Жанр: Электронное издание
big-eval
...с правой стороны школы. Это вы там стояли? Вы, вы,
Владимир Василич! Лучше соглашайтесь, а
то потом туго придется. Зачем вы гам стояли?
Сидорин смотрел на капитана с ужасом. Сигарета вдруг мелко затряслась в
его руке.
Боится? Так сильно?
Хватит у него духу выстрелить в человека, да еще в толпе, да еще в
темноте, да еще в присутствии
профессионального охранника, который сопровождал Потапова?
Посмотрим. Пока непонятно.
- Вы хотите сказать, что это... я стрелял в Потапова? - Сидорин сунул в
пепельницу недокуренную сигарету и
стремительно поднялся. Он был высоченный, широкоплечий, зеленая хирургическая
роба в плечах была ему тесна. Пальцы
длинные и очень красные, странно красные, как лапы у гуся. У многих хирургов
такие пальцы.
- Я не стрелял в Потапова!
- Тогда не врите, - посоветовал Никоненко, - что это еще за школьные
привычки! Говорите правду. Когда вы
приехали?
Сидорин повернулся к окну и, согнувшись, схватился руками за подоконник,
как будто собирался его оторвать.
- Да. Хорошо. Это мои окурки, и за углом стоял именно я.
- Неужели?
- Послушайте. Не издевайтесь вы надо мной. Я никого не убивал, я ни в
кого не стрелял, честное слово! Я
понимаю, что вам нужно... на кого-то это дело спихнуть, а я, наверное, самая
подходящая кандидатура, но умоляю вас - не
делайте поспешных выводов!
Вот в чем дело. Хирург Сидорин уверен, что его сию минуту упекут в СИЗО.
Он, видите ли, самая подходящая
кандидатура.
- Вы насмотрелись второсортных детективов, Владимир Василич, - сказал
Никоненко холодно, - согласно сценарию
вы должны сейчас воскликнуть: "Не шей мне дело, начальник!" Ну? Что же вы?
Сидорин повернулся от окна и посмотрел на Никоненко с изумлением.
- Итак, что именно вы делали за углом школы, да еще так долго?
Сидорин снова отвернулся и схватился за подоконник. Лицо, отражавшееся в
темном оконном стекле, стало совсем
несчастным.
Батюшки-светы, жалостливо подумал "Анискин", эк его разбирает. Что за
печаль такая, жуткая, могучая?
- Я ждал Дину, - отчетливо выговорил Сидорин, как будто признавался в
том, что за углом школы он потихоньку
расчленял трупы.
- А? - переспросил Никоненко, не ожидавший такого сюрприза. - Что вы там
делали?
- Я ждал Дину, - мужественно повторил хирург, - Дину Лескову. Больц. Я...
я... Мы когда-то...
Никоненко смотрел с интересом и помогать ему не собирался.
- Я был в нее влюблен. Сильно. Она... потрясающая. Вы с ней уже
встречались?
Никоненко отрицательно покачал головой. Сидорин даже не обернулся, чтобы
посмотреть, - он был уверен, что
если бы капитан с ней встретился, то моментально бы спятил от любви, как он сам.
- Я прихожу на эти вечеринки всю свою жизнь. Дина за все время была
дважды. Она стала даже лучше, чем
раньше, она...
Так, сказал себе Никоненко, стоп.
"Ты стала даже лучше, чем была. Возраст тебе идет. И как всегда, ты не
замечаешь того, что происходит вокруг
тебя. Посмотри получше. Может быть, что-нибудь увидишь".
Записку написал Потапов. Это Никоненко установил сразу. Почему Сидорин в
точности повторяет те же слова?
- Мы с ней почти не разговаривали. На десятилетии она у меня спросила,
как дела. А в этот раз подошла. Я ее
потерял, когда Маруся за меня схватилась на крыльце, и в зале никак не мог
найти, а она меня окликнула, когда все
кончилось, - от воспоминаний Сидорин зажмурился. Никоненке стало смешно. -
Знаете, есть женщины, которые... навсегда.
Дина - это навсегда.
- О чем вы разговаривали на этот раз?
- Она просила проводить ее на банкет. В спортзале был накрыт стол, и
после того, как кончились речи, все
потянулись в спортзал. Я думал, что она уедет, а она попросила меня ее
проводить. Я даже не ожидал. Я никогда и никуда ее
не провожал. Она не разрешала. Только когда я в девятом классе стал комсоргом,
она... немножко смягчилась. - Сидорин
счастливо улыбнулся. - Ей всегда нравились успешные мужчины. Она сама, знаете,
не только красавица, но и редкая
умница. Многого добилась, ребенка одна вырастила.
- А у вас детей нет? - неожиданно спросил Никоненко.
- Что? - переспросил Сидорин и моргнул. - Чего нет?
- Детей. У вас нет детей?
- У меня дочь, - настороженно ответил он, - а что?
- Взрослая?
- Четыре года. А что?
- Как ее зовут?
- Машка.
Значит, зовут не Дина. Ошибся капитан. И жалостливый Анискин Федор
Иванович ошибся тоже.
- А почему вас интересует моя семья? Они-то уж точно к этому происшествию
не имеют никакого отношения!
- Кто они?
- Моя жена и моя дочь, - Сидорин снова начал распаляться, - послушайте,
товарищ капитан, вы, конечно, можете со
мной сделать что угодно. Я все отлично понимаю. Только никаких чистосердечных
признаний я писать все равно не буду.
Пока в сознании - не буду. И подписывать ничего не буду, ясно? У вас, конечно,
методы воздействия, о которых всем
известно, но я все равно не стану ничего подписывать! Я не желаю, чтобы Машка
выросла дочерью преступника.
Никоненко смотрел на него с интересом. Представление Сидорин давал
высококлассное, трагическое "до жути", как
это называла никоненковская сестра Ирина.
Заодно кое-что можно и выудить из него, из этого представления.
- Если я решу на вас давить, - сказал Никоненко лениво, - ваша
драгоценная Машка даже никогда не узнает, что
случилось с ее папашей, и дело я через два дня закрою. Так что разговаривайте со
мной так, как и положено разговаривать с
органами правопорядка - трепетно и почтительно.
- Я стараюсь изо всех вил, - пробормотал Сидорин язвительно.
- Что?
- Ничего.
Он боялся капитана, и ему было стыдно, что он так его боится.
- Вы писали кому-нибудь записки?
- Какие записки?
- Бросьте, Сидорин. На сцене стоял ящик, в который кидали записки. Играли
в почту. Тамара потом их раздавала.
- Я не помню, что Тамара раздавала какие-то записки, - удивленно сказал
Сидорин. - Хотя, может, и раздавала. Я не
писал записок. Димочка действительно читал какую-то записку, но я не понял, что
это... играли в почту.
- Какой Димочка? - встрепенулся капитан. - Лазаренко?
- Лазаренко, - кивнул Сидорин. - Он читал записку, когда мы с Диной...
Вернее, когда Дина ко мне подошла, и мы
пошли в сторону спортзала. Мы... она остановилась возле Димочки. Он читал какуюто
записку и сунул ее в карман. Дина
еще пошутила, что записка, наверное, очень секретная. А сам я никаких записок не
писал.
Лазаренко тоже сказал, что он не писал никаких записок. Однако какую-то
записку он читал, и это видел Сидорин.
И на лестнице в банке из-под маслин, заменяющей пепельницу, капитан нашел
горстку бумажного пепла. Вот чудеса-то.
- С кем из ваших одноклассников вы дружите?
- Ни с кем.
- А с Марией Сурковой?
- С Маней? - удивился Сидорин. - Нет. С ней мы никогда не дружили. Она
такая...
- Какая?
- Неинтересная совсем. Серая такая. Тамара, и та была интереснее. И
веселее. Маня с Потаповым чем-то похожи.
Потапов тоже был... никакой. - Хирург Сидорин улыбнулся. У глаз собрались мелкие
морщинки. - Мы с Женькой
Первушиным у него мешок стащили. С ракеткой. Он так плакал, что мне до сих пор
стыдно. Это мы уже здоровые были.
Классе в седьмом, наверное. Кому понадобилось в него стрелять? Он же не директор
"Норильского никеля", а так,
чиновник.
То же самое, только в других выражениях, Никоненко говорил и сам Потапов.
Или Сидорин очень хорошо
осведомлен о том, чем занимается министр, или они обсуждали покушение. Сидорин
уверяет, что с Потаповым он не
общается и раньше никогда не дружил. Врет? Зачем?
- Потапов не был влюблен в вашу Дину?
- В нее все были влюблены, - сказал Сидорин с принужденной улыбкой. - И
Потапов тоже.
- А Лазаренко?
- Я не знаю. У него всегда какие-то загадочные истории были. - Сидорин
закурил и помахал растопыренными
красными пальцами, разгоняя дым. - Дине он нравился, это точно. Она даже одно
время ходила в художественную школу
на Моховой. Из-за него, из-за Димочки. Потом перестала. Она считала, что должна
делать все только превосходно, а
рисование у нее не шло. Ну, то есть средненько шло. Она этого не выносила. И
ушла. Она гордая. И умная.
Капитан до последнего не хотел вынимать записную книжку и записывать, но
тут все-таки не выдержал, достал и
записал: "Художественная школа на Моховой. Больц и Лазаренко".
- Они ходили к одному и тому же преподавателю?
- Я не знаю, - сказал удивленный Сидорин. - Дина вообще недолго училась.
Наверное, месяца три. А потом ушла.
- Во что вы были одеты в тот вечер?
- Как обычно. Джинсы, свитер. Куртка.
- Куртка какого цвета?
Сидорин подошел к шкафу и распахнул его. Куртка оказалась светло-бежевой,
не новой, но чистой.
- У вас есть плащ?
- Какой плащ? - не понял Сидорин.
- Обычный плащ. Коричневый, с крупными пластмассовыми пуговицами.
- Нет. У меня только эта куртка. И еще одна, но она... зимняя.
- Вы не заметили, кто именно пришел на вечер и принес сумку с луком?
- Кто-то принес, - сказал Сидорин задумчиво, - точно кто-то нес сумку с
луком. Но я не помню, кто именно. Это
было еще до приезда Потапова. Когда я за углом курил, мимо меня прошел человек.
В руках у него была сумка с луком.
- Было темно, - перебил Никоненко резко, - вы не могли видеть никаких
сумок. Я проверял. Фонарь освещает
самый центр двора. Из вашего угла вам виден только силуэт. Вы сами пришли с этой
сумкой?
- Нет, - быстро отказался Сидорин, - я был без сумки.
- Тогда у кого вы видели сумку?
- Я же вам говорю, что не разглядел!
- Вы сказали, что вы не помните, а теперь говорите, что не разглядели!
Так не помните или не разглядели?!
- Не знаю. Не разглядел. Но я не вру, точно кто-то был с сумкой, а из
сумки торчал лук.
- Это я и без вас знаю, что была сумка и из нее торчал лук!
Дверь открылась, заглянула девушка в коротком халатике. Сидорин оглянулся
затравленно, а Никоненко так
рявкнул, что девушку просто вынесло его рыком обратно в коридор.
- Вы на вечер поехали с работы?
- Да. С этой работы.
- Что значит - с этой?
- У меня несколько работ, - сказал Сидорин со сдержанной злобой. - Я еще
подрабатываю на кафедре в институте
усовершенствования врачей. И еще в первой хирургии у профессора Икрянникова, в
кардиоцентре. Я когда-то был его
любимым учеником. Подавал большие надежды.
- Мне нет дела до вашего героического прошлого, - отрезал Никоненко. -
Кого вы видели во дворе, когда все стали
расходиться?
- Потапова. Димочку Лазаренко. Борьку Мамонтова из параллельного класса.
Какого-то типа в коричневом пальто.
Женю Первушина. Потом Дину увидел, чуть-чуть в стороне. Они все собирались в
кафе или в ресторан. Продолжать.
- Вы собирались с ними?
Сидорин посмотрел хмуро.
- У меня нет денег на рестораны. Им даже в голову не пришло меня
пригласить. Да я бы и сам не поехал.
О том, что он едва выцарапал из семейного бюджета жалкие сто рублей "на
банкет", вспоминать было унизительно.
Еще унизительнее было то, что его никто и не подумал звать с собой "продолжать".
Вот как все обернулось. А раньше с ним все дружили. Он был комсорг.
Умница. Душа.
В какой момент жизни у него не стало души?
Пожалуй, когда выяснилось, что он - никто. Средний врач. Муж Нины. Никто.
- Почему вы работаете на трех работах?
- Потому что у меня семья, - сказал Сидорин мрачно, - на зарплату врача с
семьей жить нельзя. На три зарплаты
врача жить тоже нельзя, разве только не умереть с голоду. Можно подумать, что вы
этого не знаете.
Никоненко промолчал.
- Вы не видели, как кто-нибудь из ваших одноклассников выходил на черную
лестницу?
Сидорин моргнул, словно пытаясь сообразить, о чем его спрашивают.
- Куда? А... Нет. На нее из зала выйти нельзя, только через девчачий
туалет. А в то крыло, где дверь, я не ходил.
- С какой стороны сцены стоял ящик с записками?
- Я не знаю. Честно. Я не видел никакого ящика. Просто внимания не
обратил. Я все время...
- Понятно, - перебил Никоненко, - вы все время высматривали свою пассию,
вам ни до чего не было дела.
- Она не пассия!
- Да бросьте вы! - Никоненко внезапно и сильно разозлился.
Черт возьми, почему они все так его злят? И Потапов, и гремучая змея
Алина, и теперь вот Сидорин! Какое ему до
них дело?
- Бросьте, Владимир Василич, - повторил он, - сколько вам лет? Шашнацать?
- Он так и сказал "шашнацать", глядя
в покрасневшее гневное докторское лицо. - Что вы слюни пускаете? Слушать тошно.
Вам больше заняться нечем?
Демонстрируете мне страсти, Гамлета изображаете, обойденного судьбой! Я все про
вас знаю. Мне полчаса хватило, чтобы
все про вас узнать. Вы профессионал экстра-класса. Медсестры, когда о вас
говорят, закатывают глаза. Ваш главный на вас
молится, только одного боится, что вы наконец узнаете себе цену и бросите эту
больницу к чертовой матери, а люди, чтобы
у вас оперироваться, на год вперед записаны! Чего вам не хватает? Дины Больц,
что ли?! Вам четвертый десяток, а вы все в
африканские страсти играете! Сходите в зоопарк с ребенком, самое вам там место,
среди макак!
- Какое право вы имеете... - начал совершенно ошарашенный Сидорин.
- А никакое! - бросил в лицо ему Никоненко и вышел, сильно стукнув
дверью.
Решив, что с Диной лучше всего встречаться сразу после разговора с РомеоСидориным,
Никоненко позвонил из
вестибюля сидоринской больницы и поехал в "тихий центр", где жила Дина.
Под вечер, в полном соответствии с законом подлости, пошел снег, и пробки
были такие, что капитан сначала тихо
матерился, потом стал подпевать приемнику, потом выключил его, решив, что от
песен всенепременно тронется умом, и
задумался.
Никаких мотивов.
Столько дней, и все еще никаких мотивов.
Полковник снимет с него скальп, особенно если Дятлов с Морозовым что-то
вынюхали. Дятлов опрашивал
школьных работников, которые были на вечере, а Морозов жителей двух соседних
домов - не видел ли кто чего.
Итак, что мы имеем в "сухом остатке", как говаривал учитель химии в
сафоновской школе.
Дмитрий Лазаренко, который, по его словам, не писал и не читал никаких
записок. Тем не менее выяснилось, что
все же какую-то записку он читал, и это видел Сидорин. Когда-то крутил любовь с
Сурковой, но очень быстро ее бросил. У
нее от него ребенок. Она могла шантажировать Димочку или его родителей,
требовать денег. Лазаренко эгоист до мозга
костей, она ему надоела, и он решил от нее избавиться. С первого раза не
получилось, поэтому, нарядившись в коричневый
плащ, он приходит в Склиф и...
Вот с этого самого "и" у капитана начались путаница и разногласия. На
бабулином плаще, который капитан видел в
лазаревской квартире, все пуговицы были целы, а Суркова своей капельницей одну
пуговицу оторвала - пуговица лежала
теперь у капитана в кармане. Вряд ли у Лазарева есть еще один коричневый плащ с
оторванной пуговицей.
Значит, плащ и пуговица не сходятся, зато имеются хоть какие-то мотивы.
Пусть хлипкие и неопределенные, но
мотивы.
Владимир Сидорин, застрявший в первой любви, как муха в варенье. Мотивов
никаких. Никто не подтверждает,
что он как-то или когда-то интересовался Марией Сурковой. Он никем никогда не
интересовался. Всегда только Диной.
Записок не писал и не читал, за углом школы стоял два часа, караулил приезд
красавицы и курил "Приму". Суркова сказала,
что на крыльце, когда она за него схватилась, он как будто испугался или
рассердился. Почему? Потому, что она оторвала
его от созерцания "предмета"; или потому, что могла почувствовать под курткой
пистолет?
Тамара Селезнева - Борина, Уварова, - которая почему-то так и не раздала
записки из ящика "с почтой". Почему
она их не раздала? Куда девался ящик? Ни Лазаренко, ни Сидорин, ни Суркова ящика
на сцене не видели. Где он был во
время торжественной части и откуда возник после нее, когда Никоненко взял его с
левого края сцены? Кому адресована
записка "Д. Л. Ты всем приносишь только зло"? Дине? Димочке? Когда туда положили
записку "Д. Ю." с угрозами? "Д. Ю."
- это может быть только Потапов, инициалов Д. Ю. больше ни у кого нет. Записка
совершенно бессмысленная и могла
служить только для отвода глаз, пока считалось, что покушались на Потапова.
После ночного происшествия в больнице она
потеряла всякое значение. Покушались не на министра.
Алина Латынина. При мысли о ней у капитана заболел желудок, как будто
туда залили смолы. У нее вполне могли
быть мотивы. Она жесткая, решительная и холодная. Лучшая подруга. Ее основной
мотив - Федор. Алина его обожает, но
он ей не принадлежит. Именно она уговорила Суркову оставить ребенка, именно она
помогала его растить, это ее ребенок, и
родная мать в этой схеме совсем лишняя. Вряд ли Алина могла заставить Суркову
отдать ребенка ей, значит, оставалось
только пристрелить ее.
Смола в желудке зашевелилась и горечью затопила горло.
Черт побери все на свете.
Алина отлично знала, в какой палате лежит Маруся, значит, у нее не было
никакой необходимости открывать все
двери подряд. Человек, который появился в больнице, не знал, в какой палате
Суркова, и именно звук открываемых дверей
насторожил ту. Кроме того, вряд ли у Алины была возможность написать записку "Д.
Ю.", поскольку в школе ее не было -
она весь вечер провела с Федором.
Это означает, что или Алина Латынина ни при чем, или записки не имеют
никакого отношения к выстрелу.
Ну и что именно? Первое или второе?
Кому пришло в голову тащить на вечер хозяйственную нейлоновую сумку с
луковыми перьями? Зачем на
празднике сумка?! Почему ее оставили в вестибюле?
Кто именно был в коричневом плаще? Почему никто не запомнил, кто это был?
Все более или менее одинаково
говорят, кто где стоял и в какую сторону смотрел, но никто не помнит, что за
человек был в коричневом плаще. Почему?
Кто-то совсем посторонний, а потому не запомнившийся?
Почему происшествие развивалось как будто двумя параллельными линиями -
внутри школы и снаружи? Записки
имеют отношение к выстрелу или не имеют никакого? Что за спешка, почему стрелок
решился прийти в больницу, где
всегда, даже по ночам, есть люди? Как он собирался ее убить? Снова стрелять?
Вряд ли. Какая-нибудь отрава, подмешанная
в капельницу? Слишком сложно.
Или не сложно?
Остались еще Дина Больц-Лескова и Евгений Первушин - из тех, что были в
момент выстрела у ворот. А потом -
все по новой.
Наша песня хороша, начинай сначала.
Дина и вправду оказалась необыкновенной. Правда, в сидоринский экстаз
Никоненко не впал, но смотрел на нее с
удовольствием.
Она была легкая, порывистая, глаза блестели, зубы сверкали, каблучки
цокали. Она и дома ходила на каблуках.
- Как там Потапов? - спросила она, когда капитан устроился в кресле.
Кресел капитан не любил. Во-первых, потому,
что из них невозможно было поднять себя красиво, элегантно и с достоинством, а
не животом вперед, подтягивая ноги, а
во-вторых, потому, что в креслах он немедленно начинал засыпать и плохо слушал.
- Дмитрий Юрьевич чувствует себя хорошо, - объявил "Анискин", - а что?
- Нет, ничего, - Дина улыбнулась, сверкнули зубы. Никоненко показалось,
что они бриллиантовые - такая была
улыбка, - просто, наверное, ему не слишком весело. Трудно нормально жить, когда
в тебя стреляют. Хотите кофе?
За день капитан выпил столько разнообразного кофе, что даже думать о нем
было противно. Тем не менее он
согласился, изобразив удовольствие.
Пока она варила кофе, он огляделся. Квартира была шикарной и новой.
Никаких латунных стремянок, темного дуба
и золотых бомбошек. Сплошь белые стены, однотонные ковры, ультрамодные торшеры,
как будто изогнутые в
предсмертных судорогах, низкие кресла и авангардные картины.
Очень современно, очень дорого, очень стильно.
Через день в такой квартире Никоненко выл бы волком или, на худой конец,
принял форму сведенного судорогой
торшера.
Небось у той, другой красотки, точно такая же.
В желудке опять плеснула смола.
- Вы одна живете? - спросил капитан, когда Дина влетела в комнату с
подносом. На подносе был кофейник и две
чашки. Ни пирогов, ни колбасы, ни бумажных кружевных салфеток.
- С мамой и с сыном. С мужем мы разошлись в молодости, а сейчас опять
собираемся жить вместе. Мы тогда были
нетерпеливые, молодые, а теперь он понял, что ему нужна семья. И я не возражаю.
Сережка вырос, ему нужен отец.
Никоненко согласно покивал.
Кофе был очень густой и крепкий, как смола, заполнившая его желудок. Он
хлебнул еще смолы и спросил:
- Вы часто ходите на школьные встречи?
- Ну что вы! Конечно, нет! Мне не хочется, да и времени мало. Зачем?
Столько лет прошло.
- Но в этот раз все-таки пошли.
Она засмеялась, тряхнув короткими тугими кудрями.
- От скуки, Игорь Владимирович. Муж забрал сына, и мне совершенно нечем
было заняться. Я вспомнила про
приглашение и пошла.
В объяснении, произнесенном довольно бойко, была какая-то принужденность,
замеченная капитаном.
Нет. Дело не только в скуке.
- Вы приехали вовремя?
- Почти, - она опять улыбнулась бриллиантовой улыбкой, - я вообще-то
всегда опаздываю. Это ужасно, но я ничего
не могу с собой поделать.
Она знала о своих недостатках, любила их и сама себе прощала. Мария
Суркова о том, что опоздала, говорила
виновато, как будто она была школьницей, а капитан завучем.
Замечательно.
- Во время торжественной части вы были в зале?
- Я чуть от скуки не умерла во время этой торжественной части, честное
слово! Я даже пожалела, что приехала. Я
думала, мы просто поговорим с ребятами, вспомним что-нибудь интересное и
приятное, а нас всех засадили в зал и
заставили слушать каких-то кретинов. Только Потапов и был ничего. По крайней
мере, говорил он хорошо.
Дело вовсе не в том, что он хорошо говорил, подумал Никоненко. Дело в
том, что он - "сам Потапов", а не какие-то
зачуханные тетки вроде директрисы и председательши районе.
- Что было после торжественной части?
- Банкет! - объявила Дина и засмеялась. - Слава богу, я Вовку Сидорина
увидела и подошла к нему. С ним тоже
было довольно скучно, но он хотя бы свой.
- Вы с ним дружите?
- С Сидориным? - переспросила Дина с удивлением и посмотрела на капитана
проницательно. - Нет, конечно. Он в
меня всю жизнь влюблен. И сейчас влюблен. Вы разве не знаете?
- Знаю, - согласился Никоненко, - а что? Это всем известно?
- Ну конечно! - сказал она уверенно. - Это всегда было всем известно.
Ничего тут такого нет. Он даже карьеру из-за
меня бросил, - добавила она с жалостью, - такой хороший мальчик, а так и не
состоялся. Жаль.
- Жаль, - согласился Никоненко.
Владимир Сидорин состоялся целиком и полностью, только он сам еще об этом
не знает.
- С Потаповым вы разговаривали?
- Конечно. Там больше не с кем было поговорить. Не с Сидориным же! Тот
вообще в моем присутствии говорить
не может. Знаете, в десятом классе мы так развлекались - он выходил к доске, я
начинала на него смотреть, и он замолкал.
Он больше не мог произнести ни слова, молчал, сопел и получал двойку. Кино.
- О чем вы разговаривали?
- Да ни о чем. О чем можно говорить с бывшим одноклассником? Вспоминали,
как он меня у Пушкинского музея
ждал, а я опоздала. Он мерз, мерз, а потом музей закрылся, и он домой пошел.
Букетик у него замерз. Господи, это все так
смешно!
- Очень смешно, - подтвердил Никоненко, - больше ни о чем не было речи?
Только о том, как он вас ждал?
- Договорились встретиться, - сообщила Дина и быстро взглянула на
капитана, - созвониться и встретиться в
более... спокойной обстановке.
Устоять передо мной невозможно - вот что означали все эти истории. Захоти
я, и ты тоже не устоишь. Будешь
молчать, как Сидорин, или мерзнуть, как Потапов. Только я тебя не хочу. Ты кто?
Милицейский капитан, крайне низко
организованное существо в мятых брюках и дешевых ботинках. Ты мне не интересен.
Можешь пока просто посмотреть на
меня, раз уж мне приходится вести с тобой какие-то разговоры.
- Вы раньше не встречались с Потаповым?
- Нет. На десятилетии он не был, а я была только в этот раз и тогда, на
десятилетии.
- А с Сидориным?
- Вовка был на десятилетии. Или вы спрашиваете, не встречаемся ли мы
просто так? В жизни?
- А вы встречаетесь?
- Нет. Это просто смешно, Игорь Владимирович. Вы же все понимаете,
правда?
- Стараюсь, - подтвердил "Анискин" скромно.
- Ну вот. А почему вы так настойчиво спрашиваете меня про Сидорина? Вы
подозреваете его в том, что он мог
выстрелить в Митю?
И по имени она назвала Потапова не случайно.
Для капитана из уголовного розыска он был министр и "сам Потапов", а для
Дины Больц - Митя, капитану
следовало об этом знать.
- А он мог выстрелить? - поинтересовался Никоненко.
- Кто? Вовка? - Дина засмеялась, откинув голову и показывая безупречную
длинную смуглую шею. - Он слабак.
Сла-бак. Хотя когда-то он был способен на поступок.
- На какой именно поступок? - спросил Никоненко мягко. - Героический?
- На поступок вообще, - объяснила Дина, - только потом он весь как-то
расквасился. Однажды они с Женькой
Первушиным утащили у Потапова теннисную ракетку. Потапов ее искал, искал, не
нашел и рыдал за школой. Сидорин был
страшно горд, что он так унизил соперника, - я пришла и увидела, что Потапов
рыдает, и больше он за мной не ухаживал.
Вовка избавился от него очень ловко.
Сидорин сказал: "Мне до сих пор стыдно". Дина сказала: "Сидорин был
страшно горд".
- Да, - согласился Никоненко, - это действительно поступок, Дина Львовна.
Тон у него был странный, и Дина посмотрела с удивлением. Может, он не так
низко организован, как ей показалось
сначала?
Что-что, а соображала она всегда хорошо, особенно во всем, что касалось
мужчин.
- Вы видели на сцене ящик с записками?
Она подумала немного.
- Не помню. Вроде был какой-то ящик, но точно не знаю.
- Вы никому не писали записок?
- Нет, - ответила она быстро. - Хотите еще кофе?
Капитан подождал, когда она спросит, о каких записках идет речь, но не
дождался. Она ни о чем не спросила.
- С кем вы еще разговаривали, кроме Потапова и Сидорина?
- Немножко с Тамарой. Это такой танк в оборках, она все и организовала.
Ее фамилия... Ну вот. Я не помню.
Было бы странно, если бы помнила, подумал Никоненко.
- Ее фамилия Селезнева, а была Борина.
- Точно! Потом с Димочкой Лазаренко. Он приглашал меня на выста
...Закладка в соц.сетях
