ведь это может и не произойти.
Я к чему это все так долго рассказываю?
- Да, Каменская, к чему? - подхватил следователь, который, слушая ее
рассуждения, что-то быстро записывал. - Поясни, уж будь любезна.
- Буду любезна, - слегка усмехнулась Настя. - Если грубо считать, то,
кроме государственной зарплаты, Виктор Петрович Шувалов заработал пятнадцать
тысяч долларов, из которых как минимум восемь потратил на памятник, еще
две-три - на организацию похорон и поминок трех человек, таким образом у
него остается на жизнь не больше пяти тысяч без всякой уверенности в том,
что когда-нибудь еще будут большие доходы. У него была мастерская в
Петербурге, но не в частной собственности, ему государство по ходатайству
Союза художников выделило в семьдесят седьмом году. Мастерскую он вернул
государству. Была еще квартира, в которой проживали жена и дочь, но квартира
приватизирована на имя жены. Он, как стало известно, собирался ее продать,
чтобы разделить деньги между всеми наследниками, там еще были родители жены
и ее сестра и брат. Но сестра покойной жены очень эту квартиру захотела, а
для того, чтобы она смогла вступить во владение, нужна была такая долгая
процедура и такое количество бумажек и переоформлений, что Шувалов махнул
рукой и сказал, что ни на что не претендует. То есть надеяться Шувалову в
общем-то не на что, никаких бешеных дивидендов ему не светит. Замечу в
скобках, что работает он в университете всего на полставки, то есть зарплата
не бог весь какая. Все, на что он может твердо рассчитывать, это на продажу
своей машины. У него "Тойота" девяносто второго года рождения, за нее за
новенькую дают тысяч двадцать, а за шестилетку, каковой она сегодня
является, - не больше десяти. Проще говоря, материальное положение господина
Шувалова на сегодняшний день отнюдь не бедственное, но к расточительству не
располагающее. И в такой ситуации он просто так, за здорово живешь,
выбрасывает на ветер тысячу двести долларов на похороны людей, которых сам
же и убил. Исключительно для того, чтобы "сделать красиво" и пустить пыль в
глаза Татьяне. Если вы согласны с моей арифметикой, то нам придется сделать
один из двух выводов.
- Он все-таки сумасшедший, - кивнул Ольшанский. - Человек в здравом уме
не станет так бросаться деньгами. Но это противоречит той картине, которую
мы нарисовали. Ты этот вывод имела в виду?
- Этот. Есть и второй вариант, который общей картине не противоречит. Он
не сумасшедший, но у него есть еще какойто источник дохода. Вероятнее всего,
криминальный, потому что про официальную жизнь Виктора Петровича Шувалова мы
все узнали.
- Неужели все-таки наркотики? - сказала Татьяна. - Крутили мы его тогда,
крутили, и ничего не нашли. Значит, проглядели. У него остался тот канал,
которым пользовалась его жена, и он из него подпитывается. Ну хитер! Уж как
мы старались четыре года назад, только что белье его не обнюхивали... Стоп!
Опять не получается. Если он завязан с наркотиками, он не стал бы лезть со
своей местью. Это, во-первых, нелогично, а во-вторых, опасно. Мы ведь уже
решили, что он не идиот.
- Давайте все сначала, - вздохнул Константин Михайлович. - Татьяна
Григорьевна, ты права, где-то мы промахнулись со своими построениями.
Но они не успели начать сначала, потому что Ольшанскому позвонили
эксперты. Он долго слушал то, что ему говорили по телефону, не подавая
никаких реплик, потом коротко сказал:
- Жду письменное заключение.
Положив трубку, он молча смотрел некоторое время в окно, затем перевел
глаза на Татьяну и Настю.
- Все, девушки, приехали туда, откуда начали. Пальцы на игрушках не его.
И почерк на записках тоже не его. Вот теперь давайте действительно все
сначала.
- Как это не его? - прошептала Настя. - Этого не может быть. Как же так?
- Как-как... Не знаю, как, - сердито отозвался Ольшанский. - Вот так.
Думайте, красавицы, как это может быть. Опять ошиблись, что ли?
На несколько секунд повисла пауза, потом Татьяна подняла голову и
стукнула кулачком по поверхности стола:
- Он еще хитрее, чем мы думали. Мы считали, что он наглый и
самонадеянный, а он на самом деле хитрый и предусмотрительный. У него есть
возможность получать чьи-то отпечатки пальцев на игрушках, у него есть
человек, который пишет для него эти записки. Может быть, это сообщник,
который помогает сознательно, но скорее всего это человек, который даже не
догадывается, что его используют втемную. Вспомните, как он использовал
Надьку Танцорку. Стиль тот же.
- Хорошо, - оживился следователь, - это мне нравится. Такая ситуация,
конечно, осложняет расследование, но зато не противоречит всему, что мы
знаем. Надо искать оружие. Если все так, как придумала Татьяна, то он может
и оружием чужим пользоваться, но в любом случае это оружие где-то лежит,
Шувалов каждый раз его забирает, идя на убийство, а потом кладет на место.
- Маловероятно, - засомневалась Настя. - Это очень рискованно, хозяин
может в любой момент поинтересоваться своим пистолетом, и вдруг окажется,
что его либо на месте нет, либо от него порохом разит. Мы же договорились,
что считаем Шувалова предусмотрительным и осторожным.
Ольшанский и Татьяна с этим согласились. Но проблеме поиска оружия это
согласие мало помогло. Выводы экспертов делали совершенно невозможным
получение разрешения на обыск.
ШУВАЛОВ
Он устал. Он смертельно устал от того, что делал. Но не делать уже не
мог. Он потерял рассудок, сражаясь с призраками прошлого, но был не в
состоянии остановиться в этой войне, потому что, как только он пытался
остановиться, рассудок возвращался к нему и ужас от сотворенного делался
непереносимо болезненным. Единственным способом забыть об этой боли было
возвращение к боли давней, уже чуть-чуть притупившейся, переносить которую
было немного легче. Возвращение к старой боли пробуждало жажду войны,
которая затмевала рассудок, и все начиналось сначала.
После того, что случилось с его семьей, он забросил занятия своей любимой
наукой. Теоретические изыскания в области социальной психологии стали
казаться ему скучными и пустыми, они в обобщенном виде пытались описывать
мысли и чувства усредненных, незнакомых ему людей, тогда как его
интересовали только его собственные чувства. Эти чувства порождали мысли,
которые его пугали, но от которых он не мог избавиться. Он попытался отойти
от государственной науки, ссылаясь на возраст - шестьдесят один, можно и на
пенсию, но, увидев откровенно недоумевающие взгляды коллег, поубавил пыл. В
самом деле, какой он пенсионер! Выглядит дай бог каждому, лет на десять
моложе, чем есть на самом деле, сказались немалые старания, приложенные в
свое время, чтобы не состариться слишком быстро, ведь у него была молодая
красавица-жена. И он до последнего вытеснял из сознания мысли о том, что как
мужчина он ей не нужен. Знал, что не нужен, знал, что она с брезгливым
неудовольствием терпит его ежемесячные визиты в Питер, но все равно любил ее
и надеялся. И потому старался бороться с возрастом как мог. Занимался
спортом вместе с сыном, совершал с мальчиком долгие пешие прогулки за
городом, бросил курить, пользовался только самыми лучшими средствами для
бритья, чтобы не пересушивать кожу и уберечь от преждевременных морщин. И
хотя после трагедии он перестал заниматься собой, но до сих пор выглядел
великолепно. И болезней особых, которые неделями и месяцами мешали бы ему
работать, у Шувалова не было. Да, коллеги явно не поняли его порыва оставить
научную работу, и он остался. Не потому, что дал слабину, не устояв перед
общественным мнением, уж кому-кому, а ему, специалисту в области социальной
психологии, про общественное мнение было известно все и даже больше, чем
все. Но Виктор Петрович решил не совершать поступков, которые казались бы
абсолютно нелогичными и непонятными, а потому подозрительными. Не нужно ему
никаких подозрений. Он готовился к своей войне.
Но справиться с отсутствием интереса к любимой еще совсем недавно науке
он не смог, потому перешел на другой факультет, где психология была не
профильным предметом и читалась лишь поверхностно, одни азы. Это позволяло
не углубляться в новейшие теоретические разработки и давало возможность
"ехать" на старом багаже без дополнительных усилий, на которые у него не
было уже ни желания, ни сил.
Живопись он тоже забросил. В первое время после трагедии он погрузился в
нее с головой, стараясь выплеснуть на полотно боль и отчаяние, сжигавшие
его, но критики эти картины не приняли и не поняли, заявив, что в них нет
ничего от прежнего самобытного Шувалова, зато явственно проступает неумелое
подражание Босху. В чем-то они были правы, ведь прежнего Шувалова больше не
было, он умер вместе со своей семьей, оставив вместо себя совсем другого
человека, с иной душой и иными страданиями. Правда состояла и в том, что
Босх действительно был его любимым художником, и, только глядя на его
картины, Виктор Петрович отчетливо осознавал всю мерзость и греховность
земного человеческого бытия. Вся остальная живопись, затрагивающая тему
греха, казалась ему куда менее выразительной и столь сильного впечатления не
производила.
Он не стал работать над собой в попытках вернуть своим полотнам былую
самобытность. Старые, написанные до трагедии картины еще понемногу
продавались, и это было существенным материальным подспорьем, а новых картин
он больше не писал, так только, баловался иногда для души, но никому не
показывал и тем более не выставлял.
Вся его жизнь свелась отныне к войне, которую он вел сам с собой и с
царящими в душе болью и ненавистью.
Сегодня у него не было занятий, в университет можно не ехать, и встал
Шувалов попозже. Настроение было мрачным, как и каждый день в последние
годы. Виктор Петрович выглянул в окно, погода стояла отвратительная, шел
дождь, порывы ветра, безжалостно трепали оголенные и оттого казавшиеся
беззащитными тонкие ветки деревьев. Выходить на улицу не хотелось, и он
решил заняться уборкой. Позавтракав на скорую руку, он натянул старый
спортивный костюм, в котором выходил с сынишкой на утренние пробежки, когда
тому было лет десять-одиннадцать, и сморщился от ставшей привычной, но все
равно непереносимой боли. Что бы он ни делал, к чему бы ни прикасался, он
всегда вспоминал сына.
Когда все вещи оказались разложенными по своим местам, Шувалов вооружился
влажной салфеткой и занялся пылью. Достав стремянку, он начал с книжных
полок. Виктор Петрович по опыту знал, что процедура ухода за книгами всегда
превращается в неконтролируемый процесс чтения, ибо, увидев на корешке давно
забытое название, ему трудно удержаться, чтобы не взять том в руки и не
полистать, а натыкаясь глазами на что-то любопытное, он уже не мог
остановиться и начинал читать подряд, примостившись на верхней ступеньке
лестницы. Так было и сегодня. Он сидел ссутулившись на неудобной стремянке,
когда тренькнул дверной звонок.
На пороге стоял высокий молодой человек в ладно сидящей милицейской форме
с капитанскими погонами на плечах.
- Виктор Петрович Шувалов? - строго спросил он, глядя в блокнот.
Шувалову стало страшно, но лишь на мгновение. "Этого не может быть", -
мысленно сказал он себе, и это его успокоило.
- Я самый. Чему обязан?
- Моя фамилия Доценко, я ваш новый участковый, - лучезарно улыбнулся
гость. - Вы позволите? Я вас надолго не задержу.
Шувалов посторонился, пропуская его в квартиру:
- Прошу.
Капитан долго и тщательно вытирал ноги о коврик в прихожей, из чего
Виктор Петрович сделал вывод, что участковый не собирается ограничиваться
короткой беседой возле входной двери. Так и оказалось. Убедившись, что
мокрые ботинки больше не оставляют грязных следов, Доценко прошел в комнату.
- Хожу вот, с населением знакомлюсь, - пояснил он, устраиваясь за столом
и раскрывая блокнот. - Заодно и поручение выполняю. Вы, Виктор Петрович,
один живете?
- Один, - подтвердил Шувалов, решив быть немногословным.
- На соседей не жалуетесь? Крики там, скандалы, драки и все такое?
- Нет, ничего такого не было. У меня хорошие соседи.
- Может быть, к ним гости подозрительные ходят?
- Не замечал.
- Ну ладно, значит, все в порядке. Теперь вот какое дело... - Участковый
замялся. - Тут неподалеку вчера разбойное нападение случилось, на соседней
улице. Свидетели видели, что преступники побежали через ваш двор. Есть
основания полагать, что где-то в вашем дворе они выбросили оружие. Когда их
задержали, пистолета при них не оказалось, а все свидетели нападения
утверждают, что он был. Знаете, как часто бывает...
Капитан смущенно откашлялся и полистал блокнот.
- Находит человек оружие и уносит к себе домой. Его понять можно, он же
не знает, что это пистолет с разбойного нападения, думает, что просто кто-то
обронил, потерял. Ну и забирает себе. Особенно пацаны этим делом грешат. Вы
часом не слыхали, что кто-то из соседских мальчишек оружие нашел?
Шувалов отрицательно покачал головой:
- Не слышал.
- Может, соседи ваши что-то говорили об этом?
- Повторяю: не слышал.
- А вы сами? Ну... это... не находили?
Виктор Петрович ясно видел, как неловко себя чувствует капитан, и это его
откровенно развеселило. Он даже расщедрился на более пространную тираду:
- Нет, молодой человек, я никакого пистолета не находил.
И скажу вам больше: если бы я его нашел, у меня хватило бы здравого ума
не уносить его домой, а отдать в милицию. Я удовлетворил ваше любопытство?
Прошу извинить, у меня еще много дел. Если мы закончили...
Капитан вскочил и принялся неуклюже запихивать блокнот в папку.
- Да-да, извините. Уже ухожу. А к вам, Виктор Петрович, просьба будет.
Если вдруг о чем-то подобном услышите, не сочтите за труд дать знать.
- Не сочту, - кивнул Шувалов.
Гость быстро обвел глазами комнату, и это не понравилось Шувалову. Глаза
у парня были холодные и цепкие, совсем не сочетавш
...Закладка в соц.сетях
