Жанр: Электронное издание
big-eval
...е
получили.
- Не получили. Не понятно, почему их не раздали. Не понятно, зачем было
организовывать всю эту канитель с
почтой, если записки так и не раздали. Тамара Селезнева сказала мне, что она про
них просто забыла. Закрутилась с
большим начальством и забыла, но я так и не понял, правда это или нет.
- А "Д. Л." - это кто? И вообще, это один человек или два с одинаковыми
инициалами?
- "Д. Л." - это Дмитрий Лазаренко, Дарья Лебедева, которую я нашел в
списке приглашенных, и Дина Больц.
- Почему Дина Больц "Д. Л."? - удивился Дятлов.
- Потому что она сто лет назад вышла замуж и фамилия у нее - Лескова.
Дина Лескова. Все свидетели называют ее
девичьей фамилией. Наверное, просто по привычке. И еще, товарищ полковник. Я
знаю, кто написал записку номер два.
Про то, что "возраст тебе идет".
- Кто?
- Потапов Дмитрий Юрьевич, - объявил Никоненко со скромным торжеством в
голосе, - и адресована она именно
Дине, потому что Лебедева училась в параллельном классе и Потапов с ней не
дружил.
- Почему Потапов? - спросил полковник и налил себе из кофеварки
вчерашнего холодного кофе.
Ему не нравилось, что новенький капитан все время пытается вовлечь в
расследование этого самого министра, как
будто его можно хоть во что-нибудь вовлечь. Следовало строить все здание не
вокруг министра, а в некотором отдалении от
него, даже если это было неправильно, и полковник удивлялся, что капитан этого
не понимает.
Что бы там Потапов ни написал, они все равно не смогут это никак
использовать.
- Потапов записал мне свои телефоны. Сегодня утром, когда мы сидели в его
машине. Вот. Телефоны приемной и
фамилия. Посмотрите. А теперь посмотрите записку. У него очень приметная ручка -
тоненький черный фломастер. Это
помимо почерка. Сравнили?
Дятлов и Морозов, сталкиваясь головами, изучали записки.
- Сравнили, - сказал полковник раздраженно, - ну и что? Он написал
записку бывшей однокласснице, только и
всего.
- Первый маленький вопрос - почему их не раздали? Второй маленький вопрос
- кто, когда и что именно сжег в
пепельнице на черной лестнице? На лестнице курила Тамара Селезнева, и я не сразу
смог с ней поговорить, потому что она
ушла курить, так мне сказала директриса. Когда я попросил Тамару показать мне
это место, там совершенно отчетливо
пахло жженой бумагой, а в банке сверху был насыпан пепел. Что там сожгли и
почему так срочно? Третий маленький
вопрос - кто и зачем подсматривал за мной из женского туалета.
Дятлов фыркнул.
- А может, никто и не подсматривал. Может, туда кто по делу зашел.
- Но почему-то никто не вышел, - Никоненко подумал немного, - и дверь на
черную лестницу открывается легко. И
на площадке следы. Там полно следов, как будто кто-то долго топтался, а внизу, в
коридорчике, из которого вход на
лестницу, света нет.
- Ну и что?
- Там ничего нельзя ни рассмотреть, ни прочитать. Представьте себе, что
кто-то хочет достать из ящика записку.
Сначала ее надо найти, то есть перебрать все бумажки. Потом прочитать. Потом
неизвестно зачем спалить. Нужен свет, хотя
бы для того, чтобы найти и прочитать. Значит, нужно было укромное, но светлое
место.
- В любом классе свет зажги, и будет тебе укромное и светлое место, -
сказал полковник.
- До классов идти далеко. Через коридор на первом этаже или через актовой
зал на втором. До черной лестницы
гораздо ближе.
- Значит, три вопроса, - подытожил полковник, - почему не раздали
записки, что именно и когда жгли и кто
подсматривал. Хорошо. А почему ты не сказал ничего про записку, в которой
Потапову угрожали? Кто ее написал? Или это
не вопрос?
- Это как раз последний вопрос, - сказал капитан Никоненко. Ему опять
стало страшно, но он был уверен, что не
ошибается. - Это последний и самый большой вопрос. В кого на самом деле
стреляли?
- Как - в кого стреляли?! - рявкнул полковник. - Что значит - в кого
стреляли?! Ты что, не знаешь, в кого стреляли?!
- Я считаю, что стреляли в того, в кого попали, Олег Петрович. В Марию
Суркову. Я уверен, что это никакое не
покушение на федерального министра. Все очень топорно для заказного убийства.
Стреляли в темноте, в толпе, на глазах у
охраны... Кроме того - об этом все говорят! - до последней минуты никто не знал,
приедет Потапов или не приедет. Он и сам
не знал. Ему нечем было вечер занять, потому что он раньше обычного переделал
всю работу. Это он мне так сказал. И
Селезнева несколько раз утверждала, что вчера в его секретариате ей сказали, что
Потапова на мероприятии не будет. И
охрана не была предупреждена. Никто не знал, что Потапов приедет. Логичней
покушаться там, где все известно заранее.
Разве нет?
Полковник молчал. И Морозов с Дятловым молчали тоже.
- Ты, капитан, по-моему, бредишь, - наконец сказал полковник задумчиво.
- Нет. Нет, товарищ полковник. И записка, адресованная министру, - это
просто финт для отвода глаз. Стрелок
написал ее, когда увидел Потапова и понял, что у него имеется отличная дымовая
завеса. И поддал еще дыму - получите
записку с угрозами, только ее и не хватало для стройности всей теории.
- Хороша дымовая завеса, - сказал Морозов, - министр! Да нас за этого
министра заставят землю есть. Мы блоху
найдем на псарне, а не то что стрелка!..
- Мы станем искать совсем в другом направлении, Сережа. В том, которое
стрелку не опасно. Кроме того, вся
тусовка угощалась в спортзале, и записки должны были раздавать там, а Потапова в
отдельный кабинет проводили, а там
никто, никаких записок не раздавал. Следовательно, тот, кто писал, только на нас
и рассчитывал. Потапов ее читать вовсе не
должен был. Стреляли в Суркову.
- Зачем? Кто она такая, эта Суркова? - Полковник залпом допил кофе и
сморщился. - Сходи, Дятлов, за водой.
Такие умозаключения всухую слушать никаких сил нет. Хоть чаю попьем.
- Мария Суркова, тридцать три года, мать-одиночка, секретарь генерального
директора телеканала ТВ-7. Окончила
Московский авиационный институт. Сыну девять лет, зовут Федор Сурков. Замужем
никогда не была, об отце ребенка
сведений никаких нет, по крайней мере у нее в паспорте.
- А ты уж и паспорт посмотрел, - пробурчал полковник то ли с осуждением,
то ли с восхищением.
Никоненко взглянул на него и ничего не ответил. Хлопнула дверь - вернулся
Дятлов с чайником.
- Кружки свои несите, - велел полковник, - соседи вчера день рождения
справляли, у меня все чашки поперли. Три
стакана только осталось. Но из стаканов сегодня ничего не пьем. Вам понятно,
господа офицеры?
Господа офицеры вразнобой покивали - им было понятно.
- Что мне генералу докладывать? Что дело вовсе не в Потапове, а в какойто
там Сурковой? Ему, конечно, может, от
этого и полегчает, но, боюсь, не поверит он нам...
- Надо найти человека, который записку Потапову написал, - задумчиво
сказал Морозов. - Вряд ли он ее из дома
принес, раз до самого вечера не было известно, приедет Потапов или нет. Надо
экспертизу провести, и дело с концом.
- В зале было человек сто, - возразил Дятлов. - Мы у всех станем образцы
почерка брать?
- Если надо, возьмем у всех!
- Мужики, - вмешался полковник, - точно установить, кто именно там был,
невозможно. Никаких приглашений не
проверяли. Ну, пришел человек с улицы, сел в углу, а потом ушел. Кто на него
станет внимание обращать? Ты вот что,
Никоненко... ты поговори с этой самой Сурковой, матерью-одиночкой. Может, оно и
в самом деле так, как ты говоришь...
Как она? В себя когда придет?
- Врач толком ничего не сказал. Ранение тяжелое, крови много потеряла. В
сознание-то она придет, но когда
говорить сможет - непонятно.
- И про министра тоже не забывайте! - неожиданно прикрикнул полковник. -
Может, прав капитан, может, и не
прав! Нам сейчас во всех направлениях рыть надо. Пока "федералы" нас не
опередили. Сейчас все по домам и спать. Водку
не пить, эротические фильмы до утра не смотреть. Завтра утром всем собраться в
моем кабинете. Есть вопросы?
Вопросов ни у кого не было.
- Подожди, - попросил Потапов водителя Пашу, - давай в больницу заедем.
"Мерседес" несолидно перескочил из правого ряда в левый, выровнялся и
набрал скорость. Шел дождь, и машин
было мало.
Навещать Марусю не было никакого смысла. Вряд ли она уже пришла в себя. А
если и пришла, что он ей скажет?
Я очень рад, что ты попалась какому-то ублюдку вместо меня? Я очень рад,
что он не убил тебя? Вот я тебе лютиков
привез, потому что очень благодарен?..
Ерунда какая-то.
Охрана теперь сопровождала его повсюду, и не было никакой надежды на то,
что в ближайшее время ему удастся
сплавить их в "Макдоналдс" или еще куда-нибудь. Странно, но он не боялся.
Митя Потапов, первый трус, почему-то не боялся убийцы, который один раз
уже попробовал до него добраться. Он
был совершенно уверен, что это ерунда. Ошибка. В него никто не стрелял.
И все-таки стрелял.
Почему? Зачем?
Тогда настырному милицейскому капитану он сказал чистую правду - ни у
кого не было повода его убивать. Он не
контролирует нефтяные и никелевые потоки, не приватизирует заводы, не качает
газ. Он занимается своим делом, и
занимается неплохо, потому что "наверху" все довольны. Он принимает огонь на
себя, в случае необходимости изображает
то идиота, то недотепу, то бюрократа - смотря в какой момент что требуется.
Снимает и назначает чиновников. Прикрикивает на разгулявшихся
медиамагнатов, которые в гробу его видали, но
тоже в зависимости от ситуации иногда делают вид, что его боятся. Лицензирует
деятельность издательств. Присутствует на
крупных мероприятиях, как отечественного, так и зарубежного разлива. Бесится,
если не находит свою фамилию в
очередном списке "сопровождающих лиц". Делает все для того, чтобы фамилия
оказалась там, где нужно.
Отстаивает интересы "своих" и прижимает "чужих". Регулирует рекламу,
вернее, не столько рекламу, сколько
рекламные денежки. У него это получается виртуозно. Недавно в большом
аналитическом обзоре "Коммерсанта" он
прочитал про себя, что он, Потапов, - серый кардинал. "Новый Суслов", так
называлась статья.
Статья его разозлила. Упоминались, как водится, Испания, "Мерседес", дача
на Николиной Горе и даже Зоя - чудо
из чудес. Ссылались на какие-то телефонные переговоры, на президентское
окружение, на "семью", на все на свете.
Зое статья польстила. Ей нравилось думать, что Потапов именно такой, как
написано в статье. Она была его
любовницей три последних года и понятия не имела о том, что Потапов просто
оказался однажды в нужном месте в нужное
время, только и всего.
Он трус. Он боится толпы, скандалов, хамства и одиночества. Он сделал
карьеру просто потому, что с детства
мечтал ее сделать. Ему очень хотелось сделать карьеру, чтобы родители могли им
гордиться. Чтобы мама показывала на
работе газету и говорила со скромной гордостью: "Митька у нас молодец".
Когда Потапов придумал эту газету, ему было лет тринадцать. Он отчетливо
увидел ее, по-газетному вкусно
пахнущую, солидную и скромную, и статью про себя - в середине. И увидел мамино
ликование и сдержанную радость отца,
и понял, что в этом нет ничего невозможного.
Почему нет?
Тогда газеты писали про всяких молодых специалистов и операторов
машинного доения, так почему они не могут
написать про Дмитрия Потапова?
Решение было принято.
С тех самых пор, с тринадцати лет, вся его жизнь была подчинена только
карьере. Он стал учиться как бешеный и
через год вышел в отличники, но этого было мало. Для карьеры, которую он
задумал, нужна была медаль и необыкновенной
красоты характеристика. В агитаторы, горланы и главари он не годился, поэтому
пробрался в школьный, а потом и в
районный комитет комсомола скромненько, по задворкам. Но, пробравшись, извлек из
этих самых комитетов массу
выгоды.
В университет он сдавал только один экзамен - медаль давала такие
преимущества, - и сдал его блестяще.
Дальше все было легко.
Митя Потапов боялся и не любил людей и, может быть, поэтому научился
хорошо разбираться в них. Он всегда
оказывался рядом с сильными, причем именно с теми, от которых зависела его
следующая карьерная ступенька. На
некоторые ступени он вскакивал легко, с первого раза, на другие лез долго и
упорно, срываясь, цепляясь кровоточащими от
напряжения пальцами. Когда очередной "Титаник" начинал утопать, Митя, как
правило, наблюдал с берега или первым
оказывался в спасательной шлюпке. Ни один из тех самых "сильных", кубарем
скатываясь сверху в самый низ, ни разу не
прихватил Потапова с собой. Он играл осторожно, умело, не спеша и - самое
главное - за всех сразу.
Какие бы то ни было принципы у Потапова отсутствовали начисто. Пожалуй,
он не стал бы работать на фашистов
или каких-нибудь оголтелых коммунистов, а все остальное - сколько угодно.
Он отлично говорил по-английски, умело завязывал галстуки, с вышестоящими
был корректен, с нижестоящими -
демократичен. "Сильные" опекали и продвигали его - кого же продвигать, если не
его! - пока он сам не стал сильным.
Ставши им, в воровство и разгул он не ударился, а, наоборот,
осторожненько расчистил себе скромный пятачок, на
котором мог спокойно заниматься своими нудными бюрократическими делами, и никто
не заметил, что через год пятачок,
на котором ковырялся тихий огородник в широкой панаме, стал размером с
футбольное поле, потом - со стадион, а потом...
Потом...
"Вы бы поговорили с Потаповым. "Дед" его мнение очень уважает. ...Нет, не
летит. Вместо него полетит Потапов.
Да, там какие-то соглашения о средствах массовой информации, но дело совсем не в
них. Просто "дед" без него обойтись не
может. ...А что такое с этим каналом? Ну, если там у Потапова интересы, значит,
все будет в порядке. ...Нет, Дмитрий
Юрьевич играет в теннис. По вторникам у него теннис с президентом".
Газеты писали про него так много, что он перестал их читать. Только мама
все продолжала.
Потапов свозил ее с отцом в Женеву и в Париж, и это доставило ему почти
столько же радости, сколько назначение
министром. Сестре он подарил машину, племянника пристроил в хороший колледж, из
которого всех выпускников чохом
отправляли учиться в Англию.
Ради всего этого он, собственно, и делал эту самую карьеру, а вовсе не
ради сумасшедшего честолюбия, как было
написано в последней статье.
Наврал "Коммерсант".
- Приехали, Дмитрий Юрьевич, - сказал водитель негромко, и Потапов как
будто проснулся.
Охранник уже открыл ему дверь, распахнул громадный черный зонт и смотрел
вопросительно.
- Да, - сказал Потапов, - спасибо. Я ненадолго.
На улице было сумеречно и маятно, с утра лил дождь, размывая грязные
сугробы, поливая машины, зонты,
железные крыши и кирпичные бока домов. Весь март было холодно, а тут вдруг
неожиданно потеплело, и "разверзлись
хляби небесные", как говорила бабушка.
От этих "разверзшихся хлябей" жить не хотелось.
Не глядя по сторонам, Потапов прошел в освещенный подъезд и сказал
охраннику, который уже увидел его
"Мерседес" и стоял навытяжку:
- Я к Сурковой... Марии, - на "Марии" он споткнулся, потому что никогда в
жизни иначе как Маня ее не называл, и
даже не сразу вспомнил ее полное имя.
На третьем этаже его уже караулил главврач, очевидно, оповещенный
охраной, и Потапов выслушал короткий, но
обстоятельный бюллетень Маниного состояния.
Зачем он приехал?!
- Я привез ей цветы, - сказал он, не дослушав, - это можно?
Еще бы! Еще бы нельзя! Как может быть нельзя, если цветы привез Потапов!
Интересно, что они все - водители, охранники, врачи - думают о его тяге к
посещениям института Склифосовского?
Не иначе что-нибудь вроде того, что бедная Маня - его любовница.
От этой мысли Потапову стало смешно. Господи, разве Маня может быть его
любовницей?! Маня, которую он
пятнадцать лет не видел, а увидев, обнаружил, что она все та же "облезлая моль"
во всесезонном пальтишке! У него... Зоя,
прожившая большую часть своей жизни в Париже, красавица, умница, интеллектуалка,
тонкая штучка, черт бы ее взял.
В газетах писали, что "один из лучших женихов России Дмитрий Потапов,
очевидно, скоро перейдет в категорию
счастливых мужей. Очаровательная и умная Зоя Питере, главный редактор журнала
"Блеск", покорила неприступного
министра. Их свадьба, по слухам, планируется на осень...".
Потапов был совершенно уверен, что эти публикации Зоя сама и заказывает.
И фамилия у нее была никакая не Питере. Фамилия у Зои была Петракова, и
она ее ненавидела.
- ...думаю, что через несколько дней переведем в обычную палату. Организм
молодой, здоровый, сильный, все
будет в порядке!
Самое грустное, что Потапову было наплевать на Манин организм. Он
чувствовал, что виноват перед ней, только и
всего.
- Вы хотите с ней поговорить?
- А она уже может говорить?
- Немножко может, - улыбнулся врач. - Пойдемте?
Потапов не был готов говорить с Маней, но ничего не поделаешь. Не кричать
же, что говорить с ней он не хочет!
Зачем тогда приезжать?
Маня лежала на высокой узкой коечке, прикрытая нищенским байковым
одеяльцем, и вокруг ничто не напоминало
интерьер сериала "Скорая помощь", который с удовольствием смотрела потаповская
мать. Правда, в углу бодро пикал
какой-то прибор, выделявшийся блескучей европейской внешностью из окружающего
убожества, но Потапов так и не
понял, имеет он отношение к поддержанию Маниного здоровья или нет.
Сестра в зеленой хирургической робе поставила на пол трехлитровую банку с
шикарным букетом, за которым
Потапов заезжал в "Стокманн", подошла и взяла Маню за руку.
- К вам пришли, - сказала она фальшиво-бодрым голосом, - давайте-ка
глазки откроем и посмотрим! Маша!
Посмотрите, к вам пришли!
Наверное, она решила, что пришел ее сын, потому что веки распахнулись
мгновенно, и карие измученные
лихорадочные глаза в упор уставились на Потапова.
Он даже отшатнулся немного и быстро оглянулся на охранника - не видел ли
тот.
- Мань, это я, - сказал он так же фальшиво, как сестра, которая
продолжала держать ее за руку, и ему стало стыдно,
- ты как?
Это было очень глупо, но он, правда, не знал, как надо себя вести.
Лихорадочные глаза некоторое время изучали его с тревожным усилием, и она
вдруг сказала:
- Митя.
Она именно произнесла, а не прошептала и не пробормотала его имя, и
Потапов несколько приободрился.
- Ты молодец, что пришла в себя. Я... не ожидал, что ты так скоро
очухаешься. Молодец, - и зачем-то взял ее
другую руку. Сестра зашикала на него - ее левая рука была вся в проводах и
иголках.
- Мань, может быть, тебе что-нибудь нужно? Привезти что-нибудь?
Она не отрывала от него взгляда, настойчивого и тяжелого. Зрачки были
расширены, придавали лицу странный
дикий вид.
Ей, наверное, больно, вдруг подумал Потапов. Ей все время очень больно.
- Федор, - выговорила она отчетливо, - как Федор?
- Ничего, - поспешно ответил Потапов, - я вчера его видел, они с твоей
подругой здесь были. Только нас не
пускали. Выглядел он... хорошо.
- Все нормально, - подала голос сестра, - вы не волнуйтесь только!
- Ты лежи, - сказал Потапов, - поправляйся. Я к тебе завтра опять
приеду...
Ему очень хотелось поскорее отсюда уйти.
- Митя, - повторила она, и он остановился, не договорив до конца, -
позвони им. Скажи - пусть не волнуются.
Особенно... Федор.
- Конечно, - пообещал он, - конечно, позвоню. Ты... сама не волнуйся,
Мань! Хочешь, я оставлю тебе мобильный, и
ты им позвонишь?
Никуда звонить она не могла, и он сразу понял это.
- Ну... пока, Мань. До завтра.
Он вышел в коридор, ему показалось - из подземелья на свет. Сестра зачемто
осталась в палате.
- Повезло ей, - задумчиво сказал за плечом охранник. - Жива осталась. И в
себя быстро пришла. Заштопали ее на
совесть. Здесь хорошие врачи, Дмитрий Юрьевич, вы не смотрите, что вокруг...
бедность.
Почему-то Потапов пришел в бешенство.
Заштопали? Повезло?! Бедность вокруг?!! - Главврач маялся у дверей в
реанимацию, ждал, когда Потапов
соизволит выйти.
- Ну как? Поговорили?
- Вот что, - сказал Потапов, - если вам что-то нужно, чего у вас нет...
не знаю... препаратов, приборов, лекарств,
обезболивающих, ночных сиделок, шприцов, черта с дьяволом, вы должны позвонить
мне. Через час у вас все будет. Вот
моя визитная карточка, там есть все телефоны, включая мобильный и домашний. Я
заплачу вам столько, сколько скажете,
только, пожалуйста, лечите ее... хорошо. И чтобы ей не было так... больно.
Выпалив все это, Потапов ушел, а врач так и остался посреди коридора с
его визитной карточкой, зажатой в руке.
Перевод с английского "С. Патрикеева, Сидорин, Первушин, Лазаренко,
Больц, Селезнева, Латынина", - Игорь
Никоненко все фамилии выписал аккуратным столбиком. Тетрадный листок в клеточку
он прислонил к солонке, чтобы он
был прямо у него перед глазами - ему казалось, что так лучше думается.
Последнюю фамилию - Латынина - он приписал просто так, потому что она его
раздражал а. Никто из опрошенных
об Алине не помянул. Очевидно, она так и стояла возле своей машины до выстрела,
а потом бросилась на школьный двор.
Интересно, за кого она испугалась? За подругу или за ребенка?
В женскую дружбу Игорь Никоненко не верил.
У его матери была подруга Раечка, с которой они вместе ходили в школу.
Обе страшно гордились своей дружбой и
тем, что они такие давние подруги, "сквозь годы пронесшие светлое и теплое
чувство", как говорилось в программе "От
всей души". Все Раечкины секреты мать моментально выбалтывала другим, менее
заслуженным подругам, они обсуждали
Раечкину несчастливую жизнь, мужа-алкоголика, непутевых детей, дуру-невестку и
прохвоста-зятя с вдохновением и
чистой радостью. Игорь был совершенно уверен, что Раечка так же выбалтывает
секреты матери и упивается ее проблемами,
как бы убеждая себя в том, что она живет если и не лучше, то по крайней мере не
хуже всех, "и у других жизнь вон какая
тяжелая". Это ничуть не мешало им нежно любить друг друга, созваниваться,
целоваться при встречах и продолжать
"делиться" секретами.
Такой дружбы Игорь Никоненко не понимал.
Вряд ли мымра, похожая на очковую змею, вообще способна испытывать какие
бы то ни было чувства к кому-либо.
Другое дело, если она "жалеет" бедную несчастную затурканную Марию Суркову,
мать-одиночку, и время от времени
осыпает ее какими-нибудь более или менее бессмысленными благодеяниями. Например,
дарит давно вышедшую из моды
юбку или туфли с потрескавшимся лаком. Или мультик мальчику покупает. Про
Мулана.
Нет, про Мулан. Мулан - это она.
Усмехнувшись, Игорь снял с огня чугунную сковородку, на которой трещала и
стреляла огромная яичница, и
потащил ее к столу. Чугунная ручка сквозь полотенце обжигала ладонь. Кофе было
маловато, а пить по утрам чай он не мог.
Значит, очковая змея от машины не отходила. Мальчик побежал, увидев мать,
а змея подругу до последней
секунды не видела и увидела только, как та упала. Вряд ли она знает в лицо тех,
кто стоял во дворе или выходил из ворот -
она не училась в этой школе и не водит дружбу ни с кем, кроме Сурковой. Нужно
непременно узнать, как они
познакомились и в какой именно школе училась змея. Может, она начинала в этой, а
потом ее перевели в какое-нибудь
более престижное местечко?
Он с сожалением посмотрел на пустое чугунное дно - яичница кончилась
слишком быстро. И кофе у него мало...
Кстати, у нее мотивов как будто больше, чем у других. Что такое бывшие
одноклассники? Два или три десятка
чужих людей, нисколько друг другу не интересных, а все эти встречи - просто
сентиментальные слюни и сопли,
воспоминания о прошлом. Даже не воспоминания, а желание воспоминаний. Вряд ли
кто-то из них по старой памяти так
ненавидит бедную мать-одиночку, что решится стрелять в нее на школьном дворе, а
вот любимая подруга вполне могла бы.
Интересно, не было ли у них общих мужиков?
Впрочем, все это вилами по воде писано.
Там мог оказаться кто угодно, и никто не заметил бы чужака, там все
чужие, да и темно вокруг. И об отношениях
Сурковой с одноклассниками он пока ничего не знал.
Все придется проверять.
Проверять, узнавать, выяснять, сопоставлять...
Интересно, поверил полковник в его теорию о том, что стреляли вовсе не в
Потапова? А Дятлов с Морозовым?
На крыльце что-то с грохотом упало, покатилось, потом мерно и сильно
застучало - кто-то ломился в дом. Игорь
поднялся из-за стола и распахнул дверь.
- Заходи быстрее, - велел он, - и не смей на меня отряхиваться!
Буран влетел в дом, покрутил медвежьей башкой, глупо ухмыльнулся,
расставил лапы и в ту же секунду бодро
обдал Игоря с ног до головы ледяной водой.
- Я же тебя просил!..
Ритуал повторялся изо дня в день с небольшими изменениями. Летом и
всегда, когда было сухо и нечего
отряхивать, Буран лизал ему физиономию.
- Шляешься черт знает где, а мне потом за тобой полы мыть! - сказал Игорь
сердито. - А у меня, между прочим,
работа! И я, между прочим, опаздываю!
Буран еще раз встряхнулся и повернулся к хозяину мокрой задницей,
демонстрируя полное презрение к таким
мелочам жизни, как работа.
- Не смей морду воротить, когда я с тобой разговариваю! Кто вчера на
соседский участок метро прорыл?! Кто у
ВерИванны всех курей на деревья загнал?!
Буран делал вид, что не понимает, о чем речь, - уши развесил в стороны,
вывалил язык и умильно косился на стол,
где лежали остатки сыра.
Это было очень непедагогично и вообще вредно для собаки, но Игорь сыр ему
скормил.
- Ну и все! И хватит! Сейчас завтракать будешь!
Буран жил в будке, по размеру напоминавшей небольшой коровник, но утром и
вечером Игорь непременно
запускал его в дом, хотя это тоже было непедагогично и вредно для собаки, и мать
очень ругалась, когда обнаруживала на
диванной обивке лохмотья Бурановой шерсти. Но приходила она редко, и, как
правило, к ее приходу Игорь успевал
ликвидировать все следы пребывания Бурана в хозяйских покоях.
Он и вправду опаздывает. Если на въезде в Москву пробка, значит, опоздает
как минимум минут на двадцать, это
уж совсем ни к чему бы.
Узнать, с кем из одноклассников она встречается регулярно. Узнать, не
связана ли она как-то с "самим
Потаповым". Узнать, что связывает ее и подругу - очковую змею. Узнать, кто отец
ребенка.
Игорь сунул в холодильник молоко. Оставшийся ку
...Закладка в соц.сетях
