Жанр: Электронное издание
big-eval
...те навестить ее в любое время.
И повесил трубку.
Своей трубкой Никоненко почесал себя за ухом. Ему было неловко, и не
имело смысла делать вид, что он не
понимает, почему ему неловко. Ему нравилось ставить министра в дурацкое
положение и потом пользоваться им, пока он в
этом самом положении находился. Это было очень глупо, но, заставляя Потапова
лепетать и оправдываться, Никоненко как
бы утешал себя. Сам он вряд ли в министры выйдет, даже если вдруг дослужится до
генеральских погон.
Да. Непонятно.
Нужно думать быстрее и работать быстрее, а он тянет и тянет волынку.
Между прочим, это его первое дело в том
серьезном учреждении, куда его перевели из сафоновского райотдела, и провалить
его было бы очень нежелательно. Хоть
он и не собирался в министры, но прослыть в управлении лопухом и
непрофессионалом ему не хотелось. Бумаги он
забросил, стыдно полковнику на глаза показаться.
Итак, Арнольд Шеффер, Дина Больц, "Кошка на радиаторе" и Димочка
Лазаренко.
Попробуем зайти с этой стороны. Тем более что все равно заходить
неоткуда.
Дверь ему открыла сухопарая личность неопределенного возраста в глухом
черном свитере и черных же брюках. У
нее были седые, неопрятно постриженные волосы с воткнутой коричневой гребенкой,
в желтых пальцах - дымящаяся
папироса. Весь ее облик напоминал отчего-то Фанни Каплан, какой ее показывали в
фильме "Ленин в октябре".
- Вы кто? - даже не спросила, а странно прокаркала она. - Вы из
художественной комиссии?
Никоненко моментально согласился, что он из художественной комиссии.
Очень хорошо. Пусть будет комиссия.
Ему даже выдумывать ничего не пришлось.
- Когда вам надоест таскаться? В прошлый раз приходили, до этого
приходили, я же сказала, что не отдам ничего,
пока завещание не вступит в силу! Тогда приходите и забирайте все! Раз Арни так
решил. Только это все обман, и я докажу,
что это обман! У меня, слава богу, еще есть мозги!
В этом Никоненко усомнился, едва ее увидев, но вслух высказывать ничего
не стал.
- Проходите, - злобно пригласила она, - хотя, будь моя воля, я бы
спустила вас с лестницы!
- Меня? - поразился Никоненко, с опаской продвигаясь внутрь полутемной
прихожей, заставленной и заваленной
настолько, что сразу невозможно было понять, что происходит - переезд?
эвакуация? воздушная тревога?
- Вас, вас, голубчик, - с наслаждением прокаркала "Фанни" и пустила ему в
лицо струю вонючего желтого дыма.
Даже привычный к разного рода дымам капитан Никоненко невольно отшатнулся и
глупо помахал рукой перед носом,
разгоняя едкое облако. "Фанни" захохотала зловещим смехом и пошла вперед, больно
толкнув его костлявым плечом.
Понимая, что без нее он ни за что не выберется из нагромождения каких-то
комодов, досок, вешалок, рам, тряпок,
наваленных прямо на полу, капитан дернулся за ней, ударился о шкаф, и на голову
ему съехала целая гора пыльных папок.
Бумаги разлетелись, от пыли запершило в горле, Никоненко выругался тихо, но
отчетливо. Хозяйка даже не оглянулась.
Перешагнув через бумаги - собирать их все равно не было никакого смысла,
- Никоненко следом за удаляющейся
спиной свернул за какой-то угол и оказался в громадной кухне с единственным
окном, упиравшимся в грязную желтую
стену соседнего дома.
В кухне переезд, эвакуация или конец света обретали масштабы катастрофы.
На древней плите изнемогал военных
времен алюминиевый чайник. Пар из него даже не шел и не валил, а тек непрерывной
широкой струей. В раковину, прямо в
середину посудной горы, била из крана горячая вода, и затоптанный линолеум был
весь залит - очевидно, перед приходом
капитана "Фанни" занималась хозяйственными делами. Грязная посуда была везде -
на столе, на буфете, на широченном
каменном подоконнике, на плите, даже на полу у двери стояла стопка грязных
тарелок с присохшей едой. Вдоль стены
лежали занозистые, неструганые доски, а на них почему-то стояли мужские ботинки.
Пакет с мусором висел на ручке
холодильника и вонял невыносимо. Кошка сидела в центре стола, покрытого
изрезанной клеенкой, и невозмутимо
вылизывала ногу.
"Фанни" решительно прошествовала к раковине и завернула кран, решив,
очевидно, что домашние дела подождут.
Поскользнувшись на мокром и скользком линолеуме, она схватилась за клеенку.
Клеенка поехала, с нее посыпались чашки.
"Фанни" с некоторым удивлением посмотрела себе под ноги, подобрала две и вернула
на стол. Уселась, подхватила кошку и
устроила ее у себя на коленях.
- Ну что же вы? - спросила она у капитана. - Идите!
- Куда? - не понял он.
- В мастерскую, куда же еще! - фыркнула "Фанни" и закурила очередную
папиросу. - Вы же пришли, чтобы
посмотреть картины Арни.
- Д-да, - согласился Никоненко, вспомнив, что он из художественной
комиссии, - а вы кто?
Она посмотрела подозрительно, вытянув тощую желтую шею.
- Вы что, - с луны свалились? Я сестра Арни.
- Как вас зовут?
Она вновь презрительно фыркнула, на этот раз неудачно - дым попал ей в
горло, и она долго и надсадно кашляла.
Кошка смотрела на нее брезгливо, но не уходила. Жалела, что ли?
- Меня зовут Инесса Шеффер, можно подумать, что вы не знаете!
Оказывается, она не Фанни Каплан, а Инесса Арманд. Вполне достойные друг
друга персонажи.
- Мой брат умер, и теперь меня пытаются ограбить. Но вы еще пожалеете,
что затеяли все это!
- Мы - это кто? - спросил Никоненко, с опаской пристраиваясь на
забрызганную чем-то жирным табуретку.
- Вы все! - гаркнула Инесса. - Все прохиндеи и жулики, которым Арни
завещал свои картины! Я отдала ему всю
жизнь, я вырастила его, я была рядом с ним в самые трудные времена, и вот его
благодарность - он не оставил мне ничего.
Ни-че-го!
- Как - совсем ничего? - перепугался "Федор Иванович Анискин".
- Только квартиру и десяток картин! И это после всего, что я для него
сделала! Я отказалась от личной жизни, я
ухаживала за ним, я не пустила на порог идиотку, на которой он женился, а он так
поступил со мной!
- Десяток картин - это мало? - спросил Никоненко.
- Ну, знаете! - Инесса зловеще потянула носом. - Он должен был оставить
мне все! Все, понимаете! Он как с цепи
сорвался! Он оставил все той шлюхе и ее ублюдку-сыну! Он посмел так поступить со
мной! И все теперь надо мной
смеются!
- Что? - осторожно уточнил Никоненко. - Что именно он оставил жене и
сыну, если вам достались картины и
квартира?
- Да все! - выкрикнула пламенная революционерка и потушила окурок прямо о
клеенку. Кошка презрительно
дернула острыми ушами. - Дом в Барвихе, деньги, драгоценности, и еще дом в
Юрмале, и все свои остальные картины! Как
будто не я его вдохновляла, учила, заставляла работать!
Наверное, не ты, быстро подумал капитан, а вслух спросил:
- Вы жили вместе с ним?
Инесса, очевидно, заподозрила неладное, потому что нацепила очки,
выуженные из кучи грязной посуды на столе,
и посмотрела на Игоря внимательно. Он спрашивал о том, что члену художественной
комиссии полагалось знать.
- Ну конечно, я жила вместе с ним! Где же мне еще было жить! Я ухаживала
за ним, я, а не та шлюха!
Как именно Инесса-Фанни ухаживала за своим братом, вполне можно было
судить по кухне. Странно, что он
помер только в нынешнем феврале, а не сразу, как только нежная сестра приняла на
себя заботы о нем.
- Но я просто так не сдамся. Я докажу, что завещание липовое! Это она
заставила его написать. Она его вынудила.
- Под пистолетом? - спросил Никоненко.
Сестра гения перестала его забавлять.
- Я знаю, - пробормотала она, злобно сверкая сальными стеклами очков, - я
знаю, что вы все на ее стороне, потому
что только и ждете, что завещание вступит в силу, и она отдаст вам все его
картины задаром! Она же ни черта не понимает в
искусстве, эта стерва! А вы?! Это она вас послала?!
- Нет-нет, - успокоил ее Никоненко, - я из комиссии по наследству. Она
меня не посылала. У меня работа такая.
- Так идите и делайте свою работу! - гаркнула Инесса. - И знайте, как
только я докажу свои права на наследство, я
никого сюда больше не пущу, и не надейтесь даже! Я заставлю всех - всех! -
принести мне письменные извинения, шлюху
запру в сумасшедший дом, а ублюдка сгною в интернате!
- Бог в помощь! - сказал Никоненко и поднялся с липкой табуретки.
Кажется, джинсы придется сегодня стирать. -
Проводите меня в его мастерскую.
- Сами дойдете! - отрезала сестра гения. - По коридору до конца и
направо. Мастерская открыта. И знайте, что я вас
не боюсь! - крикнула она, когда он уже выходил из кухни. Послышался мягкий
прыжок - кошка спрыгнула с ее колен, и в
раковине вновь зашумела вода, очевидно, хозработы были продолжены.
Кое-как Никоненко добрался до конца захламленного коридора и потянул
обитую дерматином дверь.
Даже в серый день в мастерской художника Арнольда Шеффера было очень
светло. Так светло, что у капитана
после сальной темноты коридора и кухни заслезились глаза. Светились потолок и
стены, сплошь состоявшие из окон. Свет
обливал пустые подрамники, ряды деревянных полок с разложенными трубками бумаги,
тюбиками, гипсовыми головами и
руками, непонятными приспособлениями и иностранными жестяными банками. Что
держат в жестяных банках
художники? Краску? Растворители?
На нижних полках были в беспорядке навалены холсты и - как пустые
глазницы - старые деревянные рамы.
Капитан вытер глаза ладонью. Ладонь была выпачкана чем-то липким. Очень
хотелось вымыть руки, и капитан
огляделся в поисках раковины. Раковина нашлась за хлипкой китайской ширмочкой.
Раковина была чистенькая, блестящая,
и полотенчико было пристроено рядом, свежее и, кажется, даже крахмальное.
Очевидно, в мастерской художник Шеффер
ухаживал за собой сам, сестру-подвижницу к этому делу не привлекал.
Картин было много, гораздо больше, чем десять. Никоненко, плохо знакомый
с жизнью и бытом модных
художников, подивился, что их так много. Ему представлялось, что гениальный
художник всю жизнь пишет одну
гениальную картину, вроде "Явления Христа народу", голодает и носит холстинковую
робу, измазанную краской.
Сначала он обошел мастерскую по периметру, зачем-то приподнимая картины и
заглядывая за них. Возле одной он
задержался и долго смотрел, вытянув шею, как гусь. Потом усмехнулся и продолжил
осмотр.
Все картины так или иначе напоминали "Кошку на радиаторе" и были
Никоненко совершенно недоступны. Двигая
подрамники на подставке, он пересмотрел их. Гипсовые руки и головы на полках
мешали ему смотреть, заставляли то и
дело оглядываться по сторонам и вновь повторять себе, что это просто рабочие
материалы, а вовсе не куски человеческой
плоти.
В следующем ряду были портреты. Очень странно, но лица на портретах были
действительно похожи на лица. Как
будто портреты и картины рисовали два совершенно разных художника.
Или как принято говорить? Писали?
- Ну что? - Каркающий прокуренный голос заставил капитана сильно
вздрогнуть. - Посмотрели?
Инесса Шеффер стояла на пороге мастерской, кошка терлась о ее ноги,
оставляя на брюках клочья серой шерсти.
Папиросы не было. Скорее всего, брат запрещал ей заходить в мастерскую с
папиросой. Сам он не курил, Никоненко голову
мог дать на отсечение - в мастерской не было ни окурков, ни пепельниц, ни
застарелой табачной вони.
- Он и портреты писал? - пропустив мимо ушей ее вопрос, поинтересовался
Никоненко.
Инесса то ли засмеялась, то ли закашлялась.
- Ну конечно, он писал портреты! Вы разве не видите? Он получил
известность именно благодаря портретам, хотя я
умоляла его не размениваться на мелочи, не швырять талант на ветер, но разве он
слушал меня!
Никоненко не очень понял, почему талантливый художник не может писать
портретов и почему это называется
"размениваться на мелочи".
- Ну ладно. Посмотрели, и хватит. Хватит!
Не обращая на нее внимания, Никоненко продолжал передвигать портреты на
подставке. Их оставалось всего два,
когда он увидел это лицо.
Он ожидал чего-то подобного, но в голове внезапно похолодело так, что
кожа натянулась, и волосы зашевелились
на затылке.
- Кто это? - спросил он у Инессы, которая так и стояла на пороге.
Она пожала плечами:
- Откуда я знаю?! И вообще, что-то мне кажется, что вы не из комиссии по
наследству.
- Вам правильно кажется, - он сунул ей под нос удостоверение, - я из
уголовного розыска. Отвечайте быстро и
внятно. Кто на портрете?
- Не знаю, - пробормотала растерявшаяся Инесса, - я не знаю. К нему
приходило очень много людей. Я не следила.
Он мне не разрешал. После того, как я выгнала его шлюху...
- От чего он умер?
- От инсульта.
Теперь она пятилась в коридор, казавшийся из светлой комнаты черной
дырой, а капитан наступал на нее.
- Где он умер? Здесь?
- Да. Я пришла, а он лежит и уже не дышит.
- К нему кто-нибудь приходил в день смерти?
- Да, кажется. Но я не знаю, здесь отдельный выход, и я не знаю, кто к
нему приходит, а кто уходит. Мы однажды
сильно поссорились, и он мне сказал, что не потерпит моего шпионства, хотя я
хотела только оградить его...
- Вам знакома фамилия Лазаренко?
- Димочка? - Желтые лошадиные зубы обнажились в улыбке. - Ну конечно! Это
очень приятный молодой человек,
подает большие надежды.
- Он бывал у вашего брата?
- Конечно, бывал. Арни считал его своим учеником. У Димочки совсем другая
манера, но все-таки...
- Он был у вас в день смерти... Арни?
- Нет. Не знаю. Ко мне он не заходил, а кто приходил к Арни, я не знаю!
- Что он держал в сейфе?
Инесса допятилась до шкафа, торчащего почему-то прямо посреди коридора, и
уперлась в него спиной. Дальше
пятиться было некуда. Капитан надвигался на нее, как палач на приговоренного.
Она даже зажмурилась со страху.
- Отвечайте мне. Что он держал в сейфе?
- В каком сейфе?
- За одной из картин в стене сейф. Что в нем?
Внезапно Инесса очнулась. К ней вернулся боевой задор, глаза сверкнули
дьявольским блеском, и она вновь стала
похожа на Фанни Каплан из того самого фильма.
- Откуда вы знаете, что там сейф?! - завизжала она, отклеиваясь от шкафа.
Гребенка затряслась в седых волосах. -
Вы что?! Залезли в него?! Копались в нем?!
- Он открыт, - сказал Никоненко спокойно. - Там пусто. Что в нем было?
Инесса стала хватать ртом воздух, и Никоненко решил, что у нее сию минуту
непременно случится инсульт, как у
ее гениального брата. Он взял ее холодную негнущуюся, как поручень в
троллейбусе, руку и потащил за собой в
мастерскую.
- Сядьте. Придите в себя и отвечайте, что было в сейфе. Деньги?
Он отпустил руку, которая гулко шлепнулась о кресельную обивку.
- Там... там...
- Что? Что там?
- Его невозможно открыть, ключи были только у Арни... он никому... даже
мне... а я...
- Да, да, - сказал Никоненко нетерпеливо, - я уже слышал. Вы посвятили
ему жизнь и выгнали шлюху, на которой
он женился. Что было в сейфе?
- Драгоценности, - свистящим шепотом выдохнула Инесса и стала
заваливаться в кресле на бок. - Он любил
драгоценности... Покупал... Антикварные магазины... Фаберже... В сейфе... Он
никому... Даже мне...
- После его смерти в сейф кто-нибудь заглядывал?
- Нет! Никто не знал, что там сейф! Это Арни придумал. Никто не мог
догадаться!
- Ну, я же догадался, - сказал Никоненко. - Вы заглядывали в сейф?
- У меня даже нет ключей! - очевидно, собравшись с силами, снова
завизжала она так, что у капитана зазвенело
внутри головы. - Арни никому не давал ключи! Чтобы взломать этот сейф, пришлось
бы выбить всю стену, бетон, железо,
железобетон! - Все-таки она еще плохо соображала. - Он говорил, что ни один банк
не обеспечит ему такой безопасности!
- Тем не менее драгоценностей нет, и ваш Арни умер, - сказал Никоненко
насмешливо. - Вот вам и железобетон. У
кого опись драгоценностей?
- У нотариуса. Сейф нельзя открыть. Он все завещал этой стерве и ее
ублюдку, а я бы ни за что не отдала! Ни за
что! Я опротестую завещание, и ей придется все вернуть! Все, все вернуть мне!
Это она украла, она, я знаю!
Гребенка выскочила и покатилась по полу, седые космы повисли по обеим
сторонам желтых, как сушеный абрикос,
щек. Она запустила руки в волосы и с силой дернула себя, как будто намеревалась
выдрать клок побольше.
- Жена вашего брата приходила к вам после того, как он умер?
- Что?! - взвизгнула Инесса. - Да она не смеет даже мимо этого дома
ходить, потому что я ей сразу в рожу
вцеплюсь! И она это знает! Она сука, ничтожество, дрянь! Он все оставил ей!..
Это она, она украла!
- Как она могла что-то украсть, если даже в квартиру никогда не входила?
Инесса перестала рвать на себе волосы и уставилась на Никоненко. Глаза у
нее были совершенно безумные.
- Это она тебя подослала! Она?! Признавайся! Это ты украл моего Фаберже?!
Никоненко вздохнул, обошел кресло, в котором надрывалась обкраденная
сестра гения, и по темному коридору
выбрался из квартиры.
Вода на кухне продолжала литься в раковину, заваленную грязной посудой.
Потапов приехал к Маниному дому в десятом часу.
- До завтра, Паша, - попрощался он и выволок из салона портфель и пакет с
едой. В пакете было мясо и крошечный
лоточек с земляникой, которая так пахла, что у голодного Потапова всю дорогу
кружилась голова.
- Завтра как обычно, Дмитрий Юрьевич? - спросил водитель, перегнувшись
через сиденье и придерживая дверь.
Потапов кивнул. Ему даже думать не хотелось о том, как водители и охрана
относятся к его внезапному
переселению с дачи на Николиной Горе в спально-районную хрущевку.
Больше того, ему не хотелось думать о том, как к этому относится он сам.
А также родители, Зоя, домработница
Лия Мамедовна, брошенная в одиночестве на даче, замы, которым - Потапов был в
этом уверен - всем моментально
доложила их личная контрразведка, председатель правительства, которому доложили
потаповские замы, министр МЧС, с
которым Потапов дружил.
Поначалу еще можно было списать собственный благородный порыв на чувство
вины и тонкость натуры. Предлог
довольно хлипкий, но все-таки предлог. После того как выяснилось, что мишенью
был вовсе не Потапов, а именно Маня, и
этот предлог исчез.
Следовало бы закончить с "досадным недоразумением", тем более гражданский
долг был выполнен с лихвой,
повстречаться с министром МВД, попросить его обратить особое внимание на это
дело, сменить охрану в больнице,
проворонившую все на свете, преподнести своей зачуханной пострадавшей
однокласснице какой-нибудь сувенирчик на
память и отбыть с Зоей на недельку на Мальдивы - отдохнуть от трудов праведных,
полежать на солнышке, прийти в себя.
Вместо этого Потапов продолжал каждый вечер таскаться к Марусе.
Зачем он все это затеял? Если уж чувство ответственности так взыграло,
куда проще было нанять охрану и
заставить ее дежурить в больнице.
Раздумывая так, Потапов нехотя поднялся по лестнице и вошел в Манину
квартиру очень раздраженным.
Медсестрица встретила его в похожей на гардероб, прихожей и,
добросовестно тараща глаза, доложила, что "день
прошел нормально, больная чувствует себя хорошо". Потапов медсестрицу отпустил,
посмотрел в пакет, на свое мясо - его
еще нужно было жарить, а есть хотелось невыносимо, - пришел в еще большее
раздражение и заглянул в комнату, где
лежала Маня.
- Ты как? - спросил он и потянул с шеи галстук.
Завтра нужно отправить водителя на дачу за другим костюмом и галстуком.
Это невозможно - третий день один и
тот же галстук, и рубашку он вчера сам стирал в розовом пластмассовом тазике, а
утром гладил на шаткой гладильной
доске. Вспомнив про тазик, Потапов внезапно развеселился.
- Митя, ну зачем ты опять приехал? - пробормотала Маруся. Увидев
Потапова, который развязывал галстук, она
покраснела так, что в ушах стало горячо. - Я уже отлично себя чувствую. Мне
ничего не нужно. Правда. Езжай домой.
- Мань, замолчи, - не повышая голоса, сказал он из соседней комнаты, - не
нервируй меня, я и так нервный.
- Федор звонил, - зачем-то сказала она, - господи, мне так стыдно! Я лежу
тут, как дура, а за мной все ухаживают!
Алинка Федора родителям пристроила, ты зачем-то ездишь каждый день. Митька, я
чувствую себя свиньей! - крикнула она
в сторону двери.
Показался Потапов в джинсах и майке с надписью "1950" поперек хилой
груди.
- Я понял, - сказал он, - ты мне каждый день об этом сообщаешь. Что я
могу сделать, чтобы ты перестала
чувствовать себя свиньей?
- Перестань ездить, - сказала она быстро.
Это уже была просто игра, и они оба об этом знали. Марусю эта игра пугала
до смерти.
- Ездить не перестану, - он почесал в затылке, смешно взлохматив свою
безупречную стрижку. - Мань, я привез
тебе землянику. Мать сказала, что тебе хорошо поесть земляники. Правда, она
португальская, но все равно пахнет
офигенно. Принести?
Маруся молчала.
Живот болел уже не так сильно, в голове тоже просветлело. Утром она сама
дошла до туалета и перестала
чувствовать себя инвалидом. Ей-богу, лучше бы она оставалась в инвалидном
состоянии, когда ей было почти все равно, кто
рядом с ней!
Хуже всего то, что ей льстит потаповское внимание. Льстит и повышает
собственную значимость и заставляет
мечтать о чем-то совсем нереальном. Маруся никогда ни о чем таком не мечтала.
Потапов на кухне водрузил на огонь сковородку и уложил ровные куски
розового мяса. Нужно завтра позвонить
Лии Мамедовне, чтобы она прислала с водителем не только костюм и галстук, но и
какой-нибудь еды. Он сто лет ничего не
готовил. Мясо он, конечно, в состоянии поджарить, но на большее вряд ли
способен. И он совсем не уверен, что Маню
можно кормить жареным мясом.
Он задумчиво смотрел в сковородку и размышлял о том, что сказал ему
сегодня капитан Никоненко.
Значит, у Алины Латыниной прикончили домработницу. Дело принимает
скверный оборот - так понял звонок
капитана Дмитрий Юрьевич Потапов. Кому и зачем могут понадобиться две подруги?
Потапов ничего не знал об Алине, но
Марусина жизнь вся была у него перед глазами.
Всесезонная обувка, чистенькое пальтецо, макароны, кусок колбасы в
холодильнике, телевизор "Радуга" и два
тюбика с кремом на зеркале. Один для рук, другой для лица. Производство фабрики
"Свобода".
И еще сын Федор.
С этим все ясно.
Потапов ничего не знал о ее работе, зато хорошо знал ее начальника -
ухоженного, нервного, высокопоставленного
телевизионного мерзавца. В большинстве своем они все были одинаковыми, но Артура
Агапова Потапов особенно не
любил, может быть, еще и потому, что никак его не контролировал. Агапов был
ставленником другой группировки, с
которой у Потапова был осторожный негласный паритет.
Мы вам не мешаем, и вы нам не мешайте.
Потапов никогда не лез в дела телеканала ТВ-7, тем более что телеканал
был частный и не слишком раскрученный,
погоды на отечественном медиа-небосклоне он не делал. Одно время Потапов пытался
прибрать его к рукам, но ему
посоветовали не делать этого, подождать до выборов. Министр всегда хорошо знал,
к чьим советам нужно прислушаться, и
оставил ТВ-7 в покое.
Может, все дело именно в этом, в ее работе?
Кому может всерьез мешать секретарша? Только в романах модных
писательниц, которых в последнее время
развелось великое множество, бандиты гоняются за ловкими и осведомленными
секретаршами, а те водят джипы и бьют
прицельным огнем из снайперских винтовок - и все без промаха. Потаповская мать
эти романы обожала. Однако для
реальной жизни - Дмитрий вздохнул - такие заходы не годились.
И непонятно, какое отношение может иметь к Маниной работе ее подруга
Алина, а домработницу убили именно у
нее.
Или все дело в Алине, а Маня просто попалась под руку?
Об Алине Потапов совсем ничего не знал.
- У тебя так вкусно пахнет. - Голос прозвучал очень близко, и Потапов
оглянулся с изумлением, чуть не снеся с
плиты увесистую сковородку.
Маня стояла в проеме, обеими руками держась за дверную ручку. Халат висел
на ней нелепыми складками. Лицо
было зеленоватое и напряженное от усилий.
И как она ухитрилась спастись, тогда, в больнице?
Жалко будет, если ее убьют, вдруг подумал Потапов. Никак нельзя, чтобы ее
убили.
- Мань, ты почему ходишь? - спросил он растерянно. - Разве тебе уже можно
ходить?
Перехватывая руками, она добралась до табуретки, села и перевела дыхание.
- Наоборот, мне даже нужно ходить. Я же не паралитик! Я утром вставала.
Мне сначала Света помогала, а потом я
сама. - Светой звали сестру. - Так что ты вполне мог не приезжать. Я теперь
самостоятельная.
Потапов опять пришел в раздражение.
- Мань, ты бы для разнообразия сказала мне что-то вроде "спасибо, Митя",
а ты долдонишь одно и то же - не надо
приезжать, не надо приезжать! Ты же не попка-дурак.
- Спасибо, Митя, - сказала Маруся и улыбнулась, - только тебе все равно
не надо приезжать.
- Вот твоя земляника, - буркнул Потапов и поставил перед ней
пластмассовый лоток. - Ты не знаешь, ее моют?
- Ты с ума сошел, Потапов, - заявила Маруся, - конечно, нет.
Она подняла лоток к носу и осторожно понюхала.
- Господи, она на самом деле пахнет земляникой! Митька, ты ее нюхал?
- Всю дорогу, - он потыкал вилкой в мясо. - Думал, что с голоду помру.
Она взяла ягоду, положила себе в рот и от удовольствия прикрыла синеватые
веки.
- Мить, как ты думаешь, если ее положить в холодильник, она доживет до
Федора?
- Нет, - сказал Потапов, - не мечтай даже. Ешь. Федору я еще куплю.
Это было странное заявление, которому можно было придать или невероятно
огромное значение, или - никакого.
Маруся никогда не знала, чему стоит придавать значение, и по лицам читать тоже
не умела. Кроме того, она все время
забывала, что этот человек в джинсах и майке с надписью "1950" не просто бывший
одноклассник, невесть как
затесавшийся в ее жизнь, а Дмитрий Юрьевич Потапов - "сам Потапов", министр по
делам печати и информации, член
правительства, публичная фигура и еще бог знает кто.
Как принято обращаться с министрами, Маруся не знала вовсе. И красавица
Зоя маячила на горизонте, редакторша
моднейшего глянцевого журнала, окончившая то ли Гарвард, то ли Сорбонну,
неизменная участница всех модных тусовок в
Сочи и Каннах. Марусе она всегда казалась упакованной в блестящий полиэтилен,
как и ее журнал, продававшийся на
развалах то ли за восемьдесят, то ли за сто рублей.
Нет, не могла Маруся "придавать
...Закладка в соц.сетях
