Жанр: Электронное издание
Nastya21
...В шесть лет я понял, что она была не так уж не права.
Когда папа привел в гости своего друга-геолога, этот человек так потряс меня
рассказами о тайге и минералах, что я решил стать именно геологом. А в семь
лет я почему-то решил, что должен стать артистом.
- Ты еще много раз передумаешь, - говорила мама, - а пока нужно
овладевать самыми разными знаниями, которые пригодятся тебе в любой
профессии. Нужно развивать память, Сообразительность, наблюдательность,
логическое мышление, и тогда ты без труда освоишь любую науку.
В первый класс я пошел, умея не только бегло читать и справляться со
всеми арифметическими действиями, я еще и очень прилично рисовал, играл на
пианино, лопотал по-немецки и обыгрывал отца в шахматы. Я не был
вундеркиндом, во всем этом была заслуга только моей любимой, моей чудесной
мамы, которая занималась со мной с утра до вечера. Занятия не были мне в
тягость, мама придумывала разные увлекательные игры, и мы просто играли,
играли упоенно, весело, расами, а мне и в голову не приходило, что во время
этих игр я чему-то учусь и что-то запоминаю. Уже потом, когда я стал
постарше, бабушка объяснила мне, что мама всю жизнь интересовалась
развивающими играми и сама их придумывала.
- Чем бы ты ни занимался, - говорила мне мама, - ты должен быть в своей
профессии самым лучшим, только тогда сможешь уважать себя и тебя будут
уважать другие люди.
Человек, которого не уважают другие, недостоин носить нашу фамилию. Все в
нашем роду делали свое дело на "пять с плюсом", и ты должен достойно
продолжить традиции нашей семьи.
Мама всегда была рядом со мной. Когда меня отдали в ясли, она была там
нянечкой, когда я ходил в детский сад, она работала там воспитательницей,
когда я пошел в школу - она устроилась туда же учительницей младших классов.
Я привык к тому, что мы постоянно вместе, что каждую минуту я могу видеть ее
улыбку или притронуться к ее руке. Я обожал ее. Дышать без нее не мог.
Отца я видел редко, он пропадал на своей ответственной работе, появлялся
домой только на выходные, уставший, с ввалившимися щеками и воспаленными
глазами. Мама кормила его и укладывала спать. Потом отец просыпался, и пару
часов мы проводили все вместе. Потом он снова уезжал. Он работал где-то
далеко, куда надо было ездить поездом. Я знал, что отец у меня есть, но знал
это как-то отстраненно, умом. А вот то, что у меня есть самая лучшая на
свете мама, я чувствовал всем сердцем, и особенно остро - когда ее не было
рядом. В такие минуты мне было отчего-то не по себе.
Однажды, когда мне было десять лет, я прибежал из школы... Именно
прибежал, примчался, потому что маме уже второй день нездоровилось, и в
школе я был один, без нее. На мой звонок она не открыла, пришлось лезть в
портфель за ключом. То, что я увидел, было... Даже теперь, когда я прожил на
свете немало дет, мне трудно подобрать слова, чтобы объяснить это. Ужасно.
Чудовищно. Отвратительно. Нет, эти слова не годятся, они лишь отдаленно
передают те чувства, которые на меня обрушились. Мама лежала на полу в луже
крови. Одежда ее была разорвана. Мне говорили, что я потерял сознание, и,
вероятно, так оно и было, потому что я помню только, как из моей груди
вырвался жуткий крик. Сначала я даже не понял, что это я кричу, просто
услышал какой-то нечеловеческий, визгливый вой, а потом появились чужие
лица, а мамы уже не было. Ее не было в комнате, в квартире. Ее не было
вообще. Были соседи, были люди в белых халатах и в милицейской форме, а мамы
нигде не было. Меня увезли в больницу.
Вечером приехал отец. Он просидел со мной в больнице всю ночь, а утром
забрал домой. В тот же день мне объявили, что отныне я буду жить с бабушкой,
потому что отец всю неделю работает, в Москве его нет, и присматривать за
мной некому. Мне было все равно. Так было даже лучше, потому что оставаться
в той квартире, где убили маму, я не мог.
Бабушка взялась за меня с утроенной силой. Она не умела легко, с шутками,
играючи, объяснять мне трудные места в школьной программы, как это делала
мама. Она не умела превращать занятия музыкой и живописью в увлекательную
игру, и я, наверное, заскучал бы и стал таким же, как все. Но она сумела
меня заставить.
- Ты должен быть достоин своей матери, - говорила бабушка. - Она не
сделала карьеру, она бросила любимую работу, чтобы быть рядом с тобой
сначала в яслях и детском саду, потом в школе. Она могла бы стать блестящим
ученым и достойно представлять свой род, но она принесла себя в жертву ради
тебя, и ты просто не имеешь права на это наплевать - ради памяти своей мамы
ты должен доказать, что все было не напрасно. Ведь если бы она не работала
ради тебя в школе, и она, может быть, в тот день не осталась бы дома, и
ничего не произошло бы. Она погибла только потому, что посвятила себя тебе.
Так докажи же всем и в первую очередь себе самому, что ты любишь свою
мамочку.
Такие аргументы были мне понятны даже в десять лет. Особенно в бабушкиной
квартире, где все говорило о том, что в роду Данилевичей-Лисовских-Эссенов
не было неудачников и отщепенцев. С висящих на стенах портретов и фотографий
на меня глядели серьезные лица людей, достойно проживших свою жизнь, и глаза
их преследовали меня повсюду молчаливым вопросом: а ты? Станешь ли ты таким
же, как мы? Достоин; ли ты будешь того, чтобы твой портрет висел на этих
стенах рядом с нашими? Или портреты твоих родителей будут последними?
Мне очень нравился написанный маслом портрет мамы, висевший в бабушкиной
спальне. А вот портрета отца у нее не было, была только большая свадебная
фотография: мама в белом платье с фатой на волосах, папа в черном строгом
костюме. Я тогда думал, что бабушка почему-то недолюбливает моего отца,
поэтому и портрет не повесила. Но когда я вырос, отец объяснил мне, что
из-за его ответственной и важной работы ему просто совершенно некогда
позировать, ведь написание портрета требует длительного времени.
Итак, я стал жить с бабушкой, которая каждый день пристрастно проверяла,
как я сделал уроки и что написано в моем дневнике. По воскресеньям контроль
удваивался: приезжал отец. Не могу сказать, что бабушка в эти дни светилась
от радости, как светилась мама, но скандалов между ними не было. Оба вели
себя корректно и сдержанно. Только однажды я услышал, вернее, подслушал их
разговор, для которого бабушка пригласила папу в кабинет.
- Я прекрасно справлюсь с образованием мальчика, - сказала бабушка
вполголоса, - и для этого ты мне совершенно не нужен. Но наступит возраст,
когда ребенку нужна будет мужская рука. До десяти лет его растила Инесса,
растила практически одна, без тебя, но если мальчик в десять лет похож на
девочку, это терпимо, а вот когда он не становится мужчиной к пятнадцати
годам - это катастрофа. И я хочу спросить тебя: ты собираешься что-нибудь
предпринимать?
- Что я должен предпринимать? - спросил отец. - Нанять сыну гувернера?
Так времена сейчас не те.
- Ты должен сменить работу и постоянно жить в Москве, - заявила бабушка.
- Тебе следует быть поближе к сыну. А я не смогу дать ему настоящее мужское
воспитание.
- Это невозможно, - твердо ответил он. - Мне доверено ответственное,
важное дело, которое я могу выполнять только там, где я работаю. Ни о каком
переводе в Москву не может быть и речи.
- Нет, может, - возразила старуха. - Ты достаточно много уже сделал для
этого государства, перечень твоих заслуг сегодня невероятной длины, ты
награжден орденом Трудового Красного Знамени и орденом Ленина, ты - лауреат
Ленинской премии. И при всем этом ты продолжаешь работать за пределами
столицы и трудишься по тридцать шесть часов в сутки без сна и отдыха. Ну и
довольно. Хватит. Пора подумать о себе и своем сыне. Уверена, если ты
пойдешь к своему начальству и все объяснишь, если ты скажешь им, что овдовел
и должен теперь воспитывать сына один, тебе пойдут навстречу. Они же
нормальные люди, а не монстры какие-нибудь. У них тоже есть семьи, они
поймут тебя.
- Они поймут, конечно, но я сам себе не прощу, если поступлю так, как вы
говорите. Родина доверила мне важнейшее и ответственнейшее дело, Родина
доверила мне обеспечивать и укреплять свою обороноспособность, а вы хотите,
чтобы я спасался бегством, как трус и лентяй? Да, это трудная и
изнурительная работа, да, я не сплю по нескольку суток подряд, проводя одно
испытание за другим и все переделывая заново, но это - мое призвание, это -
моя служба Родине, и если случится война, солдаты будут воевать тем оружием,
которое я сегодня разрабатываю. А все мои награды, которые вы тут только что
перечислили, говорят о том, что лучше меня этого никто не сделает. На что вы
меня подбиваете? На то, чтобы я предал интересы своей страны? Страны,
которая дала мне так много, которая позволила мне стать тем, кто я есть
сегодня? И вы сами после этого сможете меня уважать? Кто, как не вы, хотел,
чтобы я был достойным вашей семьи!
- Ну что ж, - вздохнула бабушка, - твои доводы весомы, с этим трудно
спорить. Однако как человек здравый ты должен был бы понимать, что не ко мне
тебе следует обращаться с такими аргументами. Может быть, эта страна тебе и
дала что-то, но лично мне и нашей семье она не дала ничего. Только отнимала.
И если уж быть последовательной, то надо сказать, что при старом режиме твой
брак с Инессой был бы невозможен, и тогда уж точно она осталась бы жива.
Более того, при старом режиме невозможно было бы такое явление, как пьяный
слесарь, который приходит в дом к одинокой молодой женщине. Твоя страна, о
военной мощи которой ты так печешься, со своим новым коммунистическим
режимом создала условия для того, чтобы моя дочь так страшно и нелепо
погибла. И ты хочешь теперь, чтобы я считалась с интересами этой страны?
- Не передергивайте, режим не имеет к этому никакого отношения. Возможно,
у Инессы был бы другой муж, но неизвестно, как сложилась бы ее судьба с этим
человеком. И уж "конечно, у вас не было бы такого внука, какой есть сейчас.
Кому, как не вам, такой ученой даме, знать, что история не знает
сослагательного наклонения. И в заключение нашего разговора хочу вам
сказать, что любовь к своей Родине и преданность ее интересам - самое
главное качество настоящего мужчины. Если я пойду у вас на поводу и предам
интересы Родины, я уже не смогу воспитать своего сына достойным и ва - шего
рода, и звания Мужчины.
- Да ты вообще никак не сможешь его воспитать, если будешь появляться на
один день в неделю! Будь ты хоть трижды достойным всех наград и премий, будь
ты раззолоченным и бриллиантовым, ты останешься сам по себе, а ребенок - сам
по себе! Он же не видит тебя, он даже не понимает, должен ли брать с отца
пример, и если должен, то какой это пример. Как же ты не понимаешь таких
простых вещей?
- Вероятно, я понимаю вещи более сложные, - усмехнулся отец. - И давайте
не будем ссориться. У меня есть всего несколько часов в неделю для общения с
сыном, а вы крадете эти драгоценные часы и тратите их на пустые разговоры.
- Воспитание мальчика - это не пустое, - упрямилась она. - Дай мне слово,
что ты сделаешь все возможное...
- Я сделаю все возможное, чтобы доходчиво объяснить сыну, почему я не
могу жить с ним. Надеюсь, он отнесется к этим причинам с большим уважением,
нежели вы.
Я слушал, прильнув ухом к двери и замерев от страха. Впервые в жизни я
присутствовал при разговоре, когда стороны не могут договориться и стараются
обидеть друг друга. Конечно, среди мальчишек, моих ровесников, ссоры
случались каждый день, и до драк частенько доходило, но здесь все было
подругому. Здесь были два человека, которых я любил и от которых зависел, и
в их голосах звучала такая непримиримая злость, что у меня в глазах темнело
и сердце колотилось где-то в горле. ТАКОЕ я слышал в первый раз. Мама с
отцом так никогда не разговаривали.
Но дело было не только в этом. Я впервые услышал что-то членораздельное о
работе отца. Мама никогда не рассказывала мне подробности, говорила только,
что папа занимается важным и секретным делом, поэтому он так мало бывает
дома и сильно устает. Детским своим умишком я полагал, что настоящая жизнь
может быть только в Москве, в столице, в огромном прекрасном городе, а все,
что находится за ее пределами, - это одна сплошная провинция или вообще
деревня. По крайней мере именно так я видел мир из окна вагона, когда мама
возила меня летом на юг. Если отец работает за пределами Москвы, да еще так
далеко, что приходится ездить на поезде, это означает, что работает он в
чистом поле, в деревне или в лесу. А сильно устает, потому что выполняет
тяжелую физическую работу (а отчего же еще можно уставать?), например, роет
канавы или копает колодцы. В глубине души я этого стеснялся и никогда не
задавал маме вопросов об отце из страха, что она подтвердит мои опасения.
Мне, в мою детскую глупую головенку, и прийти не могло, что он работает на
оборонку и вооружение. В одну секунду отец вознесся в моих в глазах на
недосягаемую высоту. Кавалер ордена Ленина! Кавалер ордена Трудового
Красного Знамени! Лауреат Ленинской премии! И это - мой папа! Я так горжусь
им! Я хочу быть похожим на него. Я должен стать достойным. Я его не подведу.
Прошло два месяца, и как-то раз бабушка сказала, что завтра я не пойду в
школу. Завтра состоится суд над убийцей моей мамы. Отец тоже приехал и еще в
прихожей стал высказывать неудовольствие бабушкиным намерением взять меня с
собой.
- Незачем ему это слышать. Это травмирует мальчика, - " басил он.
Я выбежал, услышав папин голос, но бабушка не отослала меня в комнату,
наоборот, поставила рядом с собой и положила руки мне на плечи.
- В роду Данилевичей-Лисовских мужчины всегда умели смотреть прямо в
глаза врагу и не прятаться от тяжелых переживаний, - жестко произнесла она.
- И это умение прививалось им с самого детства. Иначе наш мальчик вырастет
слабым и трусливым.
Отец устало пожал плечами и молча кивнул.
- На вашу ответственность, - коротко бросил он.
На следующий день мы отправились в суд. То, что я там услышал, потрясло
меня. Маму убил слесарь-сантехник, которого она вызвала из жэка, потому что
засорился унитаз. Слесарь был, во-первых, умственно отсталым, а во-вторых -
алкоголиком. Увидев приличную обстановку в квартире и беспечно брошенные
мамой на серванте золотые сережки с бриллиантами и такое же кольцо, он решил
убить хозяйку и забрать драгоценности, а заодно и в шкафу пошарить, авось
деньги найдутся. Он ударил маму несколько раз по голове чемто тяжелым и
вдруг, заметив, что она молодая и красивая, решил изнасиловать ее. При
мысли, что он прикасался к маме теми же руками, которыми копался в унитазе,
меня вырвало прямо там, в зале суда. Под грозным взглядом отца бабушка
вывела меня в коридор и отвезла домой на такси.
Я заболел. Нет, с виду я оставался совершенно здоровым, ходил в школу,
занимался музыкой и немецким, писал картины, участвовал в соревнованиях по
шахматам и по легкой атлетике. Я заболел непониманием и тщетными попытками
ответить на вопрос: почему? Почему мою маму, такую красивую, добрую, умную,
самую лучшую маму на свете должен был убить пьяный полоумный слесарь,
чинивший унитаз и копавшийся в дерьме? И не только убить, но и изнасиловать.
Как она могла это допустить? Почему она должна была лежать в луже крови, с
некрасиво вывернутыми ногами, с изуродованной головой и в разорванной
одежде? Она жила так красиво, так легко и радостно, почему же она должна
была так страшно умереть? Если человек живет достойной жизнью, он имеет
право на достойную смерть. Вот и бабушка все время говорит, что моя мама
была достойной всего нашего рода. Так почему же это случилось?
Вот так и вышло, что с десяти лет меня по-настоящему интересовала только
одна проблема - проблема смерти. Все остальное как бы прилагалось к ней,
крутилось вокруг этой проблемы. Но это не означает, что я не жил
по-настоящему. О нет, я жил, и еще как жил!
Глава 7
ЗАРУБИН
Оперативники порой работают быстрее экспертов. Но это нормально.
Экспертов меньше, чем оперов, и на экспертизу всегда огромная очередь.
Уголовные дела об убийствах Надьки Танцорки и неизвестного гражданина были
объединены у следователя Ольшанского, под началом которого должны были
теперь работать как городские сыщики, так и областные. Константин Михайлович
Ольшанский послал запрос в информационный центр, где хранилась дактокарта
Горшкова, а также в колонию, где сексуальный разбойник отбывал наказание, с
просьбой выслать личное дело осужденного, в котором наверняка найдутся
"образцы свободного почерка", иначе говоря - документы, написанные Горшковым
собственноручно. В принципе можно было бы даже информационный центр не
запрашивать, потому что в личном деле дактокарта тоже имеется, но Ольшанский
решил продублировать в надежде на то, что (а вдруг?!) дактокарта придет
раньше, чем личное дело, и можно будет хотя бы ее направить на экспертизу.
А недавно освобожденный из мест лишения свободы гражданин Горшков
Александр Петрович все еще где-то гулял. При выходе из колонии он получил на
руки справку об освобождении, и на основании этой справки должен был
получить паспорт в том месте, где собирался в дальнейшем жить и работать. На
получение паспорта законом отводится десять дней. Но кто их соблюдает
сегодня, законы-то? Это раньше, когда существовала статья за тунеядство,
человек должен был непременно устроиться на работу, тут уж без паспорта
никак, иначе быстренько обратно в зону загремишь. А теперь и следователь, и
оперативники понимали, что уважаемый половой психопат Александр Петрович
может позволить себе роскошь так и ходить со справкой в кармане, не
обращаясь в милицию и не получая паспорта, поскольку имеет полное право
нигде не работать. Неприятности в виде штрафа грозят ему только в том
случае, если он ненароком угодит в проверку документов, в ходе которой и
выяснится, что он уже почти полгода живет без паспорта. Но, во-первых, эту
неприятность вполне можно пережить, а во-вторых, вероятность ее не так уж
высока, если сильно не высовываться. Горшков, по-видимому, не высовывался,
поскольку за время, минувшее после освобождения из колонии, никуда не
обращался за паспортом и ни разу не был оштрафован за отсутствие оного.
В ожидании результатов экспертизы оперативники занимались прояснением
обстоятельств убийства неизвестного человека в районе трех вокзалов.
Керамическая рыбка с широко раскрытым ртом, из которого торчат ножки
пластмассовой куколки, недвусмысленно указывала на то, что спившаяся бывшая
балерина Надежда Старостенко и странный гражданин в приличной одежде и с
деньгами на собственные похороны в кармане были лишены жизни одной рукой и,
по всей вероятности, одним и тем же оружием, но это опять-таки должна
подтвердить или опровергнуть экспертиза.
Личность человека без документов была установлена на удивление быстро.
Собственно, удивляться тут было особо нечему: когда рядом с вокзалами -
крупнейшими в столице пристанищами бомжей - находишь труп человека с явными
признаками нецивилизованной бездомной жизни, то много ума не надо, чтобы
предположить, где можно навести о нем справки. Покойный, как вскоре
выяснилось, носил кличку Лишай, которая прилипла к нему из-за постоянных
кожных заболеваний, одолевающих его круглый год. Фамилии его никто не знал,
имя же хоть и с немалым трудом, но вспомнили - Геннадий. Среди вокзальных
бомжей он тусовался не так давно, всего месяца полтора-два, откуда прибыл -
не спрашивали, не принято как-то, а он сам не рассказывал. В день убийства
его видели с утра и примерно часов до трех, куда делся потом - неизвестно.
Улыбчивый и разговорчивый, Сергей Зарубин уговорил своих собеседников
показать место, где обычно спал Лишай, и его вещи. Впрочем, какие там вещи?
Так, жалкие лохмотья, утлый скарб. Никаких документов или чего-то
существенного, что позволило бы узнать о неожиданном повороте в жизни
бедняги Лишая, не обнаружилось. А поворот, несомненно, был, иначе откуда у
бездомного Геннадия появились приличная одежда и даже валюта на похороны?
Если верить экспертам, бедолага Лишай минут за тридцать-сорок перед
смертью плотно поужинал. Вероятно, напоследок... Стало быть, прием пищи
осуществлялся где-то неподалеку от места убийства. Вооружившись перечнем
обнаруженных в желудке убитого продуктов. Зарубин начал планомерный обход
точек общепита, расположенных в районе трех вокзалов. В кафе, где они были с
Настей, Сергей заходить не стал: он хорошо помнил меню, никакой пиццы и блюд
из риса в нем не было. Пройдя от места убийства до Казанского вокзала и
далее по Краснопрудной улице до Русаковской эстакады, он перешел на
противоположную сторону и начал движение в обратном направлении, к вокзалам.
То, что он искал, оказалось рестораном быстрого обслуживания. Сам ресторан
представлял собой явление весьма негармоничное. На длинном прилавке,
предназначенном для самообслуживания посетителей, выставлены разнообразные
красиво украшенные и аппетитно пахнущие блюда, но условия, в которых эту
роскошь предлагалось принять внутрь, больше напоминали дешевую
забегаловку-рюмочную из догорбачевских времен. Казалось кощунственным
ставить тарелку с пиццей на липкий, пятнистый от грязи стол, и совершенно
немыслимо представить себе, как можно наслаждаться изысканными равиолями с
лососевым фаршем, сидя на шатающемся стульчике с крошечным круглым
сиденьицем и неудобной алюминиевой спинкой.
Однако главным достоинством ресторанчика было, несомненно, меню, потому
что именно в этом меню, на уставленном блюдами прилавке увидел Сергей
Зарубин все то, что было перечислено в заключении эксперта, изучавшего
содержимое желудка покойного бомжа по кличке Лишай. Пицца представлена
множеством разновидностей, предположительные пельмени или котлеты в тесте
оказались равиолями двух сортов. Рис служил основой для восхитительно
пахнущего блюда под названием "ризотто". Помидоры и огурцы наличествовали
здесь как в форме салата, так и в первозданном виде, просто нарезанные
дольками. Сошлось все до мельчайших деталей, даже время, прошедшее между
поглощением последней порции еды и наступлением смерти. Покушать плотно,
выкурить пару сигарет и дойти до троллейбусного парка, беседуя не спеша - в
аккурат и выйдет так, как написано в акте экспертизы. Откуда у бомжа
внезапно появилось столько денег, чтобы одеться во все новое, сходить в
парикмахерскую и плотно поужинать? Дурацкий вопрос, усмехнулся про себя
Зарубин. Оттуда же, откуда и у Надьки Танцорки, от доброго дяди. Только с
Танцоркой хотя бы понятно, за что: за услугу, за плакатик и несчастного
придурка Ваню Жукова. А Лишаю за что отвалили? За какие такие услуги? Или
просто за голубые глаза?
- Вам помочь? - обратилась к Зарубину смешная рыженькая девчушка в
красно-белой униформе, стоявшая по ту сторону прилавка. - Я смотрю, вы никак
выбрать не можете. Давайте, я вам расскажу, что из чего приготовлено.
- Давайте, - охотно согласился оперативник, мысленно подсчитывая
имеющуюся в карманах наличность, дабы не оплошать и не набрать еды на сумму
большую, чем можно себе позволить.
Рыженькая оказалась разговорчивой, и втянуть ее в беседу труда не
представляло. Лишая она, как выяснилось, помнила. Было это в ее прошлую
смену, и девушке (которую, кстати, звали Ксюшей) бросилось в глаза
несоответствие между приличным видом посетителя и чудовищными руками,
которыми он брал еду с прилавка. Руки были нечистыми, неухоженными, с
обгрызенными ногтями и со следами кожных заболеваний.
- Меня чуть не стошнило, когда я его руки увидела, - призналась Ксюша,
выразительно морща покрытый конопушками носик. - Знаете, я еще подумала
тогда, что он вор.
- Это отчего же? - полюбопытствовал Сергей. - На лбу написано?
- Да ну вас, - хихикнула девушка. - Скажете тоже. Просто если человек
ходит с такими руками, то приличная одежка явно не с его плеча. Значит,
ворованная. Я ж не первый день замужем, не слепая.
- А спутник его как? Тоже на вора похож?
- Спутник? - Ксюша приподняла светло-рыжие бровки, отчего ее голубые
глаза стали совсем круглыми. - Он на раздаче один был.
- Вы точно помните? - напряженно переспросил Сергей.
- Совершенно точно. Но если у вас в милиции все такие тупые, как вы, то
объясняю на пальцах: когда человек с такими жуткими руками приходит в
ресторан и набирает два подноса еды, у меня естественным образом возникает
вопрос, есть ли у него деньги и сможет ли он заплатить. Поэтому я начинаю
смотреть, с кем он пришел. Если с ним рядом такое же немытое чучело, то я
быстренько зову охрану на всякий случай. Мы тут все ученые по части тех, кто
готов схватить еду и смыться, не заплатив, - три вокзала рядом все-таки,
бомжей всяких куча, транзитников нищих и прочей шушеры, поэтому нас тут всех
инструктируют. Так вот, рядом с вашим дядькой никакого второго немытого не
было, он еду на двух подносах для одного себя брал. И тогда я, помнится,
подумала: как в него столько всего влезет? Теперь ясно?
- Т
...Закладка в соц.сетях
