Жанр: Электронное издание
big-eval
...тира ни у кого нет сил. Цветы
плесневеют и гибнут. Кондиционер никогда не работает, потому что на них "дует",
а потом воняет, как в казарме. И это,
черт побери все на свете, молодые образованные столичные мужики! На днях у
одного на носу вскочил прыщ. Офис целый
день не работал. Несчастный страдалец ходил от стола к столу, косил глазами,
поводил своим носом, - она изобразила, как
именно он поводил носом, и капитан, давно сдерживавшийся, чтобы не захохотать,
не удержался и захохотал в полный
голос, - поглаживал его, одалживал у девиц пудреницы, рассматривал в зеркало,
спрашивал, что ему теперь делать, и
сообщал, что такое с ним впервые в жизни! Достаточно? Или еще рассказать?
- Хватит, - сказал Никоненко, - и вообще, это все не новость - мужики
лентяи и недоумки, а женщины умницы,
красавицы, и на них весь мир держится.
- Может, и не новость, но я это ненавижу. Вот когда "уши врозь, дугою
ноги и как будто стоя спит". Мне сразу
хочется по башке дать, чтобы в глазах просветлело, хоть чуть-чуть.
- А говорите, что не феминистка. Вы самая настоящая феминистка и есть.
- Да какое это имеет значение! - сказала она с досадой. - Просто я не
желаю, чтобы в моей жизни присутствовал
какой-нибудь стрекозел в мятых брюках, за которым я должна буду ухаживать,
подносить чаек, подавать борщ, осматривать
палец на ноге, если там, боже избави, мозоль, вникать в трудности его жизни и
разделять их, утешать, когда ему
понадобится утешение!.. А если уж прыщ на носу вылезет или температура, к
примеру, тридцать семь и две, тогда все,
конец жизни.
- Ваш бывший любовник был стрекозел?
- Наша картошка сейчас сгорит, - сказала она. - У вас есть какие-нибудь
помидоры или что-нибудь в этом роде?
- Соленые, - буркнул он, сердясь на себя за то, что затеял весь этот
нелепейший разговор, да еще слушал с таким
вниманием и даже позабыл о том, что Алине Латыниной вовсе не место в его доме,
что события становятся все непонятнее
и хорошо бы иметь хоть какую-нибудь версию, чтобы завтра изложить ее полковнику
и мужикам.
Он вытащил из холодильника банку с солеными помидорами и водрузил ее на
стол. Поставил две разномастные
тарелки и положил вилки. Будь он один, ел бы со сковородки, но присутствие дамы
требовало особой сервировки.
И ему еще предстоит ночевать с ней!
Нет никакой надежды выпроводить ее в Москву. Кроме того, если все, что
она рассказала, правда - а он был уверен,
что так оно и есть, - оставаться одной ей и в самом деле опасно.
Капитан Игорь Владимирович Никоненко никогда в жизни еще не ел на
собственной кухне картошку с женщиной,
проходящей у него по делу об убийстве.
Алина посмотрела на него. Она умела смотреть так, чтобы "объект" не
замечал наблюдения.
Он ел, сильно сжимая челюсти, лицо было бледным от усталости, под глазами
и на висках - синие тени. Руки были
большие и неухоженные, с надутыми узлами вен. Дрова, что ли, он на досуге рубит?
Плечи широченные, живота нет,
сильные ноги в дешевых джинсах. Он не был похож ни на одного из известных ей
мужчин. В нем не было никакого
интеллектуального блеска, снобизма или самодовольства, неизменного спутника всех
мужиков, у которых сложилась
карьера. Он явно не хотел "казаться" таким или другим. Когда он не играл в свои
милицейские охотничьи игры, он был тем,
кем был, - замученным работой, усталым, вспыльчивым молодым мужиком, нежно
любящим свою собачищу,
стесняющимся ее, Алининого, присутствия и изо всех сил старающимся это скрыть.
И она еще толковала ему про стрекозлов и прыщи на носу!
Он вполне мог выставить ее вон и был бы совершенно прав. Как он сказал?
"Я никому и ничего не должен"?
- Скажите мне, Алина Аркадьевна, - он макнул в соль корку черного хлеба и
отправил в рот, - у вас никогда не
возникало проблем с бизнесом?
- Каких проблем с бизнесом? - увлекшись его рассматриванием, она даже не
сразу сообразила, о чем он
спрашивает. Оказывается, даже поедая картошку с хлебом, он работал.
- Самых обычных. Вымогательств, угроз, разборок с авторитетами?
В разборки с авторитетами никак не укладывались попытки прикончить
Суркову, с Алининым бизнесом вроде бы
не связанную, но он должен был спросить.
- Нет, - сказала она, - не было. У меня очень специфический бизнес.
Знаете про неуловимого Джо? Ну, которого
никто не может поймать? Его никто не может поймать не потому, что он так крут, а
потому, что он никому не нужен. Так и
я. Кроме того, я же не с потолка упала. У отца в мэрии связи, друзья. Я не на
пустом месте начинала, Игорь Владимирович.
Я бы никогда в жизни не получила доступ к рекламным бюджетам крупных компаний,
если бы компаниям в мэрии не
посоветовали иметь дело с рекламным агентством "Вектор". Так что вопросов ко мне
никогда ни у кого не было.
Никоненко доел с тарелки остатки картошки, едва удержавшись, чтобы не
вылизать ее, поднялся и потряс
чайником, проверяя, есть ли в нем вода.
- А ваша подруга? Через нее не проходили какие-нибудь секретные
документы, денежные договоры?
- Маня секретарша, - сказал Алина жестко, - секретарша. С шефом не спит и
никакого доступа к информации у нее
нет. Кроме того, за информацию убивают только в американском кино. Разве нет?
Никоненко развеселился.
- Вам виднее, - сказал он, - а за что, по-вашему, убивают у нас?
- За деньги, - ответила она спокойно, - только за деньги. Ну, конечно,
если не в пьяных драках.
- Ну конечно, - согласился он, и Алина моментально почувствовала себя
идиоткой.
Как это у него получается? Его мнение должно быть ей совершенно
безразлично, но ей почему-то не хочется, чтобы
он считал ее идиоткой. Как будто его мнение может иметь для нее хоть какое-то,
значение!
Чайник зашумел на плите, и Буран, вывалив язык, прошел мимо открытой
кухонной двери. Полы поскрипывали,
Буран был тяжелый.
- Вам что-нибудь известно, Игорь Владимирович? - спросила Алина, сняла
очки и потерла глаза. На носу остались
красные отметины от оправы. - Ну хоть что-нибудь?
- Известно, - Игорь тоже потер глаза. После еды спать захотелось
непреодолимо.
- Вы мне не расскажете?
- Смеетесь, что ли?
Она снова надела очки и посмотрела внимательно:
- А нас... убьют, Игорь Владимирович?
Вместо ответа он брякнул:
- Давайте говорить на "ты", Алина Аркадьевна. Мне так проще. По
ментовской привычке.
Кажется, наконец, ему удалось удивить ее по-настоящему. Конечно, что за
фамильярности с ментом! Папа в мэрии
друзей имеет, а она с ментом на "ты" будет разговаривать!
- Ну что? Не пойдет?
- Почему не пойдет, - пробормотала она, - давай попробуем. Только если ты
не будешь звать меня Лина или Аля.
- Не буду, - он улыбнулся. - Чай в большой коробке на полке. Завари, а я
покормлю Бурана и устрою тебе ночлег.
Он вернулся через двадцать минут. Алина - не Лина и не Аля - пила чай из
его собственной кружки, прихлебывала
маленькими глотками.
- Постель я разобрал, - сказал он, стараясь не смущаться, - полотенце
положил. Показать или сама найдешь?
- Игорь, за что нас с Маней хотят убить? Ты знаешь?
Он помолчал.
- Я думаю, как раз за то, за что убивают только в американском кино.
Она ничего не поняла.
- То есть за что?
- За информацию. Давай спать, поздно уже.
Утром первым делом Никоненко позвонил Потапову.
- Мне бы поговорить с вами, Дмитрий Юрьевич, - попросил он жалобным тоном
участкового уполномоченного
Анискина. - Мне правда очень нужно.
- Приезжайте, - сказал Потапов, - или вы хотите, чтобы я к вам приехал?
- Нет, нет! - вскричал "Анискин". - Я сам подъеду!
- Жду, - ответил Потапов и положил трубку.
Кабинет у министра был куда больше, чем кабинет начальственного Евгения
Петровича Первушина, и не столь
безлик и казарменно тяжеловесен. Секретарша тоже оказалась не такой, какой ее
представлял себе Никоненко по голосу в
трубке. Ей было лет пятьдесят, и она была похожа на Маргарет Тэтчер.
Чудеса, да и только.
Потапов не стал принимать милицейского капитана, сидя за необъятным,
заваленным бумагами столом. Вышел и
пристроился напротив, за приставным столиком для переговоров. Столик был длиной
метров пять.
- Чай, кофе?
Никоненко не хотел ни чаю, ни кофе.
С утра он напился кофе в компании проходящей по делу Алины Латыниной.
Пожалуй, он проспал бы, если бы она
его не разбудила. И даже хуже - под утро ему по обыкновению снились красочные
эротические сны, и, когда она пришла его
будить, он не сразу понял, что это вовсе не продолжение его ночных фантазий, и
долго мычал что-то маловразумительное и
подсовывал ее ладонь себе под щеку, пока она, наконец, не схватила его за нос и
этим разбудила окончательно.
От воспоминаний ему стало жарко.
Потапов посмотрел с удивлением - скулы у капитана покраснели очень
заметно.
- Дмитрий Юрьевич, зачем вчера вечером к вашей подруге приходил Сидорин?
- Откуда вы знаете?
- Видел.
Потапов засмеялся:
- А еще говорят, что у нас в милиции работают непрофессионалы! Точно не
будете ни чай, ни кофе?
Опять он со своим кофе! Только-только капитан усилием могучей воли согнал
краску с физиономии!
Утром она была совсем другая - непохожая на броненосец "Потемкин",
свежая, как будто только что умывшаяся
колодезной водой. Бриллианты на пальцах не сверкали хищным блеском, а поутреннему
бодро блестели, когда она
наливала кофе. Очень короткие волосы утратили парикмахерский изыск, и она
смутилась, спросив у него фен. Какой еще
фен? Откуда у него фен?!
- Сидорин пришел потому, что вы напугали его до смерти, - сказал Потапов.
- Он решил, что вы собираетесь упечь
его в тюрьму, и явился к Мане, чтобы узнать у нее, как поговорить со мной. Он
решил, что спасти его могу только я.
- От меня спасти? - уточнил Никоненко.
- От вас, - согласился Потапов. - Он был очень удивлен, увидев меня. Он
не знал, что я... у Мани.
- Вы уже решили, как будете его от меня спасать?
- А его надо спасать?
- От меня - не надо, - сказал Никоненко. - Он долго у вас пробыл?
- Минут пятнадцать, - Потапов усмехнулся. - Вы же сказали, что видели
его, значит, знаете, сколько он пробыл.
Или что? Проверяете?
- Во что он был одет, Дмитрий Юрьевич?
- Вовка? - переспросил Потапов удивленно. - Черт его знает. В куртку
какую-то. Под курткой свитер. Я не помню.
Можно Мане позвонить и спросить. Женщины как-то лучше это запоминают. А что?
- У него в руках что-нибудь было?
- Ничего не было, по-моему, - сказал Потапов, вспоминая.
- Вам его визит не показался странным?
Потапов потянул к себе чистый лист бумаги, достал из внутреннего кармана
тяжелую золотую ручку и стал что-то
задумчиво рисовать. Никоненко посмотрел - выходила заячья морда.
- Да как вам сказать. Не знаю. Пожалуй, нет, не показался. Его, правда,
очень напугал ваш с ним разговор. Он...
неуверенный в себе, очень... задавленный человек. Раньше он таким не был. Что-то
с ним стряслось, не знаю.
Дина Больц с ним стряслась, подумал капитан Никоненко, а больше ничего
такого с ним не стрясалось.
- Когда вы ему открыли, он был удивлен или испуган?
- Не знаю. Ну, удивился, конечно. Вы считаете, что это Вовка Сидорин
стрелял в Маню и в домработницу ее
подруги?
- Я пока ни в чем не уверен, Дмитрий Юрьевич. - Капитан помолчал. - У
меня еще один вопрос.
- Пожалуйста.
- Это вы написали записку Дине Больц? Ну, о том, что она стала лучше, чем
была, и ничего не замечает вокруг?
Посмотри получше и так далее. Вы, Дмитрий Юрьевич?
Никоненко смотрел очень внимательно. Потапов снял очки и положил поверх
заячьей морды. Тонкая оправа
негромко звякнула.
- Вы же знаете, что я, капитан. - Без очков он щурился, как крот из
мультфильма. - Вы с самого начала знали. Вы
тогда очень ловко заставили меня написать на бумажке телефоны и фамилию. Я потом
думал, зачем вам это нужно, когда
можно было спросить у охраны или у водителя, или в справочнике посмотреть.
- Что вы имели в виду, когда писали записку?
- Да ничего я не имел в виду. Просто так. Школа. Детство. Все в Дину были
влюблены, а Вовка до сих пор влюблен.
Я и написал, чтобы она обратила на него внимание. Потянуло меня на школьные игры
в любовь, только и всего.
Ну да: Его потянуло, а капитан на этом столько времени потерял.
- А потом что случилось?
Потапов засмеялся.
- Потом мне стало неловко. Я сидел в президиуме и думал, что зря я это
написал. Дина человек сложный,
истолковала бы это как-нибудь не так, пришлось бы потом отношения выяснять.
- В каком смысле не так?
- В том, что я не собирался снова за ней ухаживать! - сказал Потапов
нетерпеливо. - А она могла решить, что я
предлагаю ей именно это. Если бы сообразила, что записка от меня.
- Она бы сообразила, - заметил Никоненко.
- И я так решил. - Потапов надел очки, перестал щуриться и обрел прежний
самоуверенный вид. - Мне этого не
хотелось. В моей жизни полно женщин типа Дины Больц. Больше не хочу.
- И что?
- Когда у сцены началась толчея, я ящик тихонько за штору задвинул. Саша,
охранник, ко мне вплотную стоял, и
моих маневров никто не заметил. Я решил, что, если его с глаз убрать, Тамара про
него точно забудет. Она и так, бедная, все
время в туалет бегала. От нервов, как это моя мама называет. И точно забыла.
- Куда бегала? - переспросил Никоненко.
- В туалет. Не то чтобы я за ней следил, но она все время попадалась мне
на глаза.
- Дмитрий Юрьевич, - капитан посмотрел министру в глаза, - вы задвинули
ящик за штору до торжественной части
или после?
- После, - сказал Потапов уверенно, - когда все со сцены спускались.
- А во время торжественной части он был на сцене?
- Не знаю. Я не смотрел. Наверное. Где еще ему было быть?
- К сцене кто-нибудь подходил, когда вы там сидели?
- Конечно. Тамара носилась, как обычно.
- А еще?
- Не помню, капитан. Я думал, как бы мне устроить, чтобы записка не
попала к Дине. Не вытаскивать же ее на
глазах у изумленной публики!
- Тамара дружила с Диной?
- Что?
- В школе Тамара дружила с Диной?
- Девчонки вообще с ней не особенно дружили, - сказал Потапов, пожав
плечами, - и Тамара не дружила. За
Тамарой ухаживал Вадик Уваров, они, по-моему, сразу после школы поженились, а
Динка просто так, для смеха, хотела его
отбить. У нее это даже получилось на некоторое время. Вадик за ней потаскалсяпотаскался
и вернулся к Тамаре. А какое
это имеет значение?
Во время торжественной части ящика с записками на сцене не было, а
Потапов его спрятал, когда спускался со
сцены. Это значит, что к концу вечера он там появился.
Следовало немедленно найти Тамару Селезневу, бывшую Борину, бывшую
Уварову.
И еще красотку Дину.
- Дмитрий Юрьевич, - сказал Никоненко, поднимаясь, - ваши планы
относительно Сурковой не изменились?
Лицо у министра по делам печати и информации стало деревянным.
- Что это означает?
- Все остается по-прежнему? Днем у нее дежурит сестра, а по вечерам
приезжаете вы?
- Да.
- Пожалуйста, - тон у капитана был странный, - не оставляйте ее одну. Ни
на минуту. Проследите за этой самой
сестрой, чтобы она никуда не отлучалась. И сами вечером не выходите.
- Все так серьезно? - протянул Потапов.
- Да, - сказал Никоненко. - Очень.
До Тамары Селезневой, бывшей Бориной и бывшей Уваровой, он дозвонился
очень быстро. Запугать ее грозным
голосом и милицейским жаргоном тоже ничего не стоило. Запуганная Тамара
поклялась, что через полчаса приедет, и
Никоненко засел за бумаги. Дятлова с Морозовым не было, и он понятия не имел,
где они могут быть.
Скверно.
Он был уверен, что после первого же общего дела они станут своими в
доску, и начнется у них плодотворная
совместная работа, как в кино про ментов. Ничего подобного не происходило, даже
полковник Печорин канул в небытие,
указаний не давал и о работе не спрашивал. Никоненко, как пришлый из района,
правила игры знал плохо и очень боялся
попасть впросак.
С его точки зрения, к этому все шло.
Он писал долго-долго, вымучивая каждое слово, и решил, что написал как
минимум страниц пять. Оказалось -
двадцать три слова. Он специально посчитал, когда взглянул на плоды трудов
своих. Плоды выглядели неубедительно.
Ему бы не бумаги писать, а подумать о том, что уже известно или вот-вот
станет известно. Но и думал он совсем не
о том.
Он думал, что вечером должен непременно забрать Алину Латынину с собой в
Сафонове. Никак нельзя ей в
Москве оставаться. Чем уже круг поиска, тем сильнее опасность.
Никоненко оставалось сделать еще один шаг - и он оказался бы у цели.
Слишком многое отвлекало его по пути,
сбивало с нужного направления, поэтому он так замешкался. Оставался только один
шаг, и капитан боялся, что сделать его
не успеет.
Доказательств у него нет. С мотивами тоже пока худо.
Работал, работал, вот вам и наработал.
Был бы на месте Морозов, он бы хоть спросил у него, что там с опросом
Алининых соседей, не видел ли кто часом
человека в коричневом плаще. Ну, если и видел, дальше что?
И еще. Он так и не мог понять, зачем убивать обеих? Если капитан думает
правильно, Алина Латынина ни при чем.
Не может быть при чем. Она не знает никого из бывших одноклассников Сурковой.
Он проверил даже институты - никто из них с ней вместе не учился.
Тогда зачем?!
И какого хрена он ел вчера вместе с ней жареную картошку, и выслушивал ее
откровения на тему "все мужики -
козлы", и утром хватал ее за руку!
Теперь не может нормально думать.
Он снял трубку и набрал номер, который уже выучил наизусть.
- Не вздумай домой поехать, - сказал он, как только ответили, - за
штанами или за зарядником для телефона.
Поняла?
Она помолчала. Вряд ли кто-то из ее стрекозлов позволял себе говорить с
ней в таком тоне.
- Алина Аркадьевна, вы меня слышите или вы меня не слышите?
- Слышу, - сказала она холодно, - по правде говоря, я домой и не
собиралась. Зачем вы звоните? Что-то случилось?
- Ты своей подруге звонила? - спросил он, налегая на слово "ты".
- Звонила. Игорь, мы утром обо всем договорились.
Они и вправду обо всем договорились утром, и непонятно было, зачем он
звонит.
Они договорились, что она позвонит Марусе и придумает какой-нибудь
предлог, чтобы пока к ней не приезжать.
Они договорились, что за весь день Алина и носа из своего офиса не покажет. Они
договорились, что, если кто-то будет
звонить ей и приглашать в школу, в больницу, в зоопарк или еще куда-нибудь, она
первым делом перезвонит капитану
Никоненко и с места не тронется. Они условились, что вечером он заедет за ней и
отвезет к каким-нибудь знакомым, у
которых она сможет переночевать.
Он знал совершенно точно, что этими самыми "знакомыми" как раз будет
Игорь Никоненко.
Вчера, проводив ее спать, он немедленно почувствовал себя Адамом до
грехопадения, и ему стало смешно. Если бы
утром или даже три часа назад кто-нибудь сказал ему, что Алина Латынина будет
ночевать в его доме, а он в это время будет
маяться от сознания собственной добродетели, он плюнул бы лгуну в лицо. Тем не
менее, она ночевала, а он маялся.
Утром на полке в ванной он увидел ее очки и зачем-то взял их в руки. Они
были невесомые, стильные до
невозможности, с сильными стеклами, которые искажали действительность, уменьшая
ее в несколько раз. А он, грешным
делом, думал, что очки она носит просто так, для форсу. Они пахли вчерашними
духами, от которых у капитана судорогой
сводило позвоночник.
Едва высадив ее у дверей офиса, он стал строить планы, как вечером
привезет ее к себе.
Купить, что ли, какой-нибудь благородной еды, вроде этих самых креветок?
- Игорь, - спросила она, - что ты молчишь?
Не мог же он сказать ей про креветки!
- Я не молчу. Я просто еще раз предупреждаю тебя, чтобы ты не выходила из
офиса.
- Я и не собиралась, - и она повесила трубку. Вот зараза! Даже говорить
не хочет. А он пускал над ее очками
младенческие пузыри и думал, чем именно станет ее кормить.
Позвонили из проходной. Тамара Селезнева прибыла на пять минут раньше
срока, и Никоненко моментально
позабыл об Алине и своих сложных переживаниях.
На этот раз Тамара была не в белых, а в голубых бантах и оборках. Банты
украшали ее бюст, плечи и живот.
Выглядела она так внушительно, что капитан невольно поежился и призвал на помощь
Анискина.
- Дорогая Тамара Петровна, - начал "Анискин" задушевно, - позвал я вас
для того, чтобы выяснить некоторое
обстоятельство, которое вы от меня скрыли.
- Скрыла? - перепугалась Тамара.
- Скрыли, - подтвердил "Анискин" отеческим тоном, - совершенно точно
скрыли, уважаемая Тамара Петровна.
Почему, когда мы в первый раз разговаривали, вы мне ничего не рассказали про всю
катавасию с записками?
- Ка...какую катавасию? - запнувшись, спросила Тамара и вытаращила на
капитана черные глазищи. Глазищи были
очень правдивые. Излишне правдивые.
- Тамара Петровна, что именно происходило с ящиком, в котором были
записки? Почему он все время куда-то
перемещался?
- Ку...да перемещался? - и Тамара моргнула.
- Вот я и спрашиваю - куда?
- Что - куда?
- Тамара Петровна, - сказал Никоненко нетерпеливо, - не валяйте дурака.
Все ваши одноклассники рассказывали
мне, что вы исключительно активная и умная дама. Давайте по порядку. Вы
придумали игру "в почту" и поставили на сцену
ящик для записок. Все, кто хотел, писали записки и кидали их в ящик. Что
произошло потом? Зачем вы во время
торжественной части отнесли этот ящик в туалет, какую именно записку вы из него
достали и сожгли на лестнице в банке
из-под маслин?
Тамара изменилась в лице, как будто капитан предъявил ей обвинение в
убийстве.
- Откуда вы... вы что... как вы...
- Да никак, - Никоненко махнул рукой. - В начале вечера ящик с записками
стоял на сцене. В конце вечера тоже
стоял. А в середине ящика не было. Если бы его утащил кто-то посторонний, это
обязательно кто-нибудь заметил бы - все
сидели в зале, скучали и от скуки смотрели по сторонам, пока на сцене
произносили речи. На вас с ящиком в руках никто не
обратил внимания - вы и так с ним весь вечер носились. На лестнице что-то жгли,
и туда легко попасть из женского туалета.
В коридоре, который ведет к лестнице с другой стороны, свет не горит и нет окон.
Нет никакого резона ковыряться в
темноте, когда можно пройти через туалет. Потапов сказал, что, сидя на сцене,
видел, как вы то и дело посещали это
заведение. - Он помолчал. - Давайте, Тамара Петровна. Рассказывайте.
Тут она залилась слезами. Слезы были крупные, искренние, падали на банты
и оставляли круглые мокрые пятна.
Никоненко смотрел равнодушно.
- Я не знаю, зачем я... я просто так... я потом испугалась очень...
Он дал ей немного порыдать, а потом сказал строго:
- Хватит, Тамара Петровна. Из-за ваших выходок я столько времени потерял!
Давайте-давайте, рассказывайте.
- Дина писала записку, - сказала Тамара Селезнева и вытащила из рукава
носовой платок в голубых кружевах,
напоминавших почему-то о дамских подштанниках, - я стояла как раз за ней и
видела, как она писала. Она Димочке писала,
Лазаренко. Что именно, я не видела, только фамилию. Вы знаете Дину?
- Знаю, - кивнул капитан.
- Я ее всю жизнь ненавижу, - сказала Тамара, и слезы у нее моментально
высохли, как будто их и не было. - Ух, как
ненавижу! Меня Вадим из-за нее бросил, понимаете?
- Который за вами в школе ухаживал? - проявил капитан невиданную
осведомленность.
- Мы потом поженились, - сказала она с ненавистью, - нам было по
восемнадцать лет. Я его очень любила, а он мне
каждый день говорил: посмотри на себя, какая ты дура, зачем я тогда от Динки к
тебе вернулся! Она и красавица, и умница,
и стройная, и сексуальная, а ты корова, бомбовоз в юбке! Однажды он дома не
ночевал, а когда вернулся, объявил, что
переспал с ней, и она волшебная, совсем не такая, как я. Ну, я собрала вещи и
вернулась к родителям.
- При чем здесь записка, которую она писала Лазаренко?
- Я ее вытащила! - гордо сказала Тамара. - Я вынесла ящик в туалет,
открыла, нашла записку для Димочки и
положила себе в сумку. Я решила, что если она ему свидание назначает, то пусть
он об этом ничего не узнает, а она решит,
что он не хочет, понимаете?
- Пытаюсь, - сказал Никоненко.
- А вместо той записки я написала другую. Я написала какую-то чушь:
берегись, мол, пощады не будет и все такое.
И положила в ящик. И поставила его на сцену.
- А потом?
Тамара улыбнулась и расправила на обширном колене голубые платочноподштанниковые
кружева.
- Потом я решила, что все это такие глупости. И то, что я ей угрожала, и
ненавидела ее, и Димочкину записку
утащила, как в седьмом классе. Стыдно мне стало и противно. И я решила, что
лучше мы совсем эти дурацкие записки
раздавать не будем. Кстати, и ящик куда-то делся. Я даже не знаю, где вы его
потом нашли? Ну вот. А с Диной в конце
вечера я даже поговорила. Просто так. И на Уварова мне наплевать. У меня хороший
муж, две дочери, и они все меня
любят, несмотря на то, что я... бомбовоз в юбке.
- Понятно, - сказал Никоненко, - дальше что?
- А когда... все это случилось, я вспомнила, что у меня в кармане Динина
записка. Кстати, она странная была, я
потому про нее и вспомнила. Не было там приглашения на свидание, там была какаято
вроде инструкция, что ли.
- Какая именно?
- Я не помню. Кажется, там было написано: "Теперь уезжай и больше ко мне
не подходи, потом все обсудим". А
подробнее я не помню. Ну вот. После того как Потапов Марусю увез и мы милицию
вызвали, я решила, что, если скажу про
записку, меня сразу в тюрьму посадят и ни одному моему слову не поверят. Я пошла
на лестницу и сожгла ее. А потом вы
приехали. Я за вами в щелку подсматривала. Из туалета.
- Я знаю, - сказал капитан. - Почему вы сожгли ее на лестнице, а не на
улице, например?
- На улице неудобно, - удивилась его недогадливости Тамара, - окна из
учительской и директорского кабинета
выходят во двор, почти на крыльцо. И сторож сразу в дверях встал, чтобы, значит,
никого не впускать и не выпускать. На
лестнице в самый раз было...
- Черт бы вас побрал, Тамара Петровна, - сказал Никоненко ворчливо и
потянул к себе ее пропуск, - нужно было
сразу говорить как есть.
- Я боялась, - прошептала Тамара и улыбнулась улыбкой пятилетней девочкишалуньи.
Никоненко улыбнулся ей в
ответ.
Вовсе она не была дурой. Она была добрая
...Закладка в соц.сетях
