Жанр: Электронное издание
Jeleznaya_pyata
...я пролетариат.
Даже и сейчас ваша власть уже несоизмерима с вашим богатством.
Могущество, на которое вы притязаете, — пустой мираж. Вот почему вы и
провозгласили свой смехотворный клич: «Назад к предкам!» Вы страдаете
бессилием и сами это знаете. Сейчас я покажу вам, что ваша пресловутая
сила — мыльный пузырь.
Возьмите фермеров. Какая же это сила? Большая их часть рабы, рабы
аренды или закладной. И все они вместе — рабы трестов, которым принадлежат
или под чьим контролем находятся (что почти равнозначно) средства вывоза и
сбыта урожая: холодильники, железные дороги, элеваторы, пароходы. Мало
того, тресты контролируют и рынки сбыта. Во всем этом фермеры — пешки. Что
же касается их политического или государственного веса, то этим вопросом
мы займемся, говоря о среднем классе в целом.
Тресты систематически разоряют фермеров, так же как они разорили
мистера Кэлвина и многих других. Они разоряют и торговцев. Помните, как
табачный трест в течение полугода в одном только Нью-Йорке заставил
закрыться четыреста табачных лавок? Где прежние владельцы угольных копей?
Вы знаете не хуже моего, что железнодорожный трест захватил в свои руки
всю добычу антрацита и битуминозного угля. А разве «Стандард Ойл»* не
владеет десятками пароходных компаний? И разве он не контролирует всю
медную промышленность, не говоря уже о такой мелочишке, как литейный
трест, его побочное детище? Осветительная сеть десятков тысяч наших
городов также принадлежит «Стандард Ойл» или контролируемым им компаниям,
равно как и электротранспорт — городской, пригородный и междугородный.
Бесчисленных дельцов, когда-то владевших этими предприятиями, нет уже и в
помине. Вы это знаете. И вам выходит та же дорога.
_______________
* О тресте «Стандард Ойл» и его владельце Рокфеллере см.
примечание ниже.
Мелкие промышленники недалеко ушли от фермеров. И те и другие сведены
на положение феодальных держателей. Да и так называемые представители
свободных профессий свободны только по названию, — это холопы. А политики
разве не послушные клевреты? Почему вы, мистер Кэлвин, столь ревностно
стараетесь организовать фермеров и других представителей средних классов в
новую партию? Да потому, что деятели старых партий и слышать не хотят о
ваших допотопных идеях, — это лакеи, прислужники плутократии.
Я назвал представителей свободных профессий и искусства холопами. Как
же их еще назвать? Все, все они — профессора, проповедники, журналисты —
на службе у плутократии; служба же их в том, чтобы проповедовать идеи либо
вовсе безвредные, либо угодные правящему классу. Стоит им выступить в
защиту идей, неугодных властителям, как их лишают работы. Если они ничего
не припасли себе про черный день, им одна дорога — вниз, к пролетариату; а
там они либо гибнут, либо становятся рабочими агитаторами. Не забудьте,
что печать, церковь и университет определяют общественное мнение страны,
задают тон ее умственной жизни. Что же до людей искусства, то они
приноравливаются к вульгарным вкусам плутократии.
Однако само по себе богатство еще не власть, это лишь средство к
власти, — власть принадлежит правительству. Но кто же в наше время
контролирует правительство? Двадцать миллионов американских рабочих?
Видите, вам смешно при одной этой мысли. Или восемь миллионов
представителей среднего класса? Нет, они так же тут ни при чем, как и
пролетариат. Тогда кто же контролирует правительство? Плутократия
численностью в каких-то жалких четверть миллиона? Нет, и эта четверть
миллиона не контролирует правительство, она только служит ему не за страх,
а за совесть. Контролирует правительство мозг плутократии — семь
небольших, но чрезвычайно влиятельных групп*. И не забудьте, что эти
группы фактически действуют сейчас заодно.
_______________
* Еще в 1907 году принято было считать, что Соединенными Штатами
управляют одиннадцать могущественных групп, но после того как пять
железнодорожных трестов слились в единую железнодорожную корпорацию,
число их снизилось до семи. Вот перечень пяти объединившихся компаний
с указанием их политических и финансовых руководителей: 1) Джемс
Хилл, захвативший всю железнодорожную сеть Северо-Запада; 2)
Пенсильванская железнодорожная группа, поддерживаемая крупнейшими
банками Филадельфии и Нью-Йорка с Джейкобом Шиффом в качестве
финансового директора; 3) Гарриман, объединивший под своим контролем
центральные и юго-западные железные дороги, а также дороги
Южно-Тихоокеанского побережья — юрисконсульт Фрик, политический
руководитель Оделл; 4) Группа железных дорог, принадлежащих семейству
Гулд, и 5) Мур, Рейд и Лидс — так называемая Рок-Айлендская группа.
Все эти могущественные олигархии оказались победителями в условиях
конкуренции, и все они следовали по неизбежному пути объединения.
Разрешите охарактеризовать вам аппарат власти хотя бы одной из этих
групп, а именно железнодорожных магнатов. Сорок тысяч юристов защищают ее
интересы в суде против интересов трудового народа. Она выпускает тысячи
бесплатных проездных билетов для подкупа судей, банкиров, журналистов,
министров, профессоров, членов конгресса и законодательных собраний. Она
держит на хлебах — и весьма привольных хлебах — лоббистские шайки* в
столице каждого штата, не говоря уже о Вашингтоне. И во всех городах и
поселках страны она содержит целую армию крючков и мелких политиканов, на
чьей обязанности лежит укомплектование своими политическими
единомышленниками предвыборных собраний и съездов; их дело также подбирать
присяжных, подкупать судей и всеми возможными средствами наблюдать
интересы компании**.
_______________
* Организации, цель которых — подкуп, растление и запугивание
депутатов, законодателей и других так называемых «народных
представителей.
** За десять лет до Эвергарда то же самое утверждала
нью-йоркская торговая палата, из отчета которой мы заимствуем
следующее: «Железнодорожные компании контролируют законодательство
большинства наших штатов. Они назначают и смещают сенаторов,
депутатов и губернаторов и, как диктаторы, определяют всю
правительственную политику».
Господа, я только бегло охарактеризовал здесь аппарат власти одной из
семи правящих групп, представляющих мозг плутократии*. Ваши двадцать
четыре миллиарда не дают вам и на двадцать пять центов политической
власти. Ваша власть — пустая видимость, детская погремушка, которую скоро
у вас отнимут. Вся политическая власть в наши дни в руках у плутократии.
Это она издает законы: сенат, конгресс, суды и законодательные палаты
штатов отданы ей на откуп. Но этим дело не ограничивается. Закон должен
опираться на силу. И плутократия не только издает законы, она и
обеспечивает их выполнение — к ее услугам полиция, армия, флот и, наконец,
национальная гвардия; иначе говоря, и вы, и я, и все мы, вместе взятые.
_______________
* Рокфеллер вышел из рабочей среды. Удачливый и ловкий делец, он
стал основателем первого настоящего треста, пресловутого «Стандард
Ойл». Мы не можем отказать себе в удовольствии привести здесь
любопытную страничку из журнальной хроники тех времен, чтобы
показать, как свободные капиталы «Стандард Ойл», искавшие применения,
вытесняли отовсюду мелких капиталистов, способствуя тем самым краху
капиталистической системы в целом. Автор этого отрывка — радикальный
журналист Дэвид Грейм Филиппс; статья была напечатана в «Сатэрдей
ивнинг пост» от 4 октября 1902 года. Это единственный дошедший до нас
номер журнала, который, судя по внешнему виду и содержанию,
пользовался широкой популярностью и выпускался большим тиражом. Вот
этот отрывок:
«Лет десять назад доходы Рокфеллера, по сообщению авторитетных
лиц, составляли тридцать миллионов в год. Нефтяная промышленность
была насыщена капиталовложениями до отказа, а между тем на имя одного
лишь Джона Дэвисона Рокфеллера поступало ежемесячно два миллиона
чистоганом. Вопрос о дальнейшем помещении прибылей становился все
более серьезным, можно сказать, угрожающим. Доходы нефтяной
промышленности росли и росли, а возможности для новых надежных
вложений становились все ограниченнее, — их было даже меньше, чем
сейчас. Проникновение Рокфеллеров во все новые отрасли промышленности
диктовалось не столько их ненасытной жадностью, сколько стремлением
дать выход неуклонно нарастающему прибою миллионов, которые нефтяная
монополия притягивала, как магнит. Решением этой задачи был занят
целый штаб изыскателей и разведчиков. Как говорят, начальник этого
штаба получал сто двадцать пять тысяч в год.
В первую очередь новые флибустьеры заявили о себе в
железнодорожном деле. В 1895 году Рокфеллеры контролировали уже одну
пятую всей железнодорожной сети США. А что можно сказать об их
нынешних владениях? Рокфеллерам подвластны почти все железнодорожные
линии, веером расходящиеся от Нью-Йорка на север, восток и запад, за
исключением одной, в которой им принадлежит пай всего в несколько
миллионов. Они контролируют большую часть разветвленных железных
дорог, скрещивающихся в Чикаго, а также тех, что тянутся на запад, к
Тихоокеанскому побережью. Это их поддержке обязан своим могуществом
мистер Морган, хотя они, пожалуй, больше нуждаются в его советах, чем
он в их поддержке. Вот уж поистине где чувствуется «общность
интересов»!
Но одно только железнодорожное дело не могло поглотить эти
каскады золота. Доходы Джона Д. Рокфеллера продолжали расти с двух с
половиной миллионов до четырех, пяти и шести миллионов в месяц — до
семидесяти пяти миллионов в год. Керосин приносил сказочные доходы.
Новое инвестирование барышей добавляло к этой прорве денег свою
ежегодную многомиллионную лепту.
Как только газ и электричество стали доходным делом, Рокфеллеры
бросили сюда свои капиталы, и с той поры каждый американец, чуть
стемнеет, становится данником Рокфеллеров, каким бы освещением он ни
пользовался.
Рокфеллеры занялись кредитованием фермеров, предоставляя им
ссуды под залог земли. И когда фермерам во времена недавнего
процветания удалось расплатиться по закладным, Джон Д., говорят, с
досады чуть не плакал. Восемь миллионов, которые он так удачно
пристроил, казалось бы, на долгие годы и за большой процент, вдруг
снова повисли у него на шее и теперь хныкали, прося найти им
пристанище. Какая обуза для человека с безнадежно испорченным
пищеварением, человека, который и без того сбился с ног, пристраивая
на хорошие местечки потомство своих нефтяных дивидендов, и потомков
их потомков, и потомков этих новых потомков!
Рокфеллеры занялись горнорудным делом — железо, уголь, медь,
свинец, не пренебрегая и другими видами промышленности. Трамвай,
займы — государственные, городские и по отдельным штатам, грузовое и
пассажирское пароходство, телеграф, спекуляция земельными участками и
застройка целых городских кварталов — небоскребы, доходные дома,
здания под конторы и банки, наконец страховое и банковское дело.
Вскоре в Америке не осталось ни единого уголка, куда бы не проникли
миллионы Рокфеллеров.
Их «Нэйшнэл сити банк» принадлежит к крупнейшим в Соединенных
Штатах, с ним могут поспорить разве только Английский и Французский
государственные банки. Вклады в этот банк составляют в среднем свыше
ста миллионов долларов в день. Он контролирует биржу на Уолл-стрите и
весь денежный и фондовый рынок. Но это не единственный банк
Рокфеллеров, он возглавляет целую сеть богатых и влиятельных
отделений во всех деловых центрах страны — четырнадцать в одном
Нью-Йорке!
У Джона Д. Рокфеллера одних только акций «Стандард Ойл» по
биржевому курсу — на сумму от четырехсот до пятисот миллионов
долларов, сто миллионов в Стальном тресте, почти столько же в одной
из Тихоокеанских железных дорог да половина этой суммы в другой — и
так далее, и так далее, всего не перечтешь. Его доходы за прошлый год
достигли сотен миллионов долларов — а это, пожалуй, больше, чем
доходы всех Ротшильдов, вместе взятых. И они растут не по дням, а по
часам».
После этого спор уже не возобновлялся, обед подходил к концу. Все
присмирели и приуныли; прощались тихо, приглушенными голосами. Казалось,
гости напуганы видениями грядущих лет.
— Положение действительно серьезное, — сказал Эрнесту мистер Кэлвин.
— И вы в общем правильно его изобразили. Я расхожусь с вами в одном. Очень
уж вы мрачно смотрите на судьбы среднего класса. Увидите, мы еще себя
покажем, мы еще свалим тресты!
— И вернетесь к временам предков, — досказал за него Эрнест.
— А хоть бы и так, — серьезно возразил ему мистер Коуолт. — Я
понимаю, вам это кажется чем-то вроде разрушения машин — словом,
совершеннейшим абсурдом. Что поделаешь, такова сейчас жизнь; вспомните
хотя бы все эти махинации плутократии, о которых вы здесь рассказывали. Во
всяком случае, наша политика разрушения ставит себе трезвые, практические
цели, чего нельзя сказать о вас, мечтателях. Ваши мечты о социализме не
более как мечты. Нет, нам не по пути с вами!
— Если бы вы, господа, хоть мало-мальски разбирались в законах
эволюции и социологии, — говорил Эрнест, пожимая ему руку на прощание, —
от скольких бед это избавило бы всех нас!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ВОДОВОРОТ
Вскоре после обеда дельцов ударами грома разразились события одно
другого ужаснее. И я, скромная профессорская дочка, все свои годы
прожившая в тиши университетского мирка, оказалась ввергнутой в мировую
катастрофу. Трудно сказать, любовь ли к Эрнесту, или же ясное понимание
законов общественного развития, — понимание, которым я была обязана тому
же Эрнесту, — сделали меня революционеркой, но, став ею, я была подхвачена
вихрем событий, которые еще три месяца назад казались бы невозможными.
С грандиозными переменами в жизни общества совпал и перелом в моей
личной жизни. Началось с того, что отца уволили из университета.
Разумеется, не буквально уволили — ему было предложено уйти в отставку,
только и всего. Само по себе это не имело для нас большого значения.
Напротив, папа был в восторге. Его забавляло, что терпение университетских
властей окончательно истощилось после выхода его книги «Экономика и
образование». «Еще один аргумент в мою пользу», — говорил он, торжествуя.
Да и трудно было найти более убедительное доказательство того, что класс
капиталистов наложил лапу на всю нашу образовательную систему.
Но «доказательство» повисло в воздухе. Никто так и не узнал, что отец
ушел из университета не по своей воле. Если бы это событие вместе с
привходящими обстоятельствами получило огласку, это могло бы стать своего
рода сенсацией, принимая во внимание известность, которую папа снискал
себе как ученый. Но нет, газеты расшаркивались перед ним, поздравляя с
тем, что он решил отказаться от черной лекторской работы и целиком
посвятить себя научным изысканиям.
Вначале папа смеялся. Потом им овладел гнев — «живительный» гнев. А
вскоре был наложен запрет на его книгу. Это было сделано потихоньку, мы ни
о чем и не догадывались. Появление книги не прошло в стране незамеченным.
В капиталистической прессе она была вежливо обругана: критики с
убийственной учтивостью заявляли, что такому большому ученому не следовало
бы жертвовать своей работой и забираться в дебри социологии, где он сразу
же и заплутался. Так продолжалось с неделю; отец посмеивался и говорил,
что книга, по-видимому, задела господ капиталистов за живое. И вдруг как
отрезало — газеты и журналы перестали о ней писать. Из продажи она
исчезла. В книжных лавках нельзя было найти ни одного экземпляра. Отец
запросил издателей, и ему сообщили, что матрицы случайно повреждены.
Наконец после длительной и бесплодной переписки отцу было сообщено, что
книга вторично набираться не будет и что издательство отказывается от
всяких прав на нее.
— Ни один издатель в Америке не захочет взять ее теперь, —
предупредил папу Эрнест. — И вот что я скажу вам: на вашем месте я бы уже
сейчас подыскал себе какое-нибудь укромное местечко и укрылся в нем до
лучших времен. Хватит с вас этого первого знакомства с Железной пятой, не
советую вам идти дальше.
Как истинный ученый, отец никогда ничего не принимал на веру; каждое
лабораторное исследование он доводил до конца, добиваясь исчерпывающей
полноты и ясности. Так и сейчас, запасшись терпением, он стал обращаться
во все издательства подряд. Но всюду находились какие-то отговорки, и ни
один издатель так и не взял книги.
Когда отец убедился, что книга его под запретом, он попробовал
обратиться в прессу, но его жалобы нигде не встретили отклика. И вот
однажды, на социалистическом митинге, где присутствовало много репортеров,
он решил выступить с открытым заявлением. Взяв слово, он рассказал всю
историю своих мытарств и на следующий день с интересом схватился за
газеты, заранее радуясь тому, что там прочтет. Но постепенно лицо его
принимало все более возмущенное выражение, — по правде сказать, гнев его
на этот раз перешел уже в ту стадию, когда это чувство теряет свое
тонирующее действие. Ни одна газета ни словом не упомянула о его книге;
зато сам он был повсюду изображен каким-то извергом; слова его безбожно
перевирались или же произвольно выхватывались из контекста; умеренные и
сдержанные выражения были представлены анархистскими выкриками. Это было
сделано не без искусства. Мне запомнился следующий пример: отец употребил
термин «социальная революция», репортер же просто-напросто выкинул слово
«социальная». Неудивительно, что когда стараниями Ассошиэйтед Пресс
сообщение о митинге пошло гулять по всей Америке, отовсюду посыпались
ожесточенные протесты. Отца ославили нигилистом и анархистом, а в одной
популярной карикатуре он был изображен с красным флагом, во главе целой
орды косматых людей с дикими глазами, потрясающих ножами, бомбами и
зажженными факелами.
Пространные и злобные газетные статьи изобличали отца в анархизме,
попутно намекая, что он выжил из ума. По словам Эрнеста, капиталистическая
печать так всегда и поступала. Газеты нарочно засылали репортеров на
социалистические митинги, чтобы потом изобразить все в искаженном,
карикатурном виде. Это делалось с целью внушить среднему классу ужас перед
пролетариатом и помешать им между собой сговориться. Эрнест снова и снова
убеждал отца отказаться от борьбы и заблаговременно скрыться от своих
преследователей.
Социалистическая пресса, разумеется, не стала молчать: ее
подписчикам, рабочим, вскоре стало известно, что такая-то книга запрещена.
Но широкая публика этого не знала. Вскоре большое социалистическое
издательство «Знамя разума» предложило отцу выпустить его труд. Папа
торжествовал, а Эрнест еще больше встревожился.
— Говорю вам, мы на пороге неведомых событий, — настаивал он. —
Что-то готовится вокруг нас в глубочайшей тайне. Мы не знаем, какие нас
ждут перемены, и только предчувствуем их приход. Все общество потрясено до
основания. Не спрашивайте меня ни о чем, я и сам ничего не знаю. Но наше
общество сейчас — это насыщенный раствор, из которого что-то должно
выкристаллизоваться. Процесс уже начался. Конфискация вашей книги —
знамение времени. Сколько еще таких книг запрещено, мы понятия не имеем.
Мы бродим в потемках. Никто нам ничего не расскажет. На очереди запрещение
социалистических газет и издательств. Боюсь, это уже не за горами. Нас
хотят задушить.
Эрнест необычайно чутко улавливал пульс своего времени и в этом
отношении выделялся даже среди социалистов. Не прошло и двух дней после
его разговора с папой, как был нанесен первый удар. Издательство «Знамя
разума» выпускало еженедельник того же названия тиражом в семьдесят пять
тысяч экземпляров, который полностью расходился среди рабочих. Отдельные,
специальные, номера журнала выходили массовым тиражом от двух до пяти
миллионов. Это издание субсидировалось и распространялось друзьями
журнала, которые вокруг него группировались. Первый сокрушительный удар
был нанесен массовой серии. Почтовое ведомство запретило принимать ее к
пересылке под тем предлогом, что она не соответствует установленному типу
журнала. Неделю спустя запрещен был и еженедельник — как якобы
«призывающий к мятежу». Делу социалистической пропаганды был нанесен
большой урон. Издательство оказалось в отчаянном положении. Попытка
организовать доставку журнала подписчикам через посредство железнодорожных
или транспортных контор ни к чему не привела, все они наотрез отказались.
Дни издательства были сочтены, однако оно не сдавалось и решило продолжать
издание книг. Двадцать тысяч экземпляров «Экономики и образования»
находились в переплетном цеху, а остальные печатались, когда однажды ночью
к типографии подошла толпа громил с американским флагом. Толпа ворвалась в
здание с пением патриотических песен и сожгла его дотла.
А между тем Джирард в штате Канзас, где это произошло, тихий, мирный
городок, в нем за всю его историю никогда не бывало рабочих беспорядков.
«Знамя разума» платило положенные ставки. Типография была главным
промышленным предприятием во всей округе, кормившим сотни семейств. Толпу
громил составляли, по-видимому, не жители Джирарда. Казалось, они вышли
из-под земли и, сделав свое гнусное дело, опять провалились сквозь землю.
Эрнест считал это событие зловещим симптомом.
— В Соединенных Штатах, очевидно, организованы «черные сотни»*, —
говорил он. — Но это только начало. Самое худшее впереди. Железная пята
наглеет с каждым днем.
_______________
* «Ч е р н ы м и с о т н я м и» назывались шайки громил,
которые обреченное на гибель самодержавие организовало для борьбы с
русской революцией. Эти шайки нападали на революционеров, а также
бесчинствовали и грабили, чтобы дать властям повод пустить в дело
казаков.
Так книга отца и погибла в огне. В дальнейшем нам все чаще
приходилось слышать о выступлениях черных сотен. Список запрещенных
социалистических изданий все увеличивался, немало было случаев, когда
банды громил добирались и до типографских станков и предавали их
уничтожению. Капиталистическая печать, разумеется, преданно служила
реакции. Послушная своим хозяевам, она чернила и поносила удушенную
социалистическую прессу, а черносотенцев выставляла патриотами и
спасителями общества. Кампания велась так успешно, что много честных
священников, поддавшись пропаганде, благословляли с кафедры зверства
черносотенцев, не переставая сокрушаться о прискорбной неизбежности
насилия.
События назревали. Приближались осенние выборы в конгресс, на которых
Эрнест должен был баллотироваться от социалистической партии. Его шансы
были очень высоки. После срыва стачки трамвайных служащих в Сан-Франциско
такая же неудача постигла стачку возчиков. Оба провала нанесли рабочему
движению чувствительный удар. Забастовку возчиков поддерживала федерация
портовых рабочих, а также союзы строителей, — все эти организации
потерпели тяжелое поражение. Немало тут пролилось рабочей крови. Увесистые
полицейские дубинки работали без отказа, но особенно жестоко косил
забастовщиков пулемет, установленный на крыше склада Марсденовской
компании срочных доставок.
Среди рабочих царило угрюмое, озлобленное настроение. Они жаждали
мести, кровавой расплаты. Потерпев неудачу в экономических боях, они
стремились свести счеты со своими противниками на политической арене. У
них все еще были их профсоюзы, и это составляло их силу в приближающейся
политической борьбе. Шансы Эрнеста на избрание подымались. С каждым днем
все больше профсоюзов заявляло о поддержке социалистического кандидата, и
Эрнест немало смеялся, когда в ряды его избирателей влились факельщики и
массажисты. Рабочие закусили удила. Восторженными толпами валили они на
социалистические митинги, не обращая внимания на заигрывания и посулы
других партий. Ораторы буржуазных партий выступали перед пустыми скамьями
или же встречали такой прием, что приходилось вызывать полицию.
События стремительно развивались, они надвигались грозой. Страна была
на грани кризиса*. После ряда лет усиленного промышленного развития
наступил период перепроизводства. Заводы работали неполный день, многие
гигантские предприятия закрылись на время, пока страна не разгрузится от
избытка товаров. Рабочим то и дело урезали заработную плату.
_______________
* Капиталистическая система производства неизбежно приводила к
кризисам, которые ввергали народ в бедствия столь же неизбежные, как
и бессмысленные. За периоды процветания он расплачивался периодами
экономического застоя и безработицы, вызванными перепроизводством.
Следующей была сломлена забастовка механиков. Двести тысяч механиков
вместе с полумиллионной армией рабочих-металлистов — своей союзницей —
потерпели поражение к тяжелых классов
...Закладка в соц.сетях
