Жанр: Электронное издание
14_dekabrya
...вения, дабы отклонить самую тень сомнения в
чистоте намерений наших...»
— Невразумительно. О порядке наследия весьма невнятно и
невразумительно, — сказал Николай и почувствовал, что на воре шапка горит.
— Изменить прикажете, ваше величество?
Легко сказать: изменить — надо знать к а к. А этого-то он и не знал.
— Нет, пусть уж так, — махнул рукой и надулся.
— «С сердцем, исполненным благоговения и покорности к неисповедимым
судьбам Промысла, нас ведущего, вступая на прародительский наш престол,
повелеваем присягу в верности подданства учинить нам и нашему наследнику,
его императорскому высочеству великому князю Александру Николаевичу,
любезнейшему сыну нашему; время вступления нашего на престол считать с
девятнадцатого ноября тысяча восемьсот двадцать пятого года. Наконец, мы
призываем всех наших верных подданных соединить с нами теплые мольбы их ко
Всевышнему, да ниспошлет нам силы к понесению бремени, святым Промыслом
Его на нас возложенного...»
— Не «возложенного», а «возложенному», — поправил Николай.
Сперанский молча взял карандаш.
— Постойте, как же правильней?
— Родительный падеж, ваше величество: «возложенного» — «бремени
возложенного».
— Ах, да, родительный... Ну, так и поправлять нечего, — покраснел
Николай. Никогда не был тверд в русской грамоте. И опять почудилось ему,
что Сперанский смеется над ним, как над маленьким мальчиком.
— «Да укрепит благие намерения наши: жить единственно для любезного
отечества, следовать примеру оплакиваемого нами государя; да будет
царствование наше токмо продолжением царствования его, и да исполнится
все, что для блага России желал тот, коего священная память будет питать в
нас и ревность, и надежду стяжать благословение Божие и любовь народов
наших».
Манифест ему нравился. Но он и виду не подал; дочитав до конца, еще
больше надулся.
Взял перо, чтобы подписать, и отложил: подумал, что надо бы вспомнить
о Боге в такую минуту. Закрыл глаза, перекрестился; но, как всегда при
мысли о Боге, оказалась только черная дыра, где «строго и жучковато»;
сколько ни молись, ни зови — никто из дыры не откликнется. Подписал, уже
ни о чем не думая. Только спросил:
— Тринадцатое?
— Так точно, государь, — ответил Сперанский.
«А завтра понедельник», — вспомнил Николай и поморщился. Подписал
двенадцатым.
— Счастие имею поздравить ваше императорское величество с восшествием
на престол или, вернее, сошествием, — потянулся к нему Лопухин и поцеловал
его в плечико.
— Почему сошествием? — удивился Николай.
— А потому, что фамилия вашего императорского величества так высоко
поднялась в общем мнении публики, что члены оной как бы уже не восходят,
а, скорей, нисходят на престол, — осклабился Лопухин с любезностью,
обнажая белые ровные зубы искусственной челюсти, и тленьем пахнуло изо рта
его, как от покойника.
— Ангел-то, ангел наш с небес взирает! — всхлипнул Голицын и тоже
поцеловал Николая в плечико.
— Не с чем меня поздравлять, господа, — обо мне сожалеть должно, —
проговорил Николай угрюмо и вдруг с почти нескрываемым вызовом обернулся к
Сперанскому, который сидел молча, потупившись. — Ну, а вы, Михайло
Михайлыч, что скажете?
— «Да будет царствование наше токмо продолжением царствования его»,
никогда я себе этих слов не прощу, ваше величество, — поднял на него
Сперанский медленные глаза свои.
— Это не ваши слова, а мои. И чем они плохи?
— Не того ждет Россия от вашего величества.
— А чего же?
— Нового Петра.
Лесть была грубая и тонкая вместе. «Il y a beaucoup de praporchique
en lui et un peu de Pierre le Grand»*, — сказал однажды Сперанский о
великом князе Николае Павловиче и мог бы то же сказать об императоре.
_______________
* В нем много от прапорщика и мало от Петра Великого (фр.).
Вдруг наклонился, поймал руку его, хотел поцеловать; но тот поспешно
отдернул ее, обнял его и поцеловал в лысину.
— Ну, полно, ваше превосходительство, льстить изволите, — усмехнулся
недоверчиво, а сердце все-таки сладко дрогнуло: «второй Петр» был его
мечтою давнею.
Помолчал и прибавил:
— Я никогда не думал вступать на престол. Меня воспитывали как
будущего бригадного. Но надеюсь быть достойным своего звания; надеюсь
также, что как я исполнил свой долг, так и все оный предо мною выполнят.
Когда же приобрету необходимые сведения, то поставлю каждого на свое
место. Философия не мое дело. Пусть господа философы как себе хотят, а для
меня жить — значит служить; и если бы все служили как следует, то всюду
был бы порядок и спокойствие. Вот, господа, вся моя философия!
Взглянул на Сперанского. Тот молчал, зажмурив глаза и наклонив
голову, как будто слушал музыку.
— А за сим, — продолжал Николай, возвышая голос, — не допускаю и
мысли, чтобы во всем, касающемся дел вверенной мне Богом империи, кто-либо
из подданных осмелился уклониться от указанного мною пути.
Говорил коротко, отрывисто, как будто с кем-то спорил или на кого-то
сердился; входил во вкус — покрикивал, как молодой петушок, который
хорохорится, но еще не умеет кричать как следует.
— И если я буду хоть на один час императором, то покажу, что был того
достоин, — кончил и встал.
— Государственный совет, ваше сиятельство, — обратился к Лопухину, —
извольте собрать сегодня к восьми часам вечера для объявления манифеста и
учинения присяги. И прошу вас, господа, чтоб никто не знал... Сегодня
прошу, а завтра буду приказывать, — опять не удержался, кончил окриком.
Лопухин, Голицын и Сперанский вышли из комнаты. В одну дверь вышли, а
в другую вошел Бенкендорф.
Бедный остзейский дворянин, будущий великий сыщик, шеф жандармов,
начальник III Отделения, генерал-адъютант Александр Христофорович
Бенкендорф имел наружность приятную, даже благородную, только лицо слегка
помятое, — видно было, человек пожил; улыбка неподвижно-любезная, взор
обманчиво-добрый, как у людей равнодушно-уклончивых. Не глуп, не зол, но
рассеян и легок на все. «Скользите, смертные, — не напирайте. Glissez,
mortels, n'appuyez pas», — говаривал.
Когда он вошел, в лице Николая сразу, без всякого перехода, одно
выражение заменилось другим: угрюмо-надутое — умиленно-чувствительным.
Вообще, выражения лица его менялись мгновенно, внезапно до странности, как
будто снимались и надевались маски. «Множество масок, но нет лица», —
сказал о нем кто-то.
Схватил Бенкендорфа обеими руками за руки и уставился в лицо его
молча.
— Подписать изволили, ваше величество?
— Подписал, — тяжело вздохнул Николай и поднял глаза к небу. — Я долг
свой исполнил: наш ангел должен быть мною доволен. Все будет в порядке,
конечно, или я жив не останусь. Воля Божья и приговор братний надо мною
совершаются. Я, может быть, иду на гибель, но нельзя иначе. Жертвую собою
для брата; счастлив, если, как подданный, исполню волю его. Но что будет с
Россией?..
Долго еще говорил. Привычку к болтовне слезливой получил тоже в
наследство от матери.
Бенкендорф ждал с терпеливою скукою, когда он кончит.
— Ну что, как в городе? — проговорил Николай уже другим, деловым
голосом, утирая платком сухие глаза, и опять так же мгновенно, как давеча,
одна маска упала, другая наделась.
— Все тихо, ваше величество. Но, может быть, тишина перед бурей.
— А все-таки бури ждешь?
— Жду, государь. Число недовольных слишком велико. Революция в умах
уже существует.
— А с Ростовцевым-то, кажется, я вчерась оплошал, — вдруг вспомнил
Николай. — Так и не узнал имен. Никогда себе не прощу. Узнать бы имена да
арестовать...
— Ни-ни, ваше величество, никаких арестов! А то вся шайка разбежится.
Да и первый день царствования омрачать не следует.
— А если начнут действовать?
— Пусть, тогда и аресты никого не удивят. Потихоньку, полегоньку, с
осторожностью. Ожесточать людей не надо. Ненавистников у вас и без того
довольно.
— Зато друг один! — воскликнул Николай и крепко пожал ему руку.
Подошел к столу, отпер ящик и вынул пакет с надписью: «О
самонужнейшем. Его Императорскому Величеству в собственные руки». Это был
привезенный накануне Фредериксом из Таганрога донос генерала Дибича.
— На, прочти. Тут еще целый заговор.
— Во Второй армии? Тайное общество подполковника Пестеля? — спросил
Бенкендорф, не раскрывая пакета.
— А ты уже знаешь? — удивился, почти испугался Николай: «Вот он
какой! На аршин под землей видит!»
— Знаю, ваше величество. Еще в двадцать первом году имел счастье
представить о сем донесении покойному государю императору.
— Ну, и что ж?
— Изволили оставить без внимания. Четыре года пролежала записка в
столе.
— Хорошенькое наследство оставил нам покойник, — усмехнулся Николай
злобно.
— Никому о сем деле говорить не изволили, ваше величество? —
посмотрел на него Бенкендорф проницательно.
— Никому, — солгал Николай: стыдно было признаться, что и тут
«сглупил» — сообщил о доносе Милорадовичу.
— Ну, слава Богу. Главное, чтоб не узнал Милорадович, — как будто
угадал Бенкендорф мысль Николая. — Я тогда же осмелился доложить его
величеству, что дела сего нельзя поручать Милорадовичу.
— Почему?
— Потому что он сам окружен злодеями.
— Милорадович? И он с ними? — побледнел Николай.
— С ними ли, нет ли, а только он, может быть, хуже всех заговорщиков.
Страшно подумать, ваше величество, — судьба отечества в руках этого паяца
бездушного! Я о нем такое слышал намедни, что ушам не поверил.
— Что же?
— Увольте, государь. Повторять гнусно.
— Нет, говори.
— Когда двадцать седьмого ноября, по открытии завещания покойного
государя императора, Милорадович с неслыханной дерзостью воспротивился
вступлению на престол вашего величества, кто-то ему говорит: «Вы, говорит,
очень смело действуете, граф». А он: «Когда, говорит, шестьдесят тысяч
штыков имеешь в кармане, можно быть смелым!» — засмеялся и похлопал себя
по карману.
— Мерзавец! — прошептал Николай, еще больше бледнея.
— А давеча мне самому говорит, — продолжал Бенкендорф, — «Сомневаюсь,
говорит, в успехе присяги. Гвардия не любит его», то есть вашего
императорского величества. «О каком, говорю, успехе вы говорите? И при чем
тут гвардия? Какой голос она может иметь?» — «Совершенно, говорит,
справедливо: им не следует иметь голоса, но это обратилось у них уже в
привычку, вторую натуру».
— Мерзавец! — опять прошептал Николай.
— «Воля, говорит, покойного государя, изустно произнесенная, была бы
священна для гвардии; но объявление, по смерти его, духовного завещания
непременно будет сочтено подлогом».
— Подлогом? — вздрогнул Николай, и лицо его вспыхнуло, как от
пощечины. — Что ж это, что ж это значит? Самозванец я, что ли?
— Граф Милорадович, ваше величество, — доложил Адлерберг, тихонько
приотворяя дверь и просовывая голову.
«Не принимать!» — хотел было крикнуть Николай, но не успел: дверь
открылась настежь и молодцеватой походкой, позвякивая шпорами, вошел
петербургский военный генерал-губернатор, граф Милорадович.
Выходя из комнаты, Бенкендорф столкнулся с ним в дверях и, низко
поклонившись, уступил ему дорогу с особенной любезностью.
Сподвижник Суворова, герой Двенадцатого года, Милорадович, несмотря
на шестой десяток, все еще сохранил осанку бравую, тот вид победительный,
с каким, бывало, в огне сражений, под пушечными ядрами, раскуривал трубку
и поправлял складки на своем плаще амарантовом*. «Рыцарем Баярдом»*
называли его одни, а другие — «хвастунишкой, фанфаронишкой». У него были
крашеные волосы, большой крючковатый нос, пухлые губы и масленые глазки
старого дамского угодника.
_______________
* Малиновом (фр. amarante).
* Б а й я р д дю Террайль Пьер (1476 — 1524) — выдающийся
французский военачальник, прозванный «Рыцарем без страха и упрека».
Взглянув на Милорадовича, Николай вдруг вспомнил конец своего сна о
кривом зубе: когда, убегая от Ламсдорфа — Константина, бросился он к
старой няне, англичанке мисс Лайон, — все-таки не так больно высечет, — то
оказалось, что няня уже не няня, а Милорадович с большущею розгою, которой
он и высек бедного Никса пребольно — еще больнее, чем Ламсдорф —
Константин.
Милорадович вошел, поклонился, хотел что-то сказать, но взглянул на
Николая и онемел — такая лютая ненависть была в искривленном лице его и
глазах сверкающих. Но это промелькнуло, как молния, маска переменилась:
глаза потухли, и лицо сделалось недвижным, точно каменным; один только
мускул в щеке дрожал непрерывною дрожью.
— А я давно вас поджидаю, ваше сиятельство. Прошу садиться, — сказал
он спокойно и вежливо.
Перемена была так внезапна, что Милорадович подумал, не померещилось
ли ему то, другое лицо, искаженное.
— Ну что, как дела? Арестовали кого-нибудь? — спросил Николай.
— Никак нет, ваше высочество. Из лиц, поименованных в донесении
генерала Дибича, никого нет в городе, все в отпуску. А насчет
подполковника Пестеля приказ об аресте послан.
— Ну, а здесь, в Петербурге, спокойно?
— Спокойно. Порядок примерный по всем частям. Можно сказать, такого
порядка никогда еще не бывало. Я почти уверен, что сообщников подобного
злодеяния здесь вовсе нет.
— Почти уверены?
— Мнение мое известно вашему высочеству: для совершенной уверенности
надлежало бы государю цесаревичу поспешить приездом в Петербург, прочесть
духовную покойного государя в общем собрании Сената и, провозгласив ваше
высочество государем императором, тут же первому приступить к присяге.
— Ну, а если этого не будет, тогда что? В успехе присяги
сомневаетесь? Гвардия не любит меня? И хотя им не следует иметь голоса, но
это обратилось у них уже в привычку, вторую натуру? Так, что ли? —
посмотрел на него Николай пристально, и мускул в щеке задрожал сильнее.
«Должно быть, подлец Бенкендорф донес», — подумал Милорадович, но не
опустил глаз — начал вдруг сердиться.
— Извините, ваше высочество...
— Не высочество, а величество, — перебил Николай грозно. — Манифест
уже подписан.
— Счастье имею поздравить, ваше величество, — поклонился
Милорадович. — Но я все-таки должен исполнить свой долг. Я никогда не
утаивал правды от вашего высочества... вашего величества и теперь не утаю:
да, нелегко заставить присягнуть посредством манифеста, изданного от того
лица, которое желает воссесть на престол...
— Ага, договорились! Подлогом сочтут манифест, а меня самозванцем?
Так, что ли? — усмехнулся Николай, и опять что-то сверкнуло в лице его,
как молния.
— Не понимаю, ваше величество...
— Не понимаете, граф? Собственных слов не понимаете?
— Не знаю, какой подлец передал слова мои в столь извращенном виде. И
охота вашему высочеству слушать доносчиков, — побледнел Милорадович, и в
старом «хвастунишке», «фанфаронишке» вдруг промелькнул старый солдат,
сподвижник Суворова. Он глядел прямо в глаза Николаю с тем видом
победительным, с которым, бывало, в огне сражений, под пушечными ядрами,
раскуривал трубку и поправлял складки на своем плаще амарантовом.
Николай молча встал, подошел к столу, отпер ящик, тот самый, из
которого давеча вынул донос Дибича, достал бумагу — это было письмо-донос
Ростовцева — и вернулся к Милорадовичу.
— Известно ли вашему сиятельству, что и здесь, в Петербурге,
существует заговор?
— Какой заговор? Никакого заговора нет и быть не может, — пожал
плечами Милорадович.
— А это что? — сунул ему письмо Николай и, указывая на подчеркнутые
строки, прочел:
— «Против вас должно таиться возмущение. Оно вспыхнет при новой
присяге, и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России».
Милорадович взял письмо, перевернул, взглянул на подпись и отдал, не
читая.
— Подпоручик Ростовцев. Знаю. Собрания «Полярной звезды» у Рылеева...
Об этих собраниях доносила ему тайная полиция. «Все вздор! Оставьте
этих мальчишек в покое читать друг другу свои дрянные стишонки», —
отмахивался он с беспечностью.
И теперь отмахнулся:
— Все вздор! Мальчишки, писачки, альманашники...
— Как вы, сударь, смеете! — закричал Николай и вскочил в бешенстве;
все тело его, длинное, тонкое, гибкое, разогнулось, как согнутый ивовый
прут. — Ничего вы не знаете! Ни за чем не смотрите! Вы мне за это головой
ответите!
Милорадович тоже встал, весь трясясь от злобы; но, сдержав себя,
проговорил с достоинством:
— Если я не имел счастья заслужить доверенность вашего высочества,
извольте повелеть сдать должность...
— Молчать!
— Позвольте узнать, ваше высочество...
— Молчать!
Несмотря на бешенство, Николай все сознавал и, если бы хотел, мог
овладеть собою, но не хотел: точно огненный напиток, разлился по жилам
восторг бешенства, и он предавался ему с упоением.
— Вон! Вон! Вон! — кричал, сжимая кулаки, топая ногами и наступая на
Милорадовича.
«Бросится сейчас и не ударит, а укусит, как помешанный», — подумал
тот с отвращением и начал пятиться к двери: как большой добрый пес, весь
ощетинившись, с глухим рычанием, пятится перед маленьким злым насекомым —
пауком или сороконожкою.
Допятившись до двери, быстро повернулся и хотел выбежать из комнаты.
Но опять, как давеча, столкнулся в дверях с Бенкендорфом. Разминулись уже
без всякой любезности.
Бенкендорф подбежал к Николаю и обнял его, делая вид, что
поддерживает.
— Мерзавец! Мерзавец! Что он со мною делает! И он, и брат Константин,
и все, все!.. — упал к нему на грудь Николай, всхлипывая.
— Courage, sire, courage!* — повторял Бенкендорф. — Бог не оставит
вас...
_______________
* Мужайтесь, ваше величество, мужайтесь! (фр.)
— Да, Бог... и тот, кого всю жизнь оплакивать будем, ангел наш на
небеси, — поднял Николай глаза. — Я им дышу, им действую, пусть же он меня
предводительствует! Да будет воля Божья, я на все готов. Умрем вместе, мой
друг! Если мне суждено погибнуть, то у меня шпага с темляком — вывеска
благородного человека. Я умру с нею в руках и предстану на суд Божий с
чистою совестью. Завтра, четырнадцатого, я — или государь, или мертв!
ГЛАВА ПЯТАЯ
13 декабря, утром, Голицын с Оболенским поехали к Рылееву.
Подъезжая к дому Российско-Американской компании, у Синего моста, на
Мойке, Голицын узнал еще издали окна в нижнем этаже, с чугунной выпуклой
решеткой.
Знакомый казачок Филька отпер им дверь и пропустил их без доклада,
как, должно быть, пропускал всех. В последние дни у Рылеева с утра до ночи
толпились гости, приходили и уходили, уже без всякой осторожности. Тут
было сборное место, как бы главный штаб заговорщиков.
В маленькой столовой все по-прежнему и по-иному: белые кисейные
занавески на окнах потемнели от пыли и копоти; бальзамины и бархатцы в
горшках позасохли; половички повытерлись; невощеный пол потускнел;
канареечная клетка опустела; лампадки перед образами потухли. Дверь в
гостиную и спальню, где ютилась в тесноте жена Рылеева с дочкою, была
закрыта наглухо. Как будто от всего отлетело то веселенькое, невинное,
именинное и новобрачное, что было здесь некогда.
Хозяина не было в комнате. Незнакомые Голицыну военные и штатские,
сидя за столом у самовара, вели беседу вполголоса.
— Дома Рылеев? — спросил Оболенский, здороваясь.
— У себя в кабинете. Кажется, спит. Да ничего, войдите. Велел
разбудить, когда приедете.
Оболенский постучался в дверь. Никто не ответил. Он отворил и вошел
вместе с Голицыным в узенькую комнатку, где трудно было повернуться между
большим кожаным диваном, письменным столом, книжным шкапом и сваленными
пачками «Полярной звезды», альманаха, издаваемого Александром Бестужевым и
Рылеевым. Окна выходили на задний двор с грязно-желтой стеной соседнего
дома.
Было жарко натоплено. Пахло лекарствами. На ночном столике у дивана
стояло множество склянок с рецептами.
На диване спал Рылеев в старом халате, с шерстяным вязаным платком на
шее, с лицом неподвижным, как у мертвого. Похудел, осунулся так, что
Голицын едва узнал его. Простудился, когда две ночи ходил по улицам,
бунтуя солдат; заболел жабою; поправлялся, но все еще был нездоров.
Голицын остановился у двери. Оболенский подошел к дивану. Половица
скрипнула. Спящий открыл глаза и уставился на вошедших мутным взором,
неузнавающим, невидящим.
— Что это? Что это? — тихо вскрикнул, приподнялся и обеими руками,
судорожно, как будто задыхаясь, начал срывать с шеи платок. Но от неловких
движений узел затягивался.
— Погоди, дай развяжу, — наклонился к нему Оболенский, распутал узел
и снял платок.
— Разбудили мы тебя, напугали, Рылеюшка бедненький, — сказал, присев
на диван и гладя его рукой по голове с тихою ласкою. — Дурной сон
приснился?
— Да, опять эта гадость. Который раз уж снится!
— Да что такое?
— Не знаю, не помню... Что ж вы стоите, Голицын? Садитесь... Кажется,
все насчет этой самой веревки...
— Какой веревки?
Рылеев ничего не ответил, только улыбался странной улыбкой: в ней был
остаток бреда. И Оболенский тоже замолчал, вспомнил, как во время жабы
ставили Рылееву мушку на шею и, делая перевязку, нечаянно задели за рану;
Рылеев вскрикнул от боли, а Николай Бестужев рассмеялся: «Как тебе не
стыдно кричать от таких пустяков! Забыл, к чему шею готовишь?»
— А у тебя опять лихорадка. Вон голова горячая. Не надо было сегодня
выходить, — сказал Оболенский, положив ему руку на лоб.
— Не сегодня — так завтра. Ведь уж завтра-то выйду наверное, — опять
улыбнулся Рылеев той же странной, сонной улыбкой.
— А завтра что?
— Э, черт! О пустяках говорим, а главного-то вы и не знаете, — начал
он уже другим голосом: только теперь проснулся как следует. —
Окончательный курьер из Варшавы приехал с отречением Константина. Завтра в
семь часов утра собирается Сенат, и в войсках будет присяга Николаю
Павловичу.
Со дня на день ждали этой вести, а все-таки весть была неожиданной.
Поняли: завтра восстание. Замолчали, задумались.
— Будем ли готовы? — сказал, наконец, Оболенский.
Рылеев пожал плечами.
— Да, глупый вопрос! Никогда не будем готовы. Ну, что ж, завтра так
завтра. С Богом! — решил Оболенский и, опять помолчав, прибавил: — А что ж
делать с Ростовцевым?
Ростовцев, хотя и не член Тайного общества, но приятель многих
членов, кое-что знал о делах заговорщиков. Свое свидание с великим князем
Николаем Павловичем он изложил в рукописи под заглавием «Прекраснейший
день моей жизни», которую отдал накануне Оболенскому и Рылееву, сказав:
«Делайте со мною, что хотите, — я не мог поступить иначе».
— Мое мнение ты знаешь, — ответил Рылеев.
— Знаю. Но ведь убить подлеца — значит на себя донести. И стоит ли
руки марать?
— Стоит, — произнес Рылеев тихо. — А вы, Голицын, что скажете?
— Скажу, что Ростовцев ставит свечку Богу и дьяволу. Николаю
открывает заговор, а перед нами умывает руки. Но ведь в этом признании он
мог открыть и утаить все что угодно.
— Итак, вы думаете, что мы уже заявлены? — спросил Рылеев.
— Непременно, и будем взяты, если не сейчас, так после присяги, —
ответил Голицын.
— Что же делать?
— Никому не говорить о доносе и действовать. Лучше быть взятыми на
площади, нежели в постели. Уж если погибать, так пусть, по крайней мере,
знают, за что мы погибли!
— А ты, Оболенский, как думаешь? — опять спросил Рылеев.
— Ну, конечно, так же.
Рылеев одной рукой взял руку Голицына, другой — Оболенского.
— Спасибо, друзья. Я знал, что вы это скажете. Итак, с Богом! Мы
начнем. И пусть ничего сами не сделаем, зато научим других. Пусть
погибнем — и самая гибель наша пробудит чувства уснувших сынов отечества!
Говорил, как всегда, книжно, непросто; но просты были глаза на
исхудалом лице, огромные, темные и ясные, горевшие таким огнем, что
становилось жутко; просто было лицо, на котором выражалось прежде слов
все, что он чувствовал: «Так выступают изваяния на прозрачных стенках
алебастровой вазы, когда внутри зажжен огонь», — вспомнились Голицыну
слова Мура о Байроне.
Вспомнились также стихи Рылеева:
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителен народа;
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
— Да, наконец-то мы можем сказать: завтра начнем, — продолжал
Рылеев. — Как я ждал этой минуты, как радовался! И вот, наступила минута.
Отчего же нет радости? Отчего душа моя прискорбна даже до смерти?
Облокотился на колени, положил голову на руки и ссутулился,
сгорбился, как будто весь поник под навалившейся тяжестью. Слезы задрожали
в голосе.
— Простите, друзья! Не надо об этом...
— Нет, надо, Рылеев. Говори все, легче будет, — сказал Оболенский.
— «Планщиком» назвал меня Пушкин. «Не поэт, а планщик». Да, планщик и
есть, — усмехнулся Рылеев. — Умозритель свободы, а не делатель. Планы
черчу, а не строю.
— Не вы один, Рылеев, мы все такие же, — возразил Голицын.
— Да, все. Намедни, ночью, когда ходил по улицам, где-то в глухом
переулочке, между казармами, собралась кучка солдат, слушают; о новой
присяге все понимают: «Грудью, говорят, встанем за царя Константина, не
выдадим!» Ну, я и разошелся, заговорил о конституции, о вольности, о
правах человечества. А за спиной, слышу, смеется солдатик пьяненький да
ласково так, будто жалеючи: «Ах, барин, барин, хороший барин, да
бестолковый! Кажись, и по-русски говорит, а ничего не поймешь!» Только
всего и сказал, а я вдруг понял. Да, в России — нерусские, своим — чужие,
...Закладка в соц.сетях
