Жанр: Электронное издание
Nastya07
... Леша оставил их вдвоем, мать спросила тихонько:
- Скажи, пожалуйста, этот фотограф, Антон... Ты давно с ним знакома?
- Неделю. А что?
- Ты его чем-то обидела?
- Нет. С чего ты взяла?
- Он тебя не любит.
- Перестань, мама, - с досадой поморщилась Настя. - Почему он должен
меня любить? Кто я ему? Мы случайно познакомились в загсе, где произошло
убийство. Я выходила замуж, а он работал, фотографировал.
- Нет, доченька, - упрямо возразила мать, - он злой. Он плохо к тебе
относится.
- Мама, не выдумывай, пожалуйста. Почему ты решила, что он злой?
- Потому что он сразу решил, что тебя в милицию по блату устроили.
Настя расхохоталась, хотя на самом деле ей хотелось плакать.
- Мама, ты слишком привыкла жить среди сытых, довольных людей, у которых
все в порядке и которые поэтому могут позволить себе роскошь хорошо
ко всем относиться и всех любить. Ты слишком давно не жила в России,
поэтому не знаешь, что в разговорах о блате сегодня уже нет ничего неприличного,
их никто не стесняется и никому не приходит в голову по этому
поводу обижаться. Мы все озлоблены, мы все друг друга ненавидим. Сегодня
считается нормальным желать смерти человеку, если от этого можно урвать
кусок. Раскрой глаза, мама! Посмотри, как мы живем!
Настя видела, что мать расстроилась, и корила себя за то, что не
сдержалась. Нужно было разговаривать с ней помягче. Как же она сможет
жить здесь, когда кончится ее контракт и ей придется вернуться? Жизнь в
России меняется так быстро, что, уехав на три года, к ней придется адаптироваться
заново. Может быть, мама снова продлит контракт и останется в
Швеции еще на какое-то время? Сможет ли она жить с папой после такой
долгой разлуки? Или даже он покажется ей злым и недобрым по сравнению с
ее шведским возлюбленным Дирком Кюном, с которым Настя познакомилась,
когда была в командировке в Италии?
Наконец этот длинный тяжелый день подошел к концу. Приехал измученный
и усталый Леонид Петрович и увез жену домой. Настя вымыла посуду, постояла
минут пятнадцать под горячим душем, чтобы расслабиться и снять нервное
напряжение. Но расслабиться никак не удавалось, даже под горячими
струями воды она чувствовала неприятный озноб.
Она вылезла из ванной, не выключая воду, завернулась в полотенце и
вышла на кухню. Не обращая внимания на Лешу, который, сидя за столом,
раскладывал пасьянс, достала из шкафчика высокий стакан и бутылку мартини,
налила себе изрядную порцию и залпом выпила. Проигнорировав изумленный
взгляд мужа, молча поставила стакан в раковину, а бутылку обратно в
шкафчик и, вернувшись в ванную, снова встала под душ. Через несколько
минут ей стало легче, сведенные будто судорогой мышцы расслабились и
разжались, озноб прекратился.
Настя тщательно вытерлась большим толстым полотенцем, закуталась в
халат и ушла в комнату. Включила телевизор, но тут же с раздражением
выключила его. По одной программе какойто тип с утомленным светской
жизнью лицом многозначительно пел: "Давай вечером умрем весело - поиграем
в декаданс". По другой шла очередная мыльная опера. По третьей - футбол.
По четвертой - что-то совершенно невообразимое, с кривляющимся патлатым
шоуменом.
"Боже мой, мама, ты даже не представляешь, как мы здесь живем, - думала
она, раскладывая диван и доставая из тумбы постельное белье. - Ты
даже не представляешь, что здесь у нас творится. Ты меряешь наших людей
какими-то несуществующими мерками, которые годятся только для сказочных
героев и романтических принцев. Ведь если мне не нравится то, что показывают
по телевизору, а это все равно показывают, причем по всем каналам,
значит, большинству-то нравится. Выходит, в нашей стране
большинство - это люди, которым нравится этот патлатый идиот с плоскими
шутками, эти бесконечные клипы с примитивными певцами в заклепках и
браслетах, эта реклама, от которой хочется повеситься. Мы теперь такие,
мама, озлобленные и тупые, а ты продолжаешь мерить нас христианскими понятиями
"добрый" или "злой". Мы с тобой, наверное, уже никогда не поймем
друг друга. Мы стали совсем чужими и далекими".
Она сняла халат, погасила свет, скользнула под одеяло и горько заплакала.
Глава 9
Валерий Турбин проводил Элю до дверей ее квартиры и вопросительно
заглянул в глаза девушке. Нет, как он и ожидал, она снова не приглашает
его к себе домой. Он по-прежнему должен оставаться в положении поклонника-ухажера,
а не жениха, который еще неделю назад, если бы не глупая
случайность, стал бы законным мужем. Ну почему все так? Почему?
- Когда я тебя увижу? - спросил он, видя, что Эля уже достала ключи.
- Завтра, наверное, - тихо ответила она.
- Ты расстроена?
- Нет, все в порядке.
- Я знаю, ты все еще переживаешь из-за того, что наговорил вчера этот
мерзавец. Эленька, любимая моя, я ни капельки не ревную, я никогда не
упрекну тебя, клянусь. Ну забудь ты все это.
- Значит, Марат был прав, - задумчиво проговорила девушка и скрылась
в квартире, оставив жениха на лестнице.
Турбин с досадой ударил кулаком по стенке. Ну почему ему так не везет,
а? Все шло так гладко, так ровно, и вдруг это убийство дурацкое,
которое все сломало. Свадьбу отложили, а теперь еще вмешался этот Марат
со своими деньгами и богатейскими замашками.
"Значит, Марат был прав..." Конечно, черт возьми, еще как прав, десять,
сто, тысячу раз прав! Каждое его слово - правда, против которой и
возразить нечего. Поэтому и выглядел он, Турбин, так жалко вчера на даче,
когда явился Марат Латышев, что не нашлось аргументов против совершенно
правильных его слов. Валерий был согласен с ним полностью, готов
был подписаться под каждым его словом, поэтому не спор у них получился,
а монолог праведного Марата и избиение грешного младенца Валерия. Только
толку-то от этой правды...
Он вспомнил, как впервые переспал с женщиной. Он ничего тогда еще не
умел и всего боялся, было ему семнадцать лет, а женщина была лет на десять
старше. Она была терпелива и деликатна, понимая, что имеет дело с
неумелым мальчишкой.
- Зачем ты это сделала? - спросил он, когда все осталось позади. -
Какой тебе интерес возиться со мной?
- Ты не понимаешь, - улыбнулась она. - В тебе есть чтото... Не знаю
даже, как сказать. От тебя волна идет. Женщина смотрит на тебя и начинает
тебя хотеть. Знаешь, это редко встречается, очень-очень редко, обычно
с женщиной нужно долго работать, трудиться, чтобы она тебя действительно
захотела, по-настоящему. Поэтому мужчины придумывают тысячи всяких хитростей
и технических приемов для этого. А тебе ничего такого не нужно.
От тебя такая мощная волна идет, что уже больше ничего не требуется,
только потенция.
Турбин тогда не очень хорошо ее понял, но запомнил все, что она сказала,
и принялся набираться опыта. Уже через год до него полностью дошел
весь смысл сказанного той женщиной. Еще полгода ушло на то, чтобы осмыслить
понятое и составить собственную систему ценностей, сообразуясь с
открытым в себе природным даром.
Валерик рос правильным, хорошим мальчиком, вокруг него всегда были
хорошие книги и хорошие картины, умная образованная мама, которая могла,
не заглядывая в учебник, объяснить любую тему по любому предмету вплоть
до десятого класса. В плане интеллекта мама была авторитетом непререкаемым,
ибо обладала широчайшей эрудицией. Валерик рос в убеждении, что
главное в жизни - развитый интеллект и полученные знания. Тогда можно
овладеть любой профессией и добиться любой цели. Школу он закончил с золотой
медалью.
И вдруг оказалось, что в нем от природы есть нечто такое, что позволит
добиваться тех же самых целей, но другим, гораздо более приятным и
гораздо менее обременительным способом. Так что же, все было зря? Пропущенные
вечеринки, непосмотренные кинофильмы, неперецелованные одноклассницы
- все эти жертвы во имя учебы и знаний, все это было зря? Можно было
ходить гулять по вечерам до поздней ночи, пить вино тайком в беседке,
тискать захмелевших девчонок, а то и не тискать, а коечто посерьезнее,
играть в карты, бегать в кино вместо уроков. Можно было прожить нормальное
среднестатистическое детство со всеми детскими радостями и подростковыми
глупостями, с умеренным, "в кайф", мелким хулиганством, - которое
так хорошо помогает сбрасывать излишки энергии, с ранним смешным
сексом, легкой выпивкой и яркой бравадой. Все, оказывается, можно было,
и результат был бы тот же. Потому что секретарь приемной комиссии института,
куда Валерик поступал учиться, молодая партийная активистка, не
достигшая тридцати лет, и без всех его отличных оценок и "медалированных"
знаний сделала все как надо, включила Турбина в список тех, кто при
любых условиях должен был стать студентом. И сделала это без всяких
просьб с его стороны после того, как провела с ним наедине не более пятнадцати
минут. За эти пятнадцать минут, что они пробыли на черной лестнице,
у двери на чердак, она получила все, чего недополучала на протяжении
шести лет замужества, а он - очередной опыт: женщине важен сам факт
достижения оргазма, а не способ, которым он достигается. Этот опыт ему
больше никогда не пригодился, ибо с потенцией у Валерия Турбина проблем
не было.
Он успешно учился, писал блестящие курсовые работы, но тематику выбирал
узкую, ту, которая его интересовала больше всего. Профессора, оценив
его хорошие способности, советовали заняться социологией, а еще лучше -
политологией.
- Грядет многопартийность, политическая система будет меняться быстро,
и тогда остро потребуются аналитики, комментаторы, советники, которые
владеют материалом, - наперебой увещевали они. - Вы будете нарасхват.
Это же слава и деньги.
Да, ему хотелось славы и еще больше хотелось денег. С тех пор как
мать вышла на пенсию, а он вырос, они стали переезжать с квартиры на
квартиру, меняя большую площадь на меньшую с доплатой, потому что денег
на жизнь не хватало. Стипендия, даже повышенная, какую он получал, была
до смешного маленькой, но мать и слышать не хотела о том, чтобы сын бросил
учебу и начал работать. Нищета стояла Валерию поперек горла, он хорошо
помнил свое сытое и красивое детство среди старинных книг с золотым
тиснением на переплетах и дорогих картин с автографами художников. Он
понимал, что все это было продано, чтобы вырастить его, кормить хорошими
натуральными продуктами с рынка, а не отвратительной химией из ближайшего
магазина, возить его каждый год на море, в Прибалтику, снимая на все
три месяца целый дом, а не крошечную конурку с двумя койками. Стоило это
безумных денег, но мать шла на такие траты, чтобы три месяца летних каникул
превращались не в три месяца лишений, унижений и стесненного положения,
когда не знаешь, можно ли сюда ступить и здесь сесть, а в три месяца
полноценной и полнокровной жизни, с книгами, которые брались с собой
чемоданами, с мольбертом и занятиями живописью, с телевизором и проигрывателем,
на котором мама крутила свои и его любимые пластинки.
Став взрослым, он не забыл тех жертв, которые были принесены во имя
его здоровья и благополучия. То, что он должен найти свою золотую жилу,
сомнению не подвергалось. Но путей было два.
Заниматься ненавистной социологией и осточертевшей политологией, от
которых его воротит, и в скором времени добиться положения и известности,
должностей и денег, вполне приличных денег, достаточных для того,
чтобы дать матери хотя бы несколько лет достойной и пристойной старости.
Или заниматься тем, что ему интересно, что он любит по-настоящему и
хорошо знает, но в чем еще такая бездна непознанного - древними греками.
Изучить как следует, а не по верхам, древнегреческий и читать их в оригинале,
наслаждаясь слогом, стилем, глубиной и неожиданностью мыслей,
остротой суждений и язвительностью оценок. Кому сегодня нужны древние
греки? Кого они интересуют? Поистине, есть науки, которые являются уделом
только богатых. Ибо нищий, занявшийся древними греками, так и сдохнет
в нищете под забором, потому что древними греками не заработаешь себе
даже на костюм, в котором можно выйти на трибуну университета и прочитать
лекцию об этих самых древних греках. Нищий должен заниматься химией
и биологией, чтобы ставить свое дело в пищевой или текстильной промышленности,
нищий должен становиться юристом или экономистом. А древних
греков оставить элите - миллионерам. И Валерию Турбину пришлось решать,
а не заняться ли ему своими любимыми греками, а денег добиваться не профессиональной
деятельностью, а сексуальной активностью.
Он выбрал греков. И стал пристально искать среди окружающих его девушек
и женщин ту, которая могла бы стать его золотой жилой. В идеале он
представлял себе, что найдет молодую, в возрасте до тридцати пяти лет,
деловую женщину, у которой все есть и которой муж нужен только для постели,
а не для душевных разговоров, не для выполнения мужской домашней
работы и не для пробивания ее безумных проектов. Он сразу поставит ей
условие: он не лезет в ее дела, он не требует от нее внимания, ему не
нужно, чтобы она за ним ухаживала, готовила ему по утрам завтраки и подавала
их в постель. Ему не нужно, чтобы она ему доверяла свои секреты и
делилась проблемами. Ему не нужно, чтобы она таскала его с собой на приемы
и светские рауты, она может ходить на эти мероприятия с любовниками
и поклонниками. Ему нужен минимальный достойный комфорт для себя и
деньги для матери. За это он будет исполнять свой супружеский долг безотказно
в любое время, в любом месте, в любой форме и с любой интенсивностью.
Но жизнь, как водится, оказалась от идеала далековата. Те женщины,
которые уже чего-то добились, завели собственное дело и крепко стояли на
своих стройных финансовых ногах, совершенно, как выяснилось, не нуждались
в автоматических трахальщиках. Им нужна была душевная близость,
теплота, нежность, дети. Им хотелось о ком-то заботиться или чтобы заботились
о них. В любом случае Валерий, которого в этой жизни интересовали
только философские учения древних греков, их никак не устраивал. Те же,
кому нужен был голый секс, оказывались либо молоденькими и с финансовой
точки зрения спорными, либо такими акулами, что с ними и в постель ложиться
страшно было. Так что с выгодной женитьбой пока что не очень получалось,
а мать тем временем снова поменяла квартиру, и они снова переехали...
И вдруг появилась Катя Голованова, студентка, так похожая на него,
влюбленная в философию, знающая и тонко чувствующая материю. С ней было
интересно разговаривать, с ней хорошо было гулять подолгу после занятий,
до позднего вечера, потом провожать ее до подъезда и каждый раз убеждаться
в силе своей привлекательности. Катя совершенно теряла голову, и
если бы на дворе было лето, они бы наверняка ухитрялись заняться любовью
прямо здесь, на лестнице, между этажами. Но стоял декабрь, и одежды на
них было многовато.
Еще немного, и Турбин бросил бы к чертовой матери своих любимых греков,
сменил бы тему диссертации и защитился по политологии. Он уже почти
готов был сделать Кате предложение и думал только о том, что сначала надо
бы найти хату, где переспать с ней хоть разочек, а то как-то несовременно
делать предложение девушке, с которой ни разу не был близок. Еще
немного, и...
Но все сорвалось. Катя привела в институт свою подружку, богатую бездельницу
Элю, дочку крупного фирмача. И Валерий отступил, дал слабину.
Эля оказалась такой доступной добычей, у нее совсем не было мозгов, зато
был южный темперамент и высокая потребность в сексе, а также богатый папа,
который мог пристроить Валерия на какую-нибудь необременительную денежную
работу. Мало ли в крупных фирмах непыльных должностей, где и
уметь-то ничего не нужно.
Окрутить глупенькую хорошенькую Элю не стоило ни малейшего труда. Он
видел, как страдает Катя, клял себя последними словами, но, выбирая между
нею и греками, отдавал предпочтение грекам. Они все-таки были ему интереснее
и нужнее.
Валерий был достаточно предусмотрителен, чтобы заставить Элю скрыть
от родителей подачу заявления в загс. Он прекрасно понимал, что Бартоши
не умирают от желания видеть его в своей семье, поэтому старался как
можно меньше мелькать перед ними, чтобы у них сложилось впечатление, что
он - просто очередной поклонник, никакой опасности не представляющий. Он
хотел, чтобы Эля поставила мать и отца в известность уже после регистрации
брака, когда сделать ничего нельзя будет и придется смириться. Но
Элька, конечно, не выдержала и проболталась. Две недели перед свадьбой
превратились в настоящей ад. Едкая и циничная Тамила проедала им печень
рассуждениями о том, что нельзя жениться с бухты-барахты только потому,
что захотелось в постель. Она была достаточно проницательна, чтобы правильно
понять расстановку сил в паре, которую составили ее нежная избалованная
девочка, привыкшая все получать по первому требованию, и нищий
аспирант, привыкший все получать при помощи предмета, находящегося в
лобковой зоне.
Он сцепил зубы и сказал себе, что продержится эти две недели до
свадьбы, перетерпит грязные намеки Тамилы и Элькины истерики, зато через
две недели все будет кончено. Тем более что сам глава семьи, миллионер
Иштван Бартош, относился к жениху дочери вполне дружелюбно, в лобовых
атаках жены участия не принимал и только сочувственно подмигивал Валерию.
Турбину казалось, что Бартош относится к сложившейся ситуации
как-то иначе, во всяком случае, зятя на произвол судьбы не бросит.
Две недели показались ему двумя десятилетиями - столько сил от него
потребовалось, чтобы вынести все это. Вдобавок он получил удар оттуда,
откуда и вовсе его не ждал - от собственной матери. Та отчего-то тоже
воспротивилась его женитьбе. Может быть, боялась на старости лет остаться
одна, может быть, ей не нравилась безмозглая бездельница Эля, а
может, и совсем без причины, как бывает довольно часто у сверхзаботливых
матерей: что бы ты там себе ни выбрал, оно мне уже не нравится.
Утром 13 мая Валерий Турбин проснулся с мыслью: я это сделал. Я выдержал.
Я не сорвался, не нахамил Тамиле, не ударил Элю, хотя они обе
этого вполне заслуживали. Я все вытерпел, не потеряв лица, не уронив
своего достоинства. Заодно и продемонстрировал будущему тестю свою выдержку
и хладнокровие. Авось пригодится в работе.
Ему казалось, что все уже случилось, что уже ничто не может им помешать.
Они уже сели в машины, они уже едут в загс, они приехали, сдали
паспорта инспектору и ждали, когда их пригласят на регистрацию. Ждать
надо было совсем чуть-чуть, их очередь была первой. Но первой она была
не с самого начала, сначала она была четырнадцатой, и только две недели
назад Тамила добилась, чтобы их пропустили первыми. Однако ту пару, которой
уже назначено было на 10 утра, никуда не денешь и не отодвинешь, и
те, другие, тоже приехали к десяти часам. Правда, они вели себя спокойно,
не скандалили, сдали паспорта и ждали вызова. Почти одновременно с
ними подъехала и следующая пара со своими гостями. Турбин уже чувствовал
себя мужем, как вдруг... И все рухнуло в один момент. Женщины забились в
криках и рыданиях, приехала милиция, заведующей загсом стало плохо, ей
вызвали "скорую". И Тамила, стерва черноглазая, своего не упустила. Тут
же начала свиристеть, что грех играть свадьбу, когда рядом покойник лежит,
что это знак судьбы, предостережение свыше и так далее. Эля, конечно,
послушалась, хотя и неохотно. Ей самой замуж смерть как хотелось, но
ослушаться матери так явно она не посмела. Одно дело - тайком подать заявление
в загс, когда мать еще не сказала: "Не смей этого делать", и
совсем другое - заявить матери: "Я буду делать по-своему, даже если тебе
это не нравится". Не всякая сорокалетняя женщина на такое способна, а уж
Элька-то и подавно.
И теперь снова ждать целый месяц, и месяц этот, предчувствовал Валерий,
будет похлеще тех двух недель. К натиску Тамилы сначала присоединилась
мать, а теперь вот еще в игру вступил бывший Элькин хахаль Марат,
тоже, видно, охотник до денег Бартоша. Как вынести все это? Где взять
силы, терпение, выдержку, чтобы не наорать на Тамилу, не навешать оплеух
этой дуре Элене, не надерзить матери, не полезть в драку с Маратом.
И еще одно беспокоит: врал или не врал Латышев, когда говорил, что
Бартоши не дадут дочери денег после свадьбы? Он-то, Валерий, смотрел на
все такими же глазами, как и сама Эля: родители содержат детей до самой
пенсии, в нашей стране все так делают. А вдруг Марат прав, и никаких денег
они не увидят? Тогда ради чего он все это терпит? Ради чего бросил
Катю, смертельно ее обидев и оскорбив? Ради чего насилует себя, выслушивая
тирады Тамилы и вытирая Эльке слезы и сопли?
А вдруг все напрасно? Однажды он уже решал эту задачку, прикидывая,
соответствовали ли принесенные в детстве жертвы полученному результату.
И тогда решил, что все было зря и что он профукал лучшие детские и юношеские
годы, провел их не так, как было нужно. И тогда же дал себе слово
больше ничего и никогда не покупать слишком дорогой ценой. Но есть опасность,
что на этот раз он просчитался...
Сергей Артюхин, задержанный по подозрению в совершении изнасилования
после того, как было опровергнуто представленное им алиби, был через
семьдесят два часа приведен к следователю, где ему зачитали постановление
об избрании в отношении него меры пресечения в виде содержания под
стражей. На следующий день адвокат Артюхина написал от его имени жалобу
судье на то, что мера пресечения ему избрана слишком суровая, привел сто
пятьдесят четыре аргумента, подтверждающих, что его вполне можно оставить
на свободе, и попросил выпустить его под залог. Судья был в тот
день в хорошем настроении и ходатайство удовлетворил, взяв с Артюхина
залог, разумеется, в рублях, эквивалентный пятидесяти тысячам долларов.
В субботу рано утром Сергей Артюхин вышел на свободу, а вечером сбежал в
неизвестном направлении.
В воскресенье утром в парке Сокольники собрались три человека, давшие
Артюхину деньги на залог. Беглеца нужно было срочно искать, иначе
пятьдесят тысяч долларов накроются медным тазом, их обратят в доход государства.
- Ну и как мы будем его искать? Есть идеи хоть какие-нибудь? - спросил
маленький плешивый человечек в очках и в клетчатой ковбойке. Среди
коллег по бизнесу он славился безупречным ведением финансовых документов
и невероятной ловкостью в деле уклонения от уплаты налогов.
- Нанять надо кого-нибудь, - подал голос толстяк, не вынимающий изо
рта сигарету. Он страшно не любил ничего делать сам и в бизнес в свое
время ринулся только потому, что хотел зарабатывать много денег, чтобы
оплачивать многочисленные услуги, а самому совершать минимум движений.
- Кого нанять-то? Это ж тоже деньги, и немалые. Такие следопыты работают
за процент с суммы залога. Надо подумать, нельзя ли бесплатно кого-нибудь
наладить.
Этот совет прозвучал из уст красивого смуглого мужчины с гладкими
темными с проседью волосами и затемненными очками на тщательно выбритом
лице.
- Этот гаденыш мне еще с марта месяца десять тысяч баксов должен, так
он ими меня и прикупил, представляете? Сделка, говорит, у меня срывается,
с которой я как раз должен десять тысяч получить, чтобы тебе вернуть,
а меня с минуты на минуту замести могут, ты уж выручи меня под залог,
если случится. Вот дуракто, - горестно вздохнул плешивый в ковбойке,
- за десятью штуками погнался - к ним вдогон тридцать потерял.
- Ага, и нас втравил. Думай теперь, как искать его будешь. Между прочим,
что за история такая странная с ним приключилась? За что его замели-то,
что он заранее знал об этом?
- Да ну, стыдно даже говорить, - поморщился плешивый. - Подозревают в
изнасиловании. Он алиби представил, ему не поверили. Он как только понял,
что следователь ему не верит, так сразу и подумал, что не ровен час
могут в клетку посадить. Потому и предупредил заранее.
- Да? Ну гляди, Степашка, верим тебе на слово. Так ты уж не подведи
нас, дружок, к вечеру сообщи, как и что. И искать его начинай без промедления.
Денег мы тебе на это не дадим, сам выкручивайся. Если наши
двадцать тысяч в карман государства уплывут, мы их с тебя стребуем, не
посмотрим, что друзья, - неторопливо объяснил смуглый, как-то особенно
вкусно перекатывая во рту слова с буквой "р". - И скажи-ка заодно мне,
друг сердечный Степашка, почему это судья такой большой залог ему назначил,
а?
- Так ведь залог назначают исходя из материального положения арестованного,
- робко начал оправдываться плешивый. Но смуглый тихим внятным
голосом прервал его:
- Вот именно, Степашечка, вот именно. Так откуда судья мог узнать,
какое у твоего дружка материальное положение? Он же по документам числится
слесарем пятого разряда, кажется, так ты мне рассказывал?
- Да, слесарем, - подтвердил тот, кого называли Степашкой.
- Так откуда же у слесаря пятьдесят тысяч баксов, ну-ка объясни мне?
Ну?
- Да вы что, ребята, ну при чем тут - слесарь не слесарь?
- А при том, - грозно, но по-прежнему тихо продолжил смуглый красавец,
- что если он числится слесарем и его взяли за жопу на чистой уголовке,
то ему никогда бы такой залог не назначили. А если назначили,
стало быть, знают, что не слесарь он никакой. И доходы у него не такие.
Так, может, его за эти доходы как раз и взяли, а, Степашечка? За зелье
взяли-то, а не за то, что бабу не так трахнул. Ты об этом подумал? Может,
наврал он тебе все про изнасилование. Или ты нам лапшу на уши вешаешь.
- Господи, Сеня, да какая нам теперь разница, за что его взяли? Найти
его надо - вот и все. А уж за что... - плешивый махнул рукой, всем своим
видом показывая, что статья, из-под которой сбежал Сергей Артюхин, никакого
значения не имеет рядом
...Закладка в соц.сетях
