Жанр: Электронное издание
14_dekabrya
...нул ее, поднял в галоп — толпа
отшатнулась — он выскочил. По нем сделали залп, но он уже мчался назад, к
батарее, только белые перья с шляпного султана посыпались.
И Голицын увидел с восторгом, что Оболенский тоже выстрелил.
Вдруг, на левом фланге батареи, появился всадник на белом коне —
государь. Он подскакал к Сухозанету, наклонился к нему и сказал что-то на
ухо.
Наступила тишина, и слышно было, как Сухозанет скомандовал:
— Батарея, орудья заряжай! С зарядом-жай!
— Ура, Константин! — закричали мятежники неистово.
В белесоватых сумерках затеплились, рядом с медными жерлами пушек,
красные звездочки фитилей курящихся. Голицын смотрел прямо на них — прямо
в глаза смерти, — и старые слова звучали для него по-новому:
«С нами Бог! С нами Бог! Нет, Каховский не прав: будет революция в
России, да еще такая, какой мир не видал!»
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
«Ежели сейчас не положат оружия, велю стрелять», — сказал государь,
посылая Сухозанета к бунтовщикам.
— Ну, что, как? — спросил его, когда тот вернулся.
— Ваше величество, сумасбродные кричат: конституция! Картечи бы им
надо, — повторил Сухозанет слова Бенкендорфа.
«Картечи или конституции?» — опять подумал государь, как давеча.
Сухозанет ждал приказаний. Но государь молчал, как будто забыл о нем.
— Орудия заряжены? — спросил, наконец, выговаривая слова медленно, с
трудом.
— Так точно, ваше величество, но без боевых зарядов. Приказать
изволите — картечами?
— Ну, да. Ступай, — ответил государь все так же трудно-медленно. —
Стой, погоди, — вдруг остановил его. — Первый выстрел вверх.
— Слушаю-с, ваше величество.
Сухозанет отъехал к орудиям, и государь увидел, что их заряжают
картечами.
Прежний страх исчез, и был новый, неведомый. Он уже за себя не
боялся — понял, что ничего ему не сделают, пощадят до конца, — но боялся
того, что сделает сам.
Увидел Бенкендорфа, подъехал к нему.
— Что же делать, что же делать, Бенкендорф? — зашептал ему на ухо.
— Как что? Стрелять немедленно, ваше величество! Сейчас в атаку
пойдут, пушки отнимут...
— Не могу! Не могу! Как же ты не понимаешь, что не могу!
— Чувствительность сердца делает честь вашему величеству, но теперь
не до того! Надо решиться на что-нибудь: или пролить кровь некоторых,
чтобы спасти все; или государством пожертвовать...
Государь слушал, не понимая.
— Не могу! Не могу! Не могу! — продолжал шептать, как в беспамятстве.
И что-то было в этом шепоте такое новое, странное, что Бенкендорф
испугался.
— Успокойтесь, ради Бога, успокойтесь, ваше величество! Извольте
только скомандовать — я все беру на себя.
— Ну, ладно, ступай. Сейчас... — махнул рукой государь и отъехал в
сторону.
Закрыл на мгновение глаза — и так ясно-отчетливо, как будто сейчас
перед глазами, увидел маленькое голенькое Сашино тело. Это было давно, лет
пять назад, в грозовую душную ночь, в Петергофском дворце, в голубой
Сашиной спальне. Зубки прорезались у мальчика; он по ночам не спал,
плакал, метался в жару, а в эту ночь уснул спокойно. Alexandrine подвела
мужа к Сашиной кроватке и тихонько раздвинула полог. Мальчик спал,
разметавшись; скинул одеяльце, лежал голенький — все розовое тельце в
ямочках — и улыбался во сне. «Regarde, regarde le donc! Oh, qu'il est
joli, le petit ange!»* — шептала Alexandrine с улыбкой. И штабс-капитан
Романов тоже улыбался.
_______________
* Посмотри, посмотри же на него! О, как он прелестен, наш ангелочек!
(фр.)
«Что это я? Брежу? С ума схожу?» — опомнился. Открыл глаза и увидел
генерала Сухозанета, который уже в третий раз докладывал:
— Орудья заряжены, ваше величество.
Государь молча кивнул головой, и тот опять, не получив приказаний,
отъехал к батарее в недоуменье.
«Господи, спаси! Господи, помоги!» — попробовал государь молиться, но
не мог.
— Пальба орудьями по порядку! Правый фланг, начинай! Первое! — вдруг
закричал с таким чувством, с каким боязливый убийца заносит нож не для
того, чтоб ударить, а чтобы только попробовать.
— Начинай! Первое! Первое! Первое! — прокатилась команда от
начальника к начальнику.
— Первое! — повторил младший — ротный командир Бакунин.
— Отставь! — крикнул государь. Не смог ударить — нож выпал из рук.
И через несколько секунд опять:
— Начинай! Первое!
И опять:
— Отставь!
И в третий раз:
— Начинай! Первое!
Как будто исполинский маятник качался от безумья к безумью, от ужаса
к ужасу.
Вдруг вспомнил, что первый выстрел — вверх, через головы. Попробовать
в последний раз — не испугаются ли, не разбегутся ли?
— Первое! Первое! — опять прокатилась команда.
— Первое! Пли! — крикнул Бакунин.
Но фейерверкер замялся — не наложил пальника на трубку.
— Что ты, сукин сын, команды не слушаешь? — подскочил к нему Бакунин.
— Ваше благородье, свои, — тихо ответил тот и взглянул на государя.
Глаза их встретились, и как будто расстоянье между ними исчезло: не раб
смотрел на царя, а человек на человека.
«Да, свои! Сашино, Сашино тело!»
— Отставь! — хотел крикнуть Николай, но чья-то страшная рука сдавила
ему горло.
Бакунин выхватил из рук фейерверкера пальник и сам нанес его на
трубку с порохом.
Загрохотало, загудело оглушающим гулом и грохотом. Но картечь
пронеслась над толпой, через головы. Нож не вонзился в тело — мимо
скользнул.
Каре не шелохнулось: опираясь на скалу Петрову, стояло, недвижное,
неколебимое, как эта скала. Только в ответ на выстрел затрещал беглый
ружейный огонь и раздался крик торжествующий:
— Ура! Ура! Ура, Константин!
И как вода превращается в пар от прикосновения железа, раскаленного
добела, ужас государя превратился в бешенство.
— Второе! Пли! — закричал он, и вторая пушка грянула.
Облако дыма застилало толпу, но по раздирающим воплям, крикам, визгам
и еще каким-то страшным звукам, похожим на мокрое шлепанье, брызганье, он
понял, что картечь ударила прямо в толпу. Нож вонзился в тело.
А когда облако рассеялось, увидел, что каре все еще стоит; только
маленькая кучка отделилась от него и побежала в атаку стремительно.
Но грянула третья, четвертая, пятая — и сквозь клубящийся дым,
прорезаемый огнями выстрелов, видно было, как сыпалась градом картечь в
сплошную стену человеческих тел.
Мешала скала Петрова, но и в нее палили: казалось, что расстреливают
Медного всадника.
А когда уже вся площадь опустела, выкатили пушки вперед и, преследуя
бегущих, продолжали палить вдоль по Галерной, Исакиевской, по Английской
набережной, по Неве и даже по Васильевскому острову.
— Заряжай-жай! Пли! Жай-пли! — кричал Сухозанет уже осипшим голосом.
— Жай-пли! Жай-пли! — вторил ему государь.
Удар за ударом, выстрел за выстрелом — нож вонзался, вонзался,
вонзался, а ему все было мало, как будто утолял жажду неутолимую, и
огненный напиток разливался по жилам так упоительно, как еще никогда.
Генерал Комаровский взглянул на государя и подумал, так же как
давеча, внезапно-нечаянно:
«Не человек, а дьявол!»
Голицын стоял у чугунной решетки памятника, обернувшись лицом к
батарее, когда раздался первый выстрел и картечь, пронесшись с визгом над
головами, ударилась вверх, в стены, окна и крышу Сената. Разбитые стекла
зазвенели, посыпались. Два человека, взобравшиеся в чаши весов, которые
держала в руках богиня Правосудия на фронтоне Сената, упали к ее подножию,
и несколько убитых, свалившись с крыши, стукнулись о мостовую глухо, как
мучные кули.
Но толпа на площади не дрогнула.
— Ура, Константин! — закричала с торжествующим вызовом.
— За мной, ребята! Стройся в колонну к атаке! — скомандовал
Оболенский, размахивая саблей.
«Неужели он прав? — думал Голицын. — Не посмеют стрелять, духу не
хватит? Победили, перестояли? Сейчас пойдем в штыки и овладеем пушками!»
Но вторая грянула, и первый ряд московцев лег, как подкошенный.
Задние ряды еще держались. А толпа уже разбегалась, кишела, как
муравейник, ногой человека раздавленный. Часть отхлынула в Галерную;
другая — к набережной, и здесь, кидаясь через ограду Невы, люди падали в
снег; третья — к Конногвардейскому манежу. Но пальба началась и оттуда, из
батареи великого князя Михаила Павловича.
Бегущие махали платками и шапками, но их продолжали расстреливать с
обеих сторон. Люди метались, давили друг друга. Тела убитых ложились
рядами, громоздились куча на кучу. И не зная, куда бежать, толпа
завертелась, как в водовороте, в свалке неистовой. А картечь, врезаясь в
нее с железным визгом и скрежетом, разрывала, четвертовала тела, так что
взлетали окровавленные клочья мяса, оторванные руки, ноги, головы. Все
смешалось в дико ревущем, вопящем и воющем хаосе.
Голицын стоял не двигаясь. Когда московцы дрогнули и побежали, он
видел, как вдали заколебалось уносимое знамя полка — поруганное знамя
Российской вольности.
— Стой, ребята! — кричал Оболенский, но его уже не слушали.
— Куда бежишь? — с матерной бранью схватил Михаил Бестужев одного из
бегущих за шиворот.
— Ваше благородье, сила солому ломит, — ответил тот, вырвался и
побежал дальше.
Пули свистели мимо ушей Голицына; сорвали с него шляпу, пробили
шинель. Он закрыл глаза и ждал смерти.
— Ну, кажется, все кончено, — послышался ему спокойный голос Пущина.
«Нет, не все, — подумал Голицын, — что-то еще надо сделать. Но что?»
Между двумя выстрелами наступила тишина мгновенная, и он услышал, как
над самым ухом его слабо щелкнуло. Открыл глаза и увидел Каховского.
Взобравшись на каменный выступ решетки, он ухватился одной рукой за
перила, а другой держал пистолет и взводил курок.
Голицын оглянулся, чтобы увидеть, в кого он целит. Там, у левого
фланга батареи, за клубами порохового дыма, сидел на белой лошади всадник.
Голицын узнал Николая.
Каховский выстрелил и промахнулся. Соскочил с решетки, вынул другой
пистолет из-за пазухи и побежал.
Голицын — за ним. На бегу тоже вынул из бокового кармана шинели
пистолет и взвел курок. Теперь знал, что надо делать: убить Зверя.
Но десяти шагов не сделали, как валившая навстречу толпа окружила их,
сдавила, стиснула и потащила назад.
Голицын споткнулся, упал, и кто-то навалился ему на спину; кто-то
ударил сапогом в висок так больно, что он лишился чувств.
Когда очнулся, толпа рассеялась, Каховский исчез. Голицын долго шарил
рукой по земле, искал пистолета: должно быть, потерял его давеча в свалке.
Наконец, бросил искать, встал и побрел, сам не зная куда, шатаясь, как
пьяный.
Пальба затихла. Выдвигали орудья, чтобы стрелять вдоль по Галерной и
набережной.
Он пробирался по опустевшей площади, между телами убитых. Сам как
мертвый между мертвыми. Все было тихо — ни движенья, ни стона — только по
земле струилась кровь неостывшая, растопляя снег, и потом сама замерзала.
Он вспомнил, что московцы побежали в Галерную, и пошел туда, к
товарищам, чтобы вместе с ними умереть. По дороге на что-то наткнулся
ногой в темноте; наклонился, нащупал рукой пистолет; поднял, осмотрел — он
был заряжен — и для чего-то сунул его в карман шинели.
Когда он вошел в Галерную, опять началась пальба — здесь, в тесноте
между домов, еще убийственней. Проносясь по узкой, длинной улице, картечь
догоняла и косила людей. Они забегали в дома, прятались за каждым углом и
выступом, стучались в ворота, но все было наглухо заперто и не отпиралось
ни на какие вопли. А пули, ударяясь об стены, отскакивали, прыгали и не
щадили ни одного угла.
— Истолкут нас всех в этой чертовой ступе! — ворчал седой усач
гренадер и, по привычке, вынул из-за голенища тавлинку, но тотчас спрятал
опять — должно быть, решил, что нюхать табак перед смертью грешно.
— Кровопийцы, злодеи, анафемы! Будьте вы прокляты! — кричал в
исступленье, грозя кулаком, тот самый мастеровой с испитым лицом, в
тиковом халате, который проповедовал давеча о вольности, — и вдруг упал,
пронзенный пулею.
Чиновник, старенький, лысенький, без шубы, во фраке, с Анной на шее,
прижался к стене, распластался на ней, как будто расплющился, и визжал
тоненьким голосом, однообразно-пронзительным, — нельзя было понять, от
боли или от страха.
Толстая барыня в буклях, в черной шляпе с розаном, присела на
корточки, и крестилась, и плакала, точно кудахтала.
Мальчишка из лавочки, в засаленном фартуке, с пустой корзинкой на
голове, — может быть, тот самый, что следил за Голицыным давеча утром,
когда он ждал «минуты сладкого свиданья», — лежал навзничь, убитый, в луже
крови.
Рядом с Голицыным кому-то размозжило голову. «Звук такой, как мокрым
полотенцем бросить об стену», — подумал он с удивлением бесчувственным.
И опять закрыл глаза. «Да ну же, ну, скорее!» — звал смерть, но
смерть не приходила. Ему казалось, что все его товарищи убиты и только он
один жив. Тоска на него напала пуще смерти. «Убить себя», — подумал, вынул
пистолет, взвел курок и приложил к виску. Но вспомнил Мариньку и отнял
руку.
В это время Михайло Бестужев, собрав на Неве остаток солдат, строил
их в колонну, чтобы идти по льду в атаку на крепость. Заняв ее и обратив
пушки на Зимний дворец, думал начать восстание сызнова.
Три взвода уже построились, когда завизжало ядро и ударилось в лед.
Батарея с Исакиевского моста палила вдоль по Неве. Ядро за ядром валило
ряды. Но солдаты продолжали строиться.
Вдруг раздался крик:
— Тонем!
Разбиваемый ядрами лед провалился. В огромной полынье тонущие люди
барахтались. Остальные кинулись к берегу.
— Сюда, ребята! — указал Бестужев на ворота Академии художеств.
Но прежде чем успели вбежать, ворота захлопнулись. Вынули бревно из
днища сломанной барки и начали сбивать ворота с петель. Они уже трещали
под ударами, когда солдаты увидели эскадрон кавалергардов, мчавшийся прямо
на них.
— Спасайся, ребята, кто может! — крикнул Бестужев, и все разбежались.
Остался только знаменщик. Бестужев обнял его, поцеловал, велел отдать
знамя скакавшему впереди эскадрона поручику и сам побежал.
Оглянувшись на бегу, увидел, что знаменщик подошел к офицеру, отдал
знамя и упал, зарубленный ударом сабли сплеча, а офицер поскакал с отбитым
знаменем.
— Ваше величество, все кончено, — доложил Бенкендорф.
Государь молчал, потупившись. «Что это было? Что это было?» —
вспоминал, как будто очнувшись от бреда, и чувствовал, что произошло
ужасное, непоправимое.
— Все кончено, бунт усмирен, ваше величество, — повторил Бенкендорф,
и что-то было в голосе его такое новое, что государь удивился, но еще не
понял, не поверил.
Робко поднял глаза и тотчас опять опустил; потом — смелее, и вдруг
понял — ничего ужасного, все как следует: усмирил бунт и казнил
бунтовщиков. «Если буду хоть на один час императором, то покажу, что был
того достоин!» И показал. Только теперь воцарился воистину: не самозванец,
а самодержец.
На бледных щеках его проступили два розовых пятнышка; искусанные до
крови губы заалели, как будто напились крови. И все лицо ожило.
— Да, Бенкендорф, кончено — я император, но какою ценою, Боже мой! —
вздохнул и поднял глаза к небу: — Да будет воля Господня!
Опять вошел в роль и знал, что уже не собьется; опять пристала личина
к лицу — и уже не спадет.
— Ура! Ура! Ура, Николай! — начавшись от Сенатской площади,
докатилось, тысячеголосое, до внутренних покоев Зимнего дворца, — и там
тоже поняли, что бунт усмирен.
В маленьком круглом кабинете-фонарике, выходившем окнами на Дворцовую
площадь, молодая императрица Александра Федоровна сидела на подоконнике,
молча, бледная, помертвевшая, и смотрела в окно, откуда видна была часть
площади, покрытая войсками.
Императрица Мария Федоровна, по обыкновению, болтала и суетилась без
толку. Совала всем в руки маленький портретик покойного императора
Александра Павловича, умоляя отнести его к мятежникам:
— Покажите, покажите им этого ангела — может быть, они опомнятся!
Тут же был Николай Михайлович Карамзин и князь Александр Николаевич
Голицын.
Карамзин выходил на площадь.
«Какие лица я видел! Какие слова слышал! — вспоминал впоследствии. —
Вот нелепая трагедия наших безумных либералистов! Умрем, однако ж, за
Святую Русь! Камней пять-шесть упало к моим ногам... Я, мирный
историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного
способа прекратить мятеж».
— А знаете, Николай Михайлович, ведь то, что здесь происходит, есть
критика вооруженною рукою на вашу «Историю государства Российского», —
шепнул ему на ухо один из «безумных либералистов», еще там, на площади, и
он потом часто вспоминал эти слова непонятные.
Когда загремели пушки, Мария Федоровна всплеснула руками.
— Боже мой, вот до чего мы дожили! Мой сын всходит на престол с
пушками! Льется кровь, русская кровь!
— Испорченная кровь, ваше величество, — утешал ее Голицын. Но она
повторяла, неутешная:
— Что скажет Европа! Что скажет Европа!
А молодая императрица как упала на колена, закрыв лицо руками при
первых пушечных выстрелах, так и не встала, замерла, не двигаясь; только
голова дрожала дрожью непрестанною. «Как лилея под бурею», — думал
Карамзин.
И потом, когда все уже кончилось, не прекращалось это дрожанье,
качанье головы, как цветка на стебле надломленном. Сама его не
чувствовала, но все заметили. Думали, пройдет. Но не прошло — осталось на
всю жизнь.
В соседней комнате, за круглым столиком, сидел и кушал котлетку, под
наблюдением англичанки Мими, маленький мальчик, круглолицый, голубоглазый,
в красной, шитой золотом курточке, вроде гусарского ментика, государь
наследник Александр Николаевич.
Он первый услышал «ура» на площади, подбежал к окну и закричал,
захлопал в ладоши:
— Папенька! Папенька!
В парадных залах дворца, сиявших огненными гроздьями люстр, золотой
жужжащий улей смолк, когда вошел государь.
«Не узнать — совсем другой человек: такая перемена в лице, в поступи,
в голосе», — тотчас заметили все.
«Tout de suit il a pris de I'applome*, — подумал князь Александр
Николаевич Голицын. — Пошел не тем, чем вернулся; пошел самозванцем —
вернулся самодержцем».
— Благословен грядый* во имя Господне, — встретил государя,
входившего в церковь, митрополит Серафим торжественным возгласом.
_______________
* Сразу обрел самоуверенность (фр.).
* Идущий, шествующий (церковнослав.).
— Благочестивейшему, самодержавнейшему государю императору всея
России, Николаю Павловичу многая лета! Да подаст ему Господь
благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение, и на враги победу
и одоление! — загудел в конце молебствия громоподобный голос диакона.
«Да, Божьей милостью император самодержец Всероссийский! Что дал мне
Бог, ни один человек у меня не отнимет», — подумал государь и поверил
окончательно, что все как следует.
«Крови боимся, без крови хотим. Но будет кровь, только напрасная», —
вспоминались Голицыну слова Каховского. «Напрасная! Напрасная!
Напрасная!» — стучало в больной голове его, как бред,
однозвучно-томительно.
Лежа на софе, глядел он сквозь прищуренные, лихорадочно горящие веки
на светлый круг от лампы под зеленым абажуром в полутемной комнате, на
библиотечные полки с книгами, выцветшие нежные пастели бабушек и дедушек —
все такое уютное, мирное, тихое, что сегодняшний день на площади казался
страшным сном.
Поздно ночью, когда все уже кончилось, унтер-офицер Московского
полка, спасаясь от погони конных разъездов и пробираясь по глухим,
занесенным снежными сугробами задворкам, у Крюкова канала наткнулся в
темноте на Голицына, уснувшего между поленницами дров, окоченевшего и
полузамерзшего; подумал, что мертвый, хотел пройти мимо, но услышал слабый
стон, наклонился, заглянул в лицо, при тусклом свете фонаря узнал одного
из бывших на площади начальников и доложил о нем Вильгельму Карловичу
Кюхельбекеру, который находился поблизости, с кучкой бежавших солдат.
Голицына привели в чувство, усадили на извозчика, и Кюхельбекер отвез
его к Одоевскому, с которым жил вместе у Большого театра. Хозяина не было
дома — еще не вернулся с площади.
Узнав, что все товарищи целы, Голицын сразу ожил и, вспомнив
обещание, данное Мариньке — увидеться с ней в последний раз, может быть,
перед вечной разлукой, — хотел тотчас ехать домой. Но Кюхельбекер не
пустил его, уложил, укутал, обвязал голову полотенцем с уксусом, напоил
чаем, пуншем и еще каким-то декоктом собственного изобретения.
Голицыну спать не хотелось; он только прилег отдохнуть, но закрыл
глаза и мгновенно глубоко заснул, как будто провалился в яму.
Когда проснулся, Кюхельбекера уже не было в комнате. Позвал — никто
не откликнулся. Взглянул на часы — и глазам не поверил: семь утра. Пять
часов проспал, а казалось, пять минут.
Встал, обошел комнаты — никого. Только в людской храпел денщик.
Голицын разбудил его и узнал, что барин не возвращался, а Кюхельбекер со
старым камердинером князя уехал искать его по городу.
Голицын был очень слаб; голова кружилась, и висок болел мучительно,
должно быть, от удара сапогом во время свалки на площади. Но он все-таки
оделся — только теперь заметил, что шляпа на нем чужая, а очки каким-то
чудом уцелели, — вышел на улицу, сел на извозчика и велел ехать на
Сенатскую площадь. Решил — сначала туда, а домой — уже потом.
Еще не рассвело, только небо начинало сереть, и снег на крышах белел.
Чем ближе к Сенатской площади, тем больше напоминали улицы военный
лагерь: всюду войска, патрули, кордонные цепи, коновязи, кучи соломы и
сена, пики и ружья в козлах, караульные окрики, треск горящих костров;
блестящие жерла пушек то показывались, то скрывались в дыму и мерцании
пламени.
На Английской набережной Голицын слез с саней — проезда дальше не
было — и пошел пешком, пробираясь сквозь толпу. Но, сделав несколько
шагов, должен был остановиться: на площадь не пропускали; ее окружали
войска шпалерами, и между ними стояли орудия, обращенные жерлами во все
главные улицы.
По набережной ехал воз, крытый рогожами. Завидев его, толпа
расступилась, стала снимать шапки и креститься.
— Что это? — спросил Голицын.
— Покойники, — ответил ему кто-то боязливым шепотом. — Царство им
небесное! Тоже ведь люди крещеные, а пихают под лед, как собак.
Зашептались и другие, рядом с Голицыным, и, прислушиваясь к этим
шепотам, он узнал, что полиция всю ночь подбирала тела и свозила их на
реку; там было сделано множество прорубей, и туда, под лед, спускали их
всех, без разбора, не только мертвых, но и живых, раненых: разбирать было
некогда — к утру велено очистить площадь. Второпях, кое-как пропихивали
тела в узкие проруби, так что иные застревали и примерзали ко льду.
Воронье, чуя добычу, носилось над Невою черными стаями, в белесоватых
сумерках утра, со зловещим карканьем. И карканье это сливалось с каким-то
другим, еще более зловещим звуком, подобным железному скрежету.
— А это что? Слышите? — опять спросил Голицын.
— А это — мытье да катанье, — ответили ему все тем же боязливым
шепотом.
— Какое мытье да катанье?
— Ступай, сам погляди.
Голицын еще немного протискался, приподнялся на цыпочки и заглянул
туда, откуда доносился непонятный звук. Там, на площади, люди железными
скребками скребли мостовую, соскабливали красный, смешанный с кровью снег,
посыпали чистым, белым — и катками укатывали; а на ступенях Сенатского
крыльца отмывали замерзшие лужи крови кипятком из дымящихся шаек и терли
мочалками, швабрами. Вставляли стекла в разбитые оконницы; штукатурили,
закрашивали, замазывали желтые стены и белые колонны Сената, забрызганные
кровью, испещренные пулями. И вверху, на крыше чинили весы в руках богини
Правосудия.
А пасмурное утро, туманное, тихое, так же как вчера, задумалось, на
что повернуть — на мороз или оттепель; так же Адмиралтейская игла
воткнулась в низкое небо, как в белую вату; так же мостки через Неву
уходили в белую стену, и казалось, там, за Невою, нет ничего — только
белая мгла, пустота, конец земли и неба, край света. И так же Медный
всадник на медном коне скакал в эту белую тьму кромешную.
И все скребли, скребли скребки, скрежеща железным скрежетом.
«Не отскребут, — подумал Голицын. — Кровь из земли выступит и
возопиет к Богу, и победит Зверя!»
Книга вторая
ПОСЛЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
— Революция — на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в нее,
пока Божьей милостью я — император... Что ты на меня так смотришь?
Бенкендорф таращил глаза, думая только об одном, как бы не заснуть.
Но трудно было застигнуть его врасплох, даже сонного.
— Любуюсь вами, государь. Недаром уподобляют ваше величество Аполлону
Бельведерскому. Сей победил Пифона, змия лютого; вы же — революцию
всесветную.
Разговор шел в приемной, между временным кабинетом — спальней
государя и флигель-адъютантскою комнатой, в Зимнем дворце, в ночь с 14
декабря на 15-е.
Восемь часов провел государь на площади; устал, оголодал, озяб.
Вернувшись во дворец и поужинав наскоро, после молебна тотчас принялся за
допрос арестованных. В мундире Преображенского полка, в шарфе и в ленте, в
ботфортах и лосинах, затянутый, застегнутый на все крючки и пуговицы, даже
не прилег ни разу, а только иногда задремывал, сидя на кожаном диване с
неудобно
...Закладка в соц.сетях
