Жанр: Электронное издание
14_dekabrya
...на Бернском конгрессе. «Что с ним случилось! —
спрашивал у всех Тургенев. — Ведь он всегда был верующим, даже Герцена
бранил за атеизм. Что же с ним такое случилось?»
Понятно, для чего нужно черту уничтожить в людях идею о Боге: на то
он и черт, чтобы ненавидеть Бога. Но М.А.Бакунин, несмотря на всю свою
антитеологическую ярость, не черт, а простой человек, да к тому же еще
религиозный. Что же с ним, в самом деле случилось? Отчего он вдруг
возненавидел имя Божие и, как одержимый, начал богохульствовать?
«Если есть Бог, то человек — раб», утверждает Бакунин. Почему? Потому
что «свобода есть отрицание всякой власти, а Бог есть власть». Это
положение Бакунин считает аксиомой. И действительно, это было бы аксиомой,
если бы не было Христа Христос открыл людям, что Бог — не власть, а
любовь, не внешняя сила власти, а внутренняя сила любви. Любящий не желает
рабства любимому. Между любящим и любимым нет иной власти, кроме любви; но
власть любви уже не власть, а свобода.
Совершенная любовь — совершенная свобода. Бог — совершенная любовь и,
следовательно, совершенная свобода. Когда Сын говорит Отцу: не Моя, а Твоя
да будет воля — это не послушание рабства, а свобода любви. Нарушить волю
Отца Сын не потому не хочет, что не может, а потому не может, что не
хочет.
Дилемме Бакунина, утверждающей Бога ненависти и рабства, то есть, в
сущности, не Бога, а дьявола, можно противопоставить другую дилемму,
утверждающую истинного Бога, Бога любви и свободы:
«Бог есть — значит, человек свободен, человек — раб, значит, нет
Бога. Я утверждаю, что никто не выйдет из этого круга, а теперь выберем».
Все верующие в Бога всегда были рабами, согласился бы Герцен с
Бакуниным. Но идею о Боге, идею высшего метафизического порядка нельзя
подчинять опыту низшего исторического порядка. Да и полно, все ли верующие
в Бога были рабами? А Иаков, боровшийся с Богом, а Иов, роптавший на Бога,
а израильские пророки, а христианские мученики?
Бакунин и Герцен, желая бороться с метафизической идеей о Боге, на
самом деле борются только с историческими призраками, искажающими
преломлениями этой идеи в туманах политических низин; борются не с именем
Божиим, а с теми богохульствами, которыми «князь мира сего», вечный
политик, старается закрыть от людей самое святое и страшное для него,
дьявола, из всех имен Божиих: Свобода.
Конечно, величайшее преступление истории, как бы второе распятие, уже
не Богочеловека, а богочеловечества, заключается в том, что на кресте,
знамении божественной свободы, распяли свободу человеческую. Но неужели
Бакунин и Герцен решились бы утверждать, что в этом преступлении
участвовал сам Распятый, что Христос желал людям рабства? Неужели Бакунин
и Герцен никогда не думали о том, что значит ответ Христа дьяволу, который
предлагает Ему власть над всеми царствами мира сего: ибо она принадлежит
мне, — говорит дьявол, — и я кому хочу, даю ее. Ежели Тот, Кто сказал: Мне
принадлежит всякая власть на земле и на небе, — отверг всякую
государственную власть как принадлежащую дьяволу, то не значит ли это, что
между истинною внутреннею властью любви, свободой Христовой, и внешнею
ложною властью, рабством, — такая же разница, как между царством Божиим и
царством дьявола? Неужели Бакунин и Герцен никогда не думали о том, что
значит и это слово Христа: Я научу вас истине, и истина сделает вас
свободными. Ежели для них это не сдержанное, то, может быть, на самом
деле, это только не понятое, не вмещенное слово: Вы теперь не можете
вместить; когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую
истину. И на ту последнюю истину любви, которая сделает людей свободными.
В первом царстве — Отца, Ветхом завете, открылась власть Божия, как
истина; во втором царстве — Сына, Новом завете, открывается истина, как
любовь; в третьем, и последнем царстве — Духа, в Грядущем завете,
откроется любовь, как свобода. И в этом последнем царстве произнесено и
услышано будет последнее, никем еще не произнесенное и не услышанное имя
Господа Грядущего: Освободитель.
Но здесь мы уже сходим не только с этого берега, на котором стоит
европейская культура, — со своим мещанством прошлого и настоящего, — но и
с того берега, на котором стоит Герцен перед мещанством будущего; мы
выплываем в открытый океан, в котором исчезают все берега, в океан
грядущего христианства, как одного из трех откровений всеединого
Откровения Троицы.
Трагедия Герцена — в раздвоении: сознанием своим он отвергал,
бессознательно — искал Бога. Сознанием своим так же, как в бакунинской
дилемме, из принятой посылки: человек свободен, делал вывод: значит, нет
Бога; бессознательно чувствовал неотразимость обратной дилеммы: если нет
Бога, то нет и свободы. Но сказать: нет свободы, — для Герцена было все
равно, что сказать: нет смысла в жизни, не для чего жить, не за что
умереть. И действительно, он жил для того и умер за то, во что уже почти
не верил.
Это — не первый пророк и мученик нового, а последний боец, умирающий
гладиатор старого мира, старого Рима.
Ликует буйный Рим... торжественно гремит
Рукоплесканьями широкая арена, —
А он, пронзенный в грудь, безмолвно он лежит.
Во прахе и крови скользят его колена.
Зверь, с которым борется этот гладиатор, — мещанство будущего.
Подобно своим предкам, северным варварам, он вышел на борьбу, голый, без
щита и оружия. А другой зверь, «тысячеголовая гидра, паюсная икра»
мещанства прошлого и настоящего, глядит на юного скифа со ступеней
древнего амфитеатра.
И кровь его течет — последние мгновенья
Мелькают — близок час... Вот луч воображенья
Сверкнул в его душе...
Предсмертное видение Герцена — Россия, как «свободной жизни край», и
русская крестьянская община, как спасение мира. Старую любовь свою он
принял за новую веру, но, кажется, в последнюю минуту понял, что и эта
последняя вера — обман. Если, впрочем, обманула вера, то любовь не
обманула; в любви его к России было какое-то истинное прозрение: не
крестьянская община, а христианская общественность, может быть, в самом
деле, будет новой верой, которую принесут юные варвары старому Риму.
А пока умирающий все-таки умирает — без всякой веры:
...Прости, развратный Рим! Прости, о, край родной!
В судьбе Герцена, этого величайшего русского интеллигента, пред
сказан вопрос, от которого зависит судьба всей русской интеллигенции
поймет ли она, что лишь в грядущем христианстве заключена сила, способная
победить мещанство и хамство грядущее? Если поймет, то будет первым
исповедником и мучеником нового мира; а если нет, то, подобно Герцену, —
только последним бойцом старого мира, умирающим гладиатором.
III
Когда будут говорить: мир, мир, — тогда внезапно нападет на них
пагуба. Это пророчество никогда не казалось ближе к исполнению, чем в наши
дни.
В то самое время, когда Запад в лице России заключает мир с Востоком
и все народы повторяют: мир, мир, — происходит воинственное свидание в
Свинемюнде. Два просвещеннейшие народа сошлись только для того, чтобы
показать друг другу бронированные кулаки. Точно два хищных зверя
подкрались друг к другу, сдвинули морды, рыча и скаля зубы, обнюхались,
ощетинились, готовые броситься, чтобы растерзать друг друга, и, пятясь,
молча разошлись.
Это не реальное событие, а идеальное знамение современной европейской
культуры. Внешняя политика только циническое обнажение внутренней. «По
плодам узнаете их». Плод внутреннего, духовного мещанства внешнее
международное зверство — милитаризм, шовинизм.
И у древней римской волчицы были острые зубы, была кровожадная
хищность к политике. Но когда дело доходило до некоторых общих идей — до
Pax romana, идеи вселенского мира и Вечного Града, воплощения вечного
разума, — Рим останавливался и благоговейно склонял свои fasces, значки
легионов с победоносными орлами, перед этими нерушимыми святынями. И в
самую глухую ночь средневекового варварства, среди феодальной
междоусобицы, народы прекращали войны и слагали оружие, по мановению
кроткого старца, римского первосвященника, который напоминал им завет
Христа: да будет един пастырь и едино стадо.
Теперь уже — ни римской веси, ни римской церкви Никакой общей идеи,
никакой общей святыни. Над «христианскими» государствами, этими старыми
готическими лавочками, все еще возвышается кое-где полусгнивший деревянный
протестантский или ржавый медный католический крест, но никто уже не
обращает на них внимания Религия современной Европы — не христианство, а
мещанство. От благоразумного сытого мещанства до безумного голодного
зверства один шаг. Не только человек человеку, но и народ народу — волк.
От взаимного пожирания удерживает только взаимный страх, узда слишком
слабая для рассвирепевших зверей. Не сегодня, так завтра они бросятся друг
на друга, и начнется небывалая бойня.
У одного французского писателя Вилье де Лилль Адана есть
фантастический рассказ о двух соседних городах, населенных честными
добрыми мещанами и лавочниками: поссорившись из-за какого-то вздора, город
идет войной на город, и, несмотря на трусость или вследствие этой
трусости, лавочники истребляют лавочников так, что от всей благополучной
мещанской культуры остаются лишь рожки да ножки.
Международная политика современной Европы напоминает политику этих
трусливых и свирепых лавочников.
Когда вглядываешься в лица тех, от кого зависят ныне судьбы Европы, —
вспоминаются предсказания Милля и Герцена о неминуемой победе духовного
Китая. Прежде бывали в истории изверги, Тамерланы, Атиллы, Борджиа. Теперь
уже не изверги, а люди как люди. Вместо скипетра — аршин, вместо Библии —
счетная книга, вместо алтаря — прилавок. Какая самодовольная пошлость и
плоскость в выражении лиц! Смотришь и «дивишься удивлением великим», как
сказано в Апокалипсисе: откуда взялись эти коронованные лакеи Смердяковы,
эти торжествующие хамы?
Да, со времени Герцена и Милля мещанство сделало в Европе страшные
успехи.
Все благородство культуры, уйдя из области общественной,
сосредоточилось в уединенных личностях, в таких великих отшельниках, как
Ницше, Ибсен, Флобер и все еще самый юный из юных — старец Гете. Среди
плоской равнины мещанства эти бездонные артезианские колодцы человеческого
духа свидетельствуют о том, что под выжженной землею еще хранятся живые
воды. Но нужен геологический переворот, землетрясение, чтобы подземные
воды могли вырваться наружу и затопить равнину, снести муравьиные кучи,
опрокинуть старые лавочки мещанской Европы. А пока мертвая засуха.
И даже великие отшельники европейского гения, только что, выходя из
круга личной культуры, касаются общественности, — теряют свое
благородство, пошлеют, мелеют, истощаются, как степные реки в песках.
Когда Гете говорит о французской революции, он вдруг никнет к земле,
точно по какому-то злому волшебству великан сплющивается, сморщивается в
карлика, из эллинского полубога становится немецким бюргером и — да
простит мне тень Олимпийца — немецким филистером, «господином фон Гете»,
тайным советником Веймарского герцога и честным сыном честного
франкфуртского лавочника. Когда Флобер утверждает: la politique est faite
pour la canaille*, — с грустью вспоминаешь салон принцессы Матильды и
другие раззолоченные хлевы второй империи, где метал этот Симеон-столпник
эстетики жемчуг перед свиньями, проповедуя свою новую олигархию из «ученых
мандаринов». Когда Ницше делает глазки не только Бисмарку, но и русскому
самодержцу, как величайшим проявлением «воли к могуществу» — «Witte zur
Macht» среди современной европейской немощи, то и на бледном челе
«распятого Диониса» выступает то же черное пятно мещанской заразы. Всех
благороднее, потому что откровеннее всех, кажется Ибсен, который свое
отношение к общественности выразил двумя словами: враг народа.
_______________
* Политика — дело каналий (фр.).
А друзья народа, такие гениальные вожди демократии, как Лассаль,
Энгельс, Маркс, проповедуя социализм, не только не предупреждают
практически, но и теоретически не предвидят той опасности «нового Китая»,
«духовного мещанства», которых так боялись Герцен и Милль.
И в ответ социалистам звучит страшная песня новых троглодитов:
Vive le son, vive le son
De I'explosion!*
_______________
* Да здравствует звук, да здравствует звук
Взрыва! (фр.)
Анархизм — последняя судорога уже не общественного, а личного бунта
против нестерпимого гнета государственного мещанства.
Некогда всю глубину мировой скорби, связанной с этим провалом
европейской общественности, измеряли такие певцы одинокого отчаяния, как
Леопарди и Байрон. Теперь уже ничей взор не измерит этой глубины: она
оказалась бездонной. Молча обходят ее зрячие, слепые в нее молча падают.
Но тут невольно, с последним отчаянием или с последней надеждой, наш
взор, так же как предсмертный взор «сраженного гладиатора», Герцена,
обращается от одной из «двух наших родин» к другой, от Европы к России, от
мрачного Запада к Востоку, еще более мрачному, хотя уже окровавленному не
то зарей, не то заревом. Для Герцена этот «свет с Востока» было
возрождение «крестьянской общины», для нас это — возрождение христианской
общественности. И тут опять возникает в начале XX века вопрос,
поставленный в середине XIX: мещанство, не побежденное Европою, победит ли
Россия?
IV
«Русская интеллигенция — лучшая в мире», — объявил недавно Горький.
Я этого не скажу, не потому, чтобы я этого не желал и не думал, а
просто потому, что совестно хвалить себя. Ведь и я и Горький, оба мы —
русские интеллигенты. И следовательно, не нам утверждать, что русский
интеллигент наилучший из всех возможных интеллигентов в наилучшем из всех
возможных миров. Такой оптимизм опасен, особенно по нынешним временам в
России, когда всяк кулик свое болото хвалит. Нет, уж лучше по другой
пословице: кого люблю, того и бью. Оно больнее, зато здоровее. Итак, я не
берусь решить, что такое русская интеллигенция, чудо ли она или
чудовище, — я только знаю, что это, в самом деле, нечто единственное в
современной европейской культуре.
Мещанство захватило в Европе общественность; от него спасаются
отдельные личности в благородство высшей культуры. В России — наоборот:
отдельных личностей не ограждает от мещанства низкий уровень нашей
культуры; зато наша общественность вся насквозь благородна.
«В нашей жизни, в самом деле, есть что-то безумное, но нет ничего
пошлого, ничего мещанского».
Ежели прибавить: не в нашей личной, а в нашей общественной жизни, —
то эти слова Герцена, сказанные полвека назад, и поныне останутся верными.
Русская общественность — вся насквозь благородна, потому что вся
насквозь трагична. Существо трагедии противоположно существу идиллии.
Источник всякого мещанства — идиллическое благополучие, хотя бы и дурного
вкуса, «сон золотой», хотя бы и сусального китайского золота. Трагедия,
подлинное железо гвоздей распинающих — источник всякого благородства, той
алой крови, которая всех этой крови причащающихся делает «родом
царственным». Жизнь русской интеллигенции — сплошное неблагополучие,
сплошная трагедия.
Кажется, нет в мире положения более безвыходного, чем то, в котором
очутилась русская интеллигенция, — положение между двумя гнетами: гнетом
сверху, самодержавного строя, и гнетом снизу, темной народной стихии, не
столько ненавидящей, сколько непонимающей, — но иногда непонимание хуже
всякой ненависти. Между этими двумя страшными гнетами русская
общественность мелется, как чистая пшеница Господня, — даст Бог,
перемелется, мука будет, мука для того хлеба, которым, наконец, утолится
великий голод народный: а пока все-таки участь русского интеллигента,
участь зерна пшеничного — быть раздавленным, размолотым — участь
трагическая. Тут уж не до мещанства, не до жиру, быть бы живу!
Вглядитесь: какое на самом деле ни на что не похожее общество, какие
странные лица.
Вот молодой человек, «бедно одетый, с тонкими чертами лица», убийца
старухи-процентщицы, подражатель Наполеона, недоучившийся студент Родион
Раскольников. Вот студент медицины, который потрошит своим скальпелем и
скепсисом живых лягушек, мертвых философов, проповедует Stoff und Kraft* с
такою же разбойничьей удалью, как ребята Стеньки Разина покрикивали
некогда: сарынь на кичку! — нигилист Базаров. Вот опростившийся
барин-философ, пашущий землю, Константин Левин. Вот стыдливый, как
девушка, послушник, «краснощекий реалист», «ранний человеколюбец» Алеша
Карамазов. И брат его Иван — ранний человеконенавистник, Иван — «глубокая
совесть». И наконец, самый необычайный из всех, «человек из подполья», с
губами, искривленными как будто вечною судорогою злости, с глазами,
полными любви новой, еще неведомой миру, «Иоанновой», с тяжелым взором
эпилептика, бывший петрашевец и каторжник, будущая противоестественная
помесь реакционера с террористом, полубесноватый, полусвятой, Федор
Михайлович Достоевский.
_______________
* Материю и энергию (нем.).
За ними другие, безымянные, лица еще более строгого классического
благородства, точно из мрамора изваянные, образы новых Гармодиев и
Аристогитонов, Сен-Жюстов и Камиль Демуленов, гневные херувимы народных
бурь. И девушки — как чистые весталки, как новые Юдифи, идущие в стан
Олоферна, с молитвою в сердце и с мечом в руках.
А в самой темной глубине, среди громов и молний нашего Синая — 14
декабря — уже почти нечеловеческие облики первых пророков и праотцев
русской свободы, — изваяние уже не из мрамора, а из гранита, не того ли
самого, чью глыбу попирает Медный всадник?
Это все, что угодно, только не мещане. Пусть бы осмелился Флобер
утверждать в их присутствии: la politique est faite pour la canaille. Он
скорее бы сделался сам, чем сделал бы их, — чернью. Для них политика —
страсть, хмель, «огонь поедающий», на котором воля, как сталь, раскаляется
добела. Это ни в каких народных легендах не прославленные герои, ни в
каких церковных святцах не записанные мученики — но подлинные герои,
подлинные мученики.
От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови,
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви.
Когда совершится «великое дело любви», когда закончится
освободительное движение, которое они начали и продолжают, — только тогда
Россия поймет, что эти люди сделали и чего они стоили.
Что же это за небывалое, единственное в мире общество, или сословие,
или каста, или вера, или заговор? Это не каста, не вера, не заговор, это
все вместе в одном — это русская интеллигенция.
Откуда она явилась? Кто ее создал? Тот же, кто создал или, вернее,
родил всю новую Россию, — Петр.
Я уже раз говорил и вновь повторяю и настаиваю: первый русский
интеллигент — Петр. Он отпечатлел, отчеканил, как на бронзе монеты, лицо
свое на крови и плоти русской интеллигенции. Единственные законные
наследники, дети Петровы, — все мы, русские интеллигенты. Он — в нас, мы —
в нем. Кто любит Петра, тот и нас любит; кто его ненавидит, тот ненавидит
и нас.
Что такое Петр? Чудо или чудовище? Я опять-таки решать не берусь. Он
слишком родной мне, слишком часть меня самого, чтобы я мог судить о нем
беспристрастно. Я только знаю — другого Петра не будет, он у России один;
и русская интеллигенция у нее одна, другой не будет. И пока в России жив
Петр Великий, жива и великая русская интеллигенция.
Мы каждый день погибаем. У нас много врагов, мало друзей. Велика
опасность, грозящая нам, но велика и надежда наша: с нами Петр.
V
Среди всех печальных и страшных явлений, которые за последнее время
приходится переживать русскому обществу, — самое печальное и страшное — та
дикая травля русской интеллигенции, которая происходит, к счастью, пока
только в темных и глухих подпольях русской печати.
Нужна ли для России русская интеллигенция? Вопрос так нелеп, что,
кажется иногда, отвечать не стоит. Кто же сами вопрошающие, как не
интеллигенты? Сомневаясь в праве русской интеллигенции на существование,
они сомневаются в своем собственном праве на существование, — может быть,
впрочем, и хорошо делают, потому что слишком ничтожна степень их
«интеллигентности». Поистине есть в этой травле что-то самоубийственное,
граничащее с буйным помешательством, для которого нужны не доводы разума,
а смирительная рубашка. Бывают, впрочем, такие минуты, когда самому разуму
ничего не остается делать, как надевать эту смирительную рубашку на
буйство безумных.
Среди нечленораздельных воплей и ругательств можно разобрать одно
только обвинение, имеющее некоторое слабое подобие разумности, — обвинение
русской интеллигенции в «беспочвенности», оторванности от знаменитых «трех
основ», трех китов народной жизни.
Тут, пожалуй, не только «беспочвенность», готовы мы согласиться, тут
бездна, та самая «бездна», над которою Медный всадник Россию «вздернул на
дыбы», — всю Россию, а не одну лишь русскую интеллигенцию. Пусть же ее
обвинители скажут прямо: Петр — не русский человек. Но в таком случае мы,
«беспочвенные» интеллигенты, предпочтем остаться с Петром и Пушкиным,
который любил Петра как самого родного из родных, нежели с теми, для кого
Петр и Пушкин чужие.
«Страшно свободен духом русский человек», — говорит Достоевский,
указывая на Петра. В этой-то страшной свободе духа, в этой способности
внезапно отрываться от почвы, от быта, истории, сжигать все свои корабли,
ломать все свое прошлое во имя неизвестного будущего, — в этой
произвольной беспочвенности и заключается одна из глубочайших особенностей
русского духа. Нас очень трудно сдвинуть; но раз мы сдвинулись, мы доходим
во всем, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии, до
крайности. «Все мы, русские, любим по краям и пропастям блуждать», — еще в
XVII веке жаловался наш первый славянофил, Крижанич. Особенность, может
быть, очень опасная, но что же делать? Быть самими собою не всегда
безопасно. Отречься от нее — значит сделаться не только «беспочвенным», но
и безличным, бездарным. Это похоже на парадокс, но иногда кажется, что
наши «почвенники», самобытники, националисты, гораздо менее русские люди,
чем наши нигилисты, отрицатели, наши интеллигентные «бегуны» и «нетовцы».
Самоотрицание, самосожжение — нечто нигде, кроме России, невообразимое,
невозможное. Между протопопом Аввакумом, готовым сжечься и жечь других за
старую веру, и анархистом Бакуниным, предлагавшим, во время Дрезденской
революции, выставить на стенах осажденного города Сикстинскую Мадонну для
защиты от прусских бомб, — пруссаки-де народ образованный, стрелять по
Рафаэлю не посмеют, — между этими двумя русскими крайностями — гораздо
больше сходного, чем это кажется с первого взгляда.
Пушкин сравнивал Петра с Робеспьером и в петровском преобразовании
видел «революцию сверху», «белый террор». В самом деле, Петр не только
первый русский интеллигент, но и первый русский нигилист. Когда
«протодиакон всешутейшего собора» кощунствует над величайшими народными
святынями, это нигилизм гораздо более смелый и опасный, чем нигилизм
Писарева, когда он разносит Пушкина.
Русские крестьяне-духоборы, очутившиеся где-то на краю света, в
Канаде, распустившие домашний скот и сами запрягшиеся в плуги, из
милосердия к животным, это ли не «беспочвенность»? И вместе с тем это ли
не русские люди? «Духоборчество», чрезмерная духовность, отвлеченность,
рационализм, доходящий до своих предельных выводов, до края «бездны»,
сказавшийся в нашем простонародном сектантстве, сказывается и в нашей
интеллигенции. Нигилист Базаров говорит: «Умру, лопух вырастет». Нил
Сорский завещает не хоронить себя, а бросить где-нибудь в поле, как
«мертвого пса»: в обоих случаях, несмотря на разницу в выводах, одна и та
же бессознательная метафизика — аскетическое презрение духа к плоти.
Интеллигентная «беспочвенность», отвлеченный идеализм есть один из
последних, но очень жизненных отпрысков народного аскетизма.
Беда русской интеллигенции не в том, что она не достаточно, а скорее
в том, что она слишком русская, только русская. Когда Достоевский в
глубине русского искал «всечеловеческого», всемирного, он чуял и хотел
предупредить эту опасность.
«Беспочвенность» — черта подлинно русская, но, разумеется, тут еще не
вся Россия. Это только одна из противоположных крайностей, которые так
удивительно совмещаются в России. Рядом с интеллигентами и народными
рационалистами-духоборами есть интеллигентные и народные хлысты-мистики.
Рядом с чересчур трезвыми есть чересчур пьяные. Кроме равнинной,
вширь идущей, несколько унылой и серой, дневной России Писарева и
Чернышевского:
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа —
есть вершинная и подземная, ввысь и вглубь идущая, тайная,
...Закладка в соц.сетях
