Жанр: Электронное издание
Tureck02
...что никакого золота на борту вертолета не было?
Про какие-то контейнеры... Может, конечно, это все было по пьяни, а
может... Надо обо всем дяде Саше рассказать".
В кабинете Журавлева шло какое-то совещание, поэтому Пете пришлось
часа два просидеть в коридоре.
Когда собравшиеся выходили из кабинета, до Пети донеслись обрывки
разговора:
- ...Обломки на два километра вокруг разнесло... - говорил один (Петя
сразу решил, что это кто-то из московской следственной бригады).
- А где же... - его собеседник понизил голос так, что конец фразы Петя
не расслышал.
Московский следователь пожал плечами.
Как только все разошлись, Петя ворвался к Журавлеву. Он, как обычно,
что-то писал.
- Дядь Саша! У меня новые данные есть!
Капитан поднял голову от своих бумаг:
- А, Петя, заходи, садись. Что там у тебя?
Петя в двух словах передал ему содержание ночного разговора с Фоминым.
Внимательно выслушав его, Журавлев махнул рукой:
- Ты, Петюня, лучше домой иди и следствию не мешай.
- Как это - не мешай, дядь Саша, это же важные данные!
- Ты мне сейчас тут со своими "важными данными" все следствие
запутаешь. Мало ли, что человек по пьяни сболтнет.
Петя обиделся:
- Да ну вас, дядь Саша! А если это все правда? И потом, с чего бы Коле
вешаться?
- Нахрюкался твой Коля, жизнь не мила стала, вот он и повесился.
Вертолет тут ни при чем. Помнишь, в прошлом году Филя из лесхоза утопился?
- Помню.
- Ну вот. Что же касается того, что на вертолете золота не было, так
это вообще полная чушь. Куда ж оно делось?
- Не знаю. Но ведь вертолет-то нашли, а золота нет.
Журавлев грозно сдвинул брови:
- А ты откудова секретную информацию знаешь?
Петя напустил на себя важный вид:
- У меня, дядь Саша, свои источники имеются. - И он развалился на
стуле, положив ногу на ногу.
- Я вот те сейчас дам, "свои источники". Ремня хорошего! - Он привстал
на стуле и принялся расстегивать портупею.
Петя вскочил и боязливо отошел в другой конец комнаты:
- Не надо, дядь Саш, я все понял.
Журавлев снова сел:
- И не вздумай со своими версиями долбаными к москвичам подходить!
Мигом задержат. И еще, чего доброго, в смерти Фомина обвинят. Ты ведь
последний, кто с ним разговаривал?
- Да.
- Ну так иди отсюда. У меня дел полно.
- Дядь Саша, - взмолился Петя, - а Коля еще про какого-то грузина
вчера говорил...
Журавлев вздохнул:
- Белая горячка у твоего Коли была. Вот и мерещились везде черные
человечки...
Петя вышел из милиции совершенно растерянным. Понятно, конечно, что
Журавлеву хотелось поскорее закрыть дело с вертолетом, а кроме того, не
впутывать сюда сына своего давнишнего друга. Но все-таки Петя чувствовал,
что ночные откровения Фомина были вызваны не только выпитым. Поэтому он
решил пойти на квартиру Коли Фомина и расспросить соседей.
Жил он в маленьком финском домике на две семьи. Квартиру Фомина уже
успели опечатать, видимо, с утра здесь побывал участковый. Петя позвонил в
противоположную дверь.
Через минуту ему открыла пожилая женщина с крашенными в фиолетовый
цвет волосами:
- Осколков?! Не может быть! Какими судьбами?
Это была Полина Владимировна, бывшая школьная учительница Пети.
- Добрый день, Полина Владимировна.
- Заходи, заходи. Давненько я тебя не видела, Петр.
Пожилая учительница жила здесь со своим мужем - Валерием Ивановичем,
который преподавал физику. Полина Владимировна же была преподавателем
русского языка и литературы. Она схватила Петю за руку и повела в глубь
дома.
- Валерий Иванович, ты гляди, кто к нам пришел!
Из боковой комнаты вышел ее муж в майке, тренировочных штанах и с
газетой в руке.
- А, Петр, здравствуй. Как поживаешь?
Петя уже открыл было рот для ответа, но Полина Владимировна его
перебила:
- Ну Валерий Иванович, не приставай к человеку с порога. Надо сначала
за стол усадить. Иди лучше переоденься.
Петю отвели в большую комнату, обставленную старой мебелью с
потрескавшейся лакировкой. В буфете красовалось множество хрустальных ваз -
Полину Владимировну в школе любили, и каждый выпуск считал своим долгом ей
что-то подарить. Это "что-то" обычно оказывалось вазой из местного
универмага. Пете даже показалось, что он узнал ту, на которую десять лет
назад скидывались родители учеников их класса. Хотя, может быть, это не
она - все вазы из буфета старой учительницы были похожи.
Полина Владимировна захлопотала, выставила на стол свой лучший сервиз,
вазочку с малиновым вареньем. На огромном фарфоровом чайнике было выведено:
"Сто шестьдесят - цифра святая,
Сто шестьдесят - жизни девиз,
Сто шестьдесят - школа родная,
Сердце волнующий бриз!
От благодарных учеников 10 "А" класса, школы No 160.
Выпуск 1965 года, город Владивосток".
- Это когда я еще во Владике работала, - проследив взгляд Пети,
заметила Полина Владимировна, - помню этот выпуск. Хорошие были ребята.
Талантливые. - Разливая чай по чашкам, она продолжала: - А потом замуж
вышла, Валерия Ивановича сюда, в Февральский, распределили. Ну, я за ним и
поехала.
- Тут и застряли на всю жизнь, - продолжил вошедший в комнату Валерий
Иванович.
Полина Владимировна досадливо махнула рукой:
- Если хочешь знать, меня в Москву собирались направить. Если б не ты,
сейчас жила бы в столице.
- Слышали...
Старая учительница фыркнула:
- Ты его, Петя, не слушай. Он только в своей физике специалист.
- Это точно. Физика - наука. Не то что стишки всякие.
Петя наблюдал за этой дружеской пикировкой пожилых супругов и думал,
что вот пройдет тридцать лет, и он так же будет сидеть, может быть, в таком
же финском домике и ворковать со своей старой женой... Впрочем, жены у Пети
не было даже в проекте - девушки все больше глядели в сторону местных
коммерсантов и за вертолетчика выходить не рисковали.
- Ты давай варенье накладывай, - пододвинул к Пете вазочку Валерий
Иванович. - Малина с нашего участка, свежая. А может, по маленькой, а?
Полина Владимировна хлопнула его по руке:
- Ты мне давай тут парня не спаивай! Ишь ты - по маленькой, а у самого
печень.
Муж вздохнул:
- Видал? И вот так уже тридцать лет.
Несколько секунд прошло в молчании, затем Полина Владимировна нарушила
тишину:
- Да, время пошло суровое. Сначала этот вертолет, теперь вот Коля
повесился... И чего повесился - ума не приложу. Вроде такой тихий был,
спокойный.
- Ну да, спокойный, а как у тебя за стеной пьянки-гулянки устраивал,
забыла?
Полина Владимировна погрустнела:
- Это точно, пил он много. И холостой. Если бы жена в доме была, может
быть, и не случилось бы ничего, а так... Но все равно - неожиданно. Никогда
бы не подумала, что Коля повесится.
- Почему, Полина Владимировна? - спросил Петя, прихлебывая чай.
Та задумалась.
- Как тебе объяснить? Не такой он был человек. Знаешь, у людей,
которым судьба погибнуть или там покончить с собой, на лице какая-то печать
есть. Вот, например, в классе на два года старше вас учился мальчик.
Веселый, живой, общественные поручения выполнял... А я все время, как на
него посмотрю, не могу отделаться от мысли, что с ним что-то случиться
должно. И что ты думаешь? Через неделю после выпускного с пожарной лестницы
сорвался. Я-то, конечно, никому о своих предчувствиях не говорила.
- А у Коли Фомина такой печати не было?
Учительница покачала головой:
- Нет, не было. Хоть он и пил сильно, никогда мрачным не был. И в
глазах у него всегда какая-то искорка живая была. Нет, не подумала бы
никогда, что он может покончить с собой. - И она смахнула со скатерти
невидимые крошки. - А тут еще с этим вертолетом... С утра говорили, что
будто бы нашли обломки, а золота-то и нет. И трупа Дегтярева нет.
"Секретные сведения", - вспомнил Петя слова Журавлева и усмехнулся про
себя.
- А ведь вначале я должен был в рейс идти.
- Батюшки! - всплеснула руками Полина Владимировна.
- Конечно, Сережу очень жалко. Мы ведь с ним в одном классе учились,
помните, Полина Владимировна?
- Ну как же мне не помнить? Озорной был мальчишка, задиристый.
Помолчали.
- Нет, - сказал вдруг Валерий Иванович, - ты, Полина Владимировна, как
хочешь, а я чекушку достану. За помин души выпить надо. Вот и Петр меня
поддержит. Поддержишь, Петя?
- Поддержу.
- Вот видишь, хозяйка! - обрадовался Валерий Иванович.
Он достал из буфета микроскопические хрустальные рюмочки и хрустальный
же графинчик, наполненный до половины рыжеватой жидкостью. На дне графина
болтались какие-то стебельки, корешки и листочки.
- Собственного изготовления. Двойной очистки.
Учительница мигом сбегала на кухню и принесла закуску - малосольные
огурчики, домашнюю ветчину и хлеб.
Не чокаясь, выпили. Полина Владимировна только пригубила.
- Скажите, Полина Владимировна, - несмело начал Петя, - вот вы
говорили, что к Коле часто люди какие-то ходили, кто это был?
- Да разные, Петенька, всех разве упомнишь?.. В основном местные
забулдыги. Или с работы.
- А чужих не было?
- Были, - уверенно сказал Валерий Иванович. - Видел я и чужих.
Он, несмотря на протестующие жесты жены, разлил по рюмкам еще водки.
- Приходил тут примерно неделю назад один. Судя по акценту (у нас
стены, сам знаешь, бумажные), как говорится, - лицо кавказской
национальности.
Петя насторожился.
- Да, вроде грузин. Он еще о чем-то долго с Колей препирался.
- А я его, между прочим, сама видела, - вступила в разговор Полина
Владимировна. - Как раз вечером с работы возвращалась и заметила, что он от
Коли выходил.
- Полина Владимировна, - как можно более внушительно сказал Петя, - а
вы не могли бы его описать?
Она задумалась.
- Ну что, грузин как грузин, смуглый, усатый, лет сорока пяти -
пятидесяти, невысокий. Да я же его потом на почте встретила...
- Давай-ка, Петя, еще выпьем. За здоровье.
Петя торопливо чокнулся и опрокинул содержимое рюмки в рот.
- А что он на почте делал?
- Он конверт надписывал. Видно, письмо хотел отправить.
Она долго примеривалась и тоже проглотила водку. Но, не рассчитав
своих сил, поперхнулась, и мужу пришлось долго стучать ее по спине, пока
она не пришла в себя.
- Ну ты, Полина Владимировна, даешь!
Петя от нетерпения начал грызть ногти. Наконец, последний раз
кашлянув, учительница продолжила:
- А ты же меня, Петя, знаешь, у меня внутри все переворачивается,
когда я вижу, что пишут безграмотно.
Петя улыбнулся:
- Да уж, пришлось на собственной шкуре убедиться.
- Ну вот, а грузин этот, видимо, писать в прошлом году научился.
Представляешь, "Владивосток" через "о" написал. "Влодивосток".
- Так он во Владивосток письмо отправлял?
Полина Владимировна кивнула.
- А улицу Достоевского вообще переделал в "Дастаефского". Хамство
какое!
- Полина Владимировна, - с надеждой спросил Петя, - а вы случайно
номер дома не помните?
- И номер помню, - радостно ответила она, - дом номер 28, такой же,
как и у нас, почему я его и запомнила. А вот фамилии на конверте не стояло.
Без фамилии письмо было.
НЕПРАВИЛЬНЫЕ ГЛАГОЛЫ
Олег Марченко, старший следователь Таллинской городской прокуратуры,
сидел в своем кабинете и зубрил неправильные глаголы эстонского языка. Дело
было трудным и очень ответственным. Шутка ли, администрация вполне может
поставить вопрос о его увольнении, если не будет сдан экзамен. А до него
оставалось всего каких-нибудь полторы недели. Поэтому, отложив в сторону
все дела, в том числе и самые срочные, включая расследование причин
катастрофы парома "Рената", Олег Марченко водил пальцем по учебнику, как
первоклассник.
- Урво кайкко дана мигу... Ох, чухонь... - время от времени беззлобно
приговаривал он и отвлекался на безутешные мысли:
"Все равно в деле с паромом никаких концов найти не удастся, -
рассуждал он, - главное-то вещественное доказательство лежит на дне моря. И
доставать его оттуда никому не надо. Даже если это был взрыв, доказать вряд
ли получится. А даже если получится, обязательно найдутся силы, которым это
невыгодно. И тогда начнутся звонки сверху, приватные беседы всякие, с
мягким прессингом... Так что лучше всего очень глубоко не рыть. И сам цел
останешься, и никого ненароком не заденешь. Людей-то все равно уже не
вернешь..."
Так рассуждал пятидесятитрехлетний советник юстиции Марченко, всю свою
жизнь проработавший в органах прокуратуры. За эти годы он успел повидать
всякого, но, пожалуй, главным правилом, которое он усвоил, был старый
трамвайный принцип "не высовываться". И его можно было понять, ведь сколько
голов полетело с плеч за излишнее рвение - не сосчитать. И во времена
хрущевской оттепели, и в годы брежневского застоя, не говоря уже о
горбачевской перестройке, где-то наверху, в заоблачных властных структурах,
всегда находились рычаги, чтобы направить следствие в нужное русло. А с
непокорными расправлялись беспощадно. Но по сравнению с тем, что началось в
последние годы, все, что творилось раньше, больше напоминало детские
шалости. Коррупция приобрела настолько явные и неприкрытые формы, что даже
Марченко верилось в это с трудом. Чиновники, почувствовав запах больших
денег, которые давал контрабандный провоз через Эстонию нефти и цветных
металлов из России на Запад, не боялись ничего, а прокуратуру и подавно.
Правительство сквозь пальцы смотрело на свой сверху донизу продажный
аппарат. Неужели же он, советник юстиции Марченко, должен был рисковать
собственной головой из-за высокой цели защиты правосудия в стране, где это
правосудие никому не нужно? Да пошли вы все!..
Видимо, из-за покладистого характера именно Марченко и поручили
расследование дела с паромом. Судя по тону Генерального прокурора Эстонии,
когда он поручал Марченко это дело, от него требовалось создать видимость
бурной деятельности, но в то же время не рыть глубоко. Так он и сделал.
Собрал немногочисленные свидетельские показания, осмотрел "место
происшествия", таллинское пароходство приобщило к делу кое-какие нужные
документы, регулярно давал интервью журналистам, в которых убеждал, что
"следствие успешно продвигается". А сам, когда ажиотаж вокруг гибели
"Ренаты" немного спал, сел за эстонский язык.
- Райту, пала, кайсво, тыйгу. - Слова никак не хотели запоминаться.
Марченко решил сделать перерыв, встал из-за стола и зашел в маленький
закуток в углу кабинета, где хранил электрический чайник, чашки,
сахар-рафинад в картонной коробке и другие принадлежности для чаепития.
Если бы не эта бумага, которая позавчера вечером появилась у него на столе,
возможно, Марченко вообще бы не пошел на работу. Следственная бригада
исправно корпела над составлением всяческих актов и протоколов на эстонском
языке, и здесь он вряд ли был бы полезен. Результаты технической экспертизы
обломков парома, найденных спасательными командами, должны были появиться
еще не скоро, так что ему в прокуратуре делать было особенно нечего. Но
вчера у его ребят прибавилось работы. Дело в том, что к нему поступило
заявление от некоего Эмиля Рюйдэ, в котором содержалась жалоба на работника
фирмы "Прибалтика" Рейна Мяяхе, который, по выражению Рюйдэ, подверг его
необоснованному допросу с целью обвинить в причастности к гибели парома
"Рената". Так как в "Прибалтике" работника с таким именем не оказалось,
Марченко выяснил, что Мяяхе родственник двух женщин, погибших в катастрофе.
Ему приходилось сталкиваться с такими случаями, когда родственники жертв
сами пытались найти, а то и задержать преступника. Иногда эти люди
приносили большую пользу следствию. Но в данном случае, когда от Марченко
не требовалось большого усердия, этот новоявленный Пинкертон, а в
особенности сведения, которые он сумел бы добыть, могли только помешать, а
то и испортить все дело. Поэтому Марченко распорядился срочно задержать
Мяяхе, причем сделать это по возможности тихо и незаметно.
"Неизвестно ведь, что ему уже удалось разнюхать, - рассудил
Марченко. - А если какие-то новые данные попадут в прессу, хлопот не
оберешься".
Когда снизу позвонил дежурный и сообщил, что привели задержанного,
советник юстиции Марченко уже прихлебывал горячий чай с ароматным вишневым
вареньем.
- Давай его немедленно ко мне, - сказал он и повесил трубку. Главное в
их деле, считал следователь, это внезапность. Допрашивать надо сразу, пока
задержанный не оправился от шока, вызванного задержанием. Он еще не
успевает привыкнуть к серым стенам изоляторов, к решеткам на окнах, и
единственное его желание - это как можно скорее, какими угодно путями
выбраться отсюда. И в этом состоянии из него можно вытащить любые сведения,
любые признания. Даже в том, чего он никогда не совершал. Поэтому-то
Марченко и потребовал к себе Мяяхе сразу, не дожидаясь утра.
Несколько минут спустя в кабинет ввели высокого блондина в аккуратных
очках.
"Сразу видно, врач", - с уважением подумал Марченко и вспомнил о своей
больной печени.
С приличным твидовым пиджаком задержанного сильно контрастировали
измазанные серой глиной ботинки и брюки.
- Добрый вечер, господин Мяяхе, - как можно более миролюбиво сказал
Марченко и пригласил его сесть.
Это было довольно странно, но Мяяхе вел себя очень спокойно, не
возмущался и не требовал объяснений. Он спокойно сел напротив Марченко и
приготовился слушать.
"Характер нордический", - определил следователь. Он любил покладистых.
От них, правда, всегда можно ожидать какого-нибудь подвоха, но никому еще
не удавалось переиграть Марченко.
- Старший следователь Марченко, - представился он.
Мяяхе никак не отреагировал.
- Вы, я думаю, догадываетесь о причине задержания?
Мяяхе неопределенно кивнул. Собственно говоря, этот кивок можно было
рассматривать как угодно: и как "да, догадываюсь", и как простую дань
вежливости.
"Хитрая лиса, - подумал советник юстиции. - Знает, что его, как
гражданина другой страны, не имеют права допрашивать без сотрудника
посольства".
- Я пока не стал оформлять ваше задержание. Оно не зафиксировано ни в
каких документах. И это не допрос. Вы можете расценивать его просто как
беседу.
- У вас довольно оригинальный способ приглашать людей побеседовать, -
заметил Мяяхе, потирая шею, на которой еще были заметны следы от пальцев
оперработников.
- Прошу простить. Наши коллеги иногда стараются сверх меры. Я был
вынужден прибегнуть к такому способу, чтобы о нашей беседе никому не стало
известно. Кстати, это в ваших интересах. И в интересах дела, которое вас
так привлекает.
Мяяхе снова ответил ничего не значащим кивком.
- Я веду дело о катастрофе парома "Рената", - продолжил Марченко. - И
до нас дошли сведения, что вы со своей стороны предпринимаете какие-то
попытки расследовать это дело. И в интересах следствия я хотел бы узнать,
удалось ли вам что-нибудь выяснить. Может быть, ваши сведения могли бы
помочь нам.
- Хорошо, - сказал Рейн. В конце концов, рано или поздно, им бы все
равно заинтересовались. И он рассказал Марченко о своих догадках, о встрече
с Рюйдэ и о похоронах Бурцева. В общем, ничего особенного.
- Те версии, о которых вы рассказали, мы уже проработали. И могу вам
со всей ответственностью сказать, что они ни к чему не привели. Версия о
возможном взрыве на "Ренате" остается в числе рабочих, но появляющиеся
новые сведения ее никак не подтверждают. Скажу больше, опровергают. - Это
было чистым блефом. Обломки "Ренаты" были только вчера посланы на
экспертизу, и никаких заключений еще сделано не было. - Я понимаю ваши
чувства. Вы потеряли родных, и желание добиться справедливости совершенно
естественно. Но именно для этого и существует следствие. Мы профессионалы и
обязательно докопаемся до причин этой страшной катастрофы... - Марченко
помолчал, раздумывая, что бы ему еще такое сказать. - Мы работаем для вас.
Рейн не мог скрыть улыбку:
- Да, я вас очень хорошо понимаю.
- Прекрасно. Тогда вы должны отдавать себе отчет, что ваши действия
могут серьезно помешать следствию. И вообще, поставить под вопрос его
успех. Вы - врач, а мы - криминалисты-профессионалы. Так пусть каждый
занимается своим делом. Согласны?
Рейн снова промолчал.
- Я уже не говорю о том, что вы просто не имеете права заниматься
расследованием на территории суверенной Эстонии. И если мы вас задержим по
всем правилам, никакое посольство не поможет. Так что я предлагаю вам ехать
домой в Стокгольм и ждать результатов официального расследования.
Заметьте, - Марченко поднял указательный палец, - пока только предлагаю. У
меня есть документы, по которым я могу возбудить против вас уголовное
преследование. - Он постучал пальцем по толстому листу плексигласа,
покрывающему его письменный стол. - Но я пока что не буду давать этим
материалам хода. Пока что. При одном условии. Вы покинете Таллин в течение
суток.
- Вы не имеете права выдворять меня, - заметил Рейн.
Марченко скривился в неприятной ухмылке:
- А я вас и не выдворяю. Пока что я вам это просто предлагаю. Но
повторять я больше не буду. И следующая наша встреча, если она произойдет,
будет оформлена со всеми формальностями. Дайте я подпишу ваш пропуск.
Когда Рейн Мяяхе ушел, Марченко еще некоторое время, перед тем как
вызвать служебную машину, размышлял, сидя за своим столом.
"Думаю, что я его напугал. Наверняка завтра же уедет в свою Швецию.
Эти иностранцы очень боятся неприятностей с властями и стараются всячески
их избежать".
На следующее утро Марченко сообщили, что первым рейсом авиакомпании
SAS Рейн Мяяхе отбыл в Стокгольм.
- Ну и хорошо, - Марченко облегченно вздохнул и снова достал учебник
эстонского языка.
АФГАНЦЫ
Грязнов проспал одиннадцать часов подряд и, кажется, наконец выспался.
Машина пришла за ними в половине двенадцатого. Жара в это время была
уже приличная.
"Могли бы и джип прислать", - покапризничал про себя Грязнов. "Хорошо,
что не джип, светиться ни к чему", - подумал Турецкий.
До Лечсанупра, куда отвезли Трофимова и Вэллу Климову, добрались минут
за двадцать. Госпиталь производил очень приличное впечатление, по крайней
мере снаружи.
- Турки небось строили, - съязвил Турецкий.
- Откуда вы знаете? - удивился водитель "Волги".
Их встретил оперативник.
- Ну как? - спросил Турецкий непонятно о чем.
- Ночью сделали операцию, - вздохнул оперативник, капитан, - пулю
достали.
- Какую пулю, нога же была чуть задета?!
- При чем тут нога? Пуля засела в плече.
- Я о Климовой спрашиваю.
Капитан расстроился еще больше.
- Ее родственникам сообщили? Кто-нибудь хотел навестить?
- Какое там, нету никаких родственников.
- Что, вообще?
- Начисто. Детдом, - объяснил капитан.
- Как это романтично! Такая карьера из ничего, - позавидовал
Грязнов. - А как она сама?
- Доктора говорят, ослепла. То есть пока ослепла. Короче, не ослепла.
В подвале было темно, сколько она там пробыла, никто не знает. Но зрение
вроде бы должно восстановиться.
- А все остальное?
- Тоже. Но к ней нельзя пока. Принципиально - ничего серьезного, ну то
есть угрожающего. Но по мелочам - слишком много м-м... неприятностей. Шок,
и все такое.
Турецкий вспомнил ожог от сигареты. Да уж, неприятности...
- А Трофимов?
- Андрюха-то? Да что ему сделается. Оперировали, я уже сказал, ночью,
пулю достали. Хотя есть, конечно, некоторые осложнения: ключица
раздроблена. Но его уже сегодня куча народу навестила.
- Значит, на ногах он в ближайшее время не будет.
- Пожалуй, да. Сейчас уже проснулся. Ждет вас не дождется, прямо как
барышню на свидание.
- Ну а как баллистика? - спросил Турецкий. - А дактилоскопия нашла
что-нибудь?
- Оружие никакого отношения к убийству Малахова не имеет, - тяжело
вздохнул капитан. - И даже в розыске не значится. Разве только "узи" - в
Израиле где-нибудь. А дактилоскопия... В доме пальцев чужих, помимо тех,
что от двух трупов, конечно, хватает. Но они тоже нигде не светятся. Вот
вся информация на Герата, - он протянул довольно тоненькую папочку.
- И это все?!
- К сожалению. Что еще? Дача Киряковых под постоянным контролем... Я
поехал, буду в управлении, если нужен.
- Знаешь что, - задумчиво обронил Грязнов перед лифтом. - Я туда не
пойду, - он кивнул наверх. - Зачем? Мои соболезнования и приветы сам
передашь. А я бы лучше чем-нибудь стоящим в городе занялся.
- Лады, тогда вот что. Прошерсти крутые мастерские, я не знаю, может
быть, гарантийные ремонты всей этой зарубежной электроники или какие тут
НИИ есть, на предмет наших подпольных "коллекционеров", может, чем помогут.
Черт, на что в Москве минуты уходят, здесь - на всю жизнь растягивается.
Понял, чем надо заниматься? Впрочем, тебе ж это не в новинку, - хмыкнул
Турецкий, намекая на грязновских умельцев из бюро "Слава" - См. роман Ф.
Незнанского "Контрольный выстрел" (М., 1996).>.
- Скорее догадался, - подмигнул Грязнов. - Тогда машину я заберу.
..."Господи, - подумал Турецкий, - это же все какой-то бред. И сам
этот разговор - бред, и сочинские разборки - бред, и вся эта поездка -
бред. Какого черта меня угораздило сюда попасть? Понятно, как обычно,
решающим было слово Меркулова. "Саша, в Сочи проклюнулись очень большие
дела, которые
...Закладка в соц.сетях
