Жанр: Электронное издание
Jeleznaya_pyata
...ивался целый арсенал приемов и рецептов, создавалось своего рода
неписаное руководство, которое впоследствии вошло в программу обучения
каждого новичка в школе революции*.
_______________
* Маскировка стала в то время подлинным искусством. Во всех
убежищах возникали своеобразные школы актерского мастерства. Здесь
пренебрегали такими аксессуарами грима, как парики или накладные
бороды и брови, какие обычно в ходу на сцене. Борьба шла не на жизнь,
а на смерть, и обычный грим мог сослужить человеку плохую службу.
Маскировка должна была быть настолько совершенной, чтобы стать
неотъемлемой частью человека, его вторым «я». По дошедшим до нашего
времени сведениям, «Красная дева» была несравненным мастером
перевоплощения, чем и объяснялась ее долгая и успешная деятельность.
К этому времени относится исчезновение моего отца. Регулярно
приходившие письма внезапно прекратились. В квартиру на Пелл-стрит он
давно уже не заходил. Товарищи искали его повсюду. Наши тайные агенты
обшарили все тюрьмы в Америке и нигде его не нашли. Он исчез бесследно,
словно его поглотила земля, и поныне не обнаружено никаких его следов*.
_______________
* Таинственные исчезновения людей были одним из страшных
бедствий этого времени. Повсюду в литературе той эпохи постоянно
встречается этот мотив. Явление это было порождено ожесточенной
подпольной борьбой, не утихавшей в течение трех столетий. Бесследно
исчезали не только революционеры, но и олигархи и члены рабочих каст.
Мужчины, женщины и даже дети вдруг пропадали, и дальнейшая их судьба
оставалась неразрешимой загадкой.
Шесть долгих месяцев я провела в одиночестве, но это не были месяцы
праздности. Наша организация развивалась, и дела было по горло. Эрнест и
другие узники, поддерживавшие между собой постоянную связь, руководили
работой. Надо было организовать устную пропаганду, работать над улучшением
и расширением сети тайной агентуры, создать ряд подпольных типографий,
наладить так называемую подпольную железную дорогу, иначе говоря —
установить связь между тысячами тайных убежищ и устроить новые там, где их
недоставало.
Словом, работы было уйма. По истечении полугода мое одиночество было
нарушено приездом двух товарищей. Это были молодые девушки,
самоотверженные и пламенные борцы за свободу: Лора Питерсен, исчезнувшая в
1922 году, и Кэйт Бирс, позднее вышедшая замуж за Дюбуа*, Последняя и
сейчас с нами; как и все мы, она призывает зарю того дня, который откроет
новую эру в жизни человечества.
_______________
* Дюбуа, старший библиотекарь центрального книгохранилища в
Ардисе, потомок этой достойной четы революционеров.
Обе девушки были страшно взволнованы. Чего только они не пережили в
пути: страх, смятение, близкую опасность — смерть коснулась их своим
крылом. Среди экипажа рыбачьего баркаса в заливе Сен-Пабло оказался шпик.
Агент олигархии, он втерся в наши ряды под маской революционера и во
многое был посвящен. Очевидно, он охотился за мной, — еще раньше доходили
слухи, что олигархи крайне озабочены моим бегством. К счастью, он, как
потом выяснилось, никому не успел сообщить о своих догадках. Он, видимо,
рассчитывал вот-вот открыть мое убежище и добраться до меня и со дня на
день откладывал свое донесение. Так оно и умерло вместе с ним. Когда обе
путницы высадились в устье Петалумы и пересели на лошадей, он под каким-то
предлогом отпросился на берег. Карлсону поведение матроса показалось
подозрительным. Проводив девушек на гору и проехав с ними часть пути, он
оставил им свою лошадь и вернулся обратно пешком. Каким-то образом ему
удалось изловить шпика, а что случилось вслед за этим, пусть лучше
расскажет он сам.
— Убрал я его, — сказал нам Карлсон со свойственной ему краткостью. —
Убрал... — Глаза Карлсона мрачно поблескивали, корявые, огрубевшие пальцы
сжимались и разжимались. — Он даже и не вскрикнул. Я спрятал его там. Как
стемнеет, поеду закопаю поглубже.
В то время я немало дивилась происшедшей во мне перемене. Вспоминая
безмятежные годы моей юности в замкнутом, тихом университетском мирке, я
сравнивала их со всей теперешней жизнью революционерки, бестрепетно
взирающей на смерть и насилие. Не верилось, чтобы и то и другое было
действительностью. Но где же сон и где явь? Быть может, жизнь
революционерки, скрывающейся в какой-то норе, — тяжелый кошмар, который
рассеется при свете дня? Или же я действительно революционерка, и мне
только пригрезились далекие годы, когда я мирно жила в городе Беркли и
самыми волнующими событиями моей жизни были танцы и вечера, публичные
лекции и споры за чайным столом? Впрочем, мне думается, так чувствовали
все, кто сплотился под красными знаменами всемирного братства людей.
Иногда я вспоминала тех, кого знала в былые годы. Как ни странно, они
время от времени возникали на моем горизонте, чтобы тут же исчезнуть без
следа. Например, епископ Морхауз. Мы тщетно разыскивали его, когда наша
организация окрепла. Его переводили из одного сумасшедшего дома в другой.
Стало известно о его временном пребывании в Стоктоне и Санта-Кларе, а
потом след его затерялся. Сведений о смерти тоже не было. Видимо, ему
удалось бежать. В то время я и представить себе не могла нашей будущей
страшной встречи в черные дни разгрома Чикагского восстания.
Джексона, который лишился руки на сьеррской фабрике, — человека, чья
судьба так круто изменила мою судьбу, я больше никогда не встречала. Но
сведения о нем мне удалось собрать. Джексон не примкнул к социалистам.
Озлобленный своими несчастьями и горькой обидой, он сделался анархистом.
Не последователем какой-либо теории, нет: в нем пробудился зверь,
обуреваемый ненавистью и жаждущий мести. И он достиг своего. Обманув
бдительность стражей, в глухую ночь, когда все уже спали, он взорвал
дворец Пертонуэйтов вместе со всеми его обитателями, включая и сторожей. В
следственной тюрьме он удавился.
Зато весьма утешительным образом сложилась судьба доктора Гаммерфилда
и доктора Боллингфорда. Оба продолжали верно служить своим хозяевам и
дождались щедрой награды. Каждому из них было отведено в качестве
резиденции по великолепному епископскому дворцу, где они продолжают жить и
поныне, в ладу с миром и собственной совестью. Оба ярые защитники
олигархии. Оба страдают ожирением. Эрнест сказал о них однажды: «Доктор
Гаммерфилд отлично приспособил свою метафизику и ныне именем божиим
благословляет на царство Железную пяту. Будучи поклонником красивости в
богослужении, он благополучно свел на нет то «газообразное позвоночное», о
котором говорил Геккель, и в этом его отличие от доктора Боллингфорда. У
того бог — один газ и ни намека на позвоночное».
Питер Донелли, мастер сьеррской фабрики, штрейкбрехер, знакомый мне
по делу Джексона, удивил нас всех. В 1918 году в Сан-Франциско мне
довелось присутствовать на собрании группы террористов, именовавших себя
«Красные из Фриско», самой грозной и беспощадной из всех. Члены этой
группы не входили в нашу организацию. Это были фанатики, безумцы. Такие
настроения были нам чужды, и мы их не поощряли. Но отношения у нас были
вполне добрососедские. В тот вечер меня привело к ним дело большой
важности. В доме, где мы собрались, я оказалась единственной женщиной
среди двух десятков мужчин, причем все они были в масках. Когда наши
переговоры закончились, один из присутствующих вызвался проводить меня к
выходу. В темной прихожей он неожиданно остановился, зажег спичку и,
поднеся ее к лицу, сбросил маску. Я увидела искаженное от волнения лицо
Питера Донелли. Спичка погасла.
— Я только хотел, чтобы вы меня узнали, — сказал он мне в темноте. —
Помните инспектора Даллеса?
Я сказала, что помню; передо мной встала лисья физиономия инспектора
сьеррской фабрики.
— С ним я свел счеты в первую очередь, — горделиво пояснил Донелли. —
Потом уже примкнул к «Красным из Фриско».
— Как же это вы решились? А ваша жена, дети?
— У меня никого не осталось. Нет, не думайте, — прибавил он
торопливо. — Это я не за них мщу. Они умерли дома, в постели. Всех унесла
болезнь, одного за другим. Вот и развязали мне руки. А мщу я за свою
искалеченную жизнь. Когда-то меня знали как штрейкбрехера Донелли. А
сегодня — сегодня я номер двадцать седьмой в группе «Красные из Фриско»!
Ну пойдемте, я выведу вас отсюда.
Вскоре мне пришлось узнать о нем больше. По-своему Донелли был прав,
говоря, что лишился всех своих детей. Однако сын его Тимоти был жив, и
отец знать его не хотел, с тех пор как тот поступил в наемные войска*
Железной пяты.
_______________
* Помимо рабочей касты, возникла и военная. Вместо национальной
гвардии, не оправдавшей себя при новом режиме, была создана
регулярная армия из солдат-профессионалов, руководимая самими
олигархами. Солдаты эти получили название «наемников». В добавление к
регулярной тайной полиции Железной пятой была создана тайная полиция
из наемников, она осуществляла связь между полицией и армией.
В группе «Красные из Фриско» было правило, что каждый ее член должен
совершить в год не меньше двенадцати террористических актов. Неудача
каралась смертью. Невыполнение установленного минимума обязывало
провинившегося к самоубийству. Совершение террористических актов не было
оставлено на волю случая. Время от времени эти маньяки собирались и
выносили массовые смертные приговоры особо ненавистным олигархам или их
прислужникам. Распределение казней между членами группы производилось по
жребию.
Причиной моего прихода к ним послужило следующее обстоятельство. Один
из наших товарищей, который под видом духовного лица много лет работал в
тайной полиции Железной пяты, был приговорен к смерти «Красными из
Фриско». Как раз в тот вечер разбиралось его дело. Сам он, разумеется, на
суде не присутствовал, и судьи не знали, что он наш товарищ. Мне было
поручено рассеять это недоразумение. Может показаться странным, что мы
узнали о планах этой группы, но все объяснялось очень просто. Один из
наших тайных агентов входил в это сообщество. Мы обязаны были знать, что
происходит не только среди наших врагов, но и среди друзей, и уж эту
группу безумцев нам, во всяком случае, нельзя было выпускать из виду.
Но вернемся к Питеру Донелли и его сыну. Бывший мастер исправно
служил своей группе, пока однажды в списке доставшихся ему приговоров не
прочел имя Тимоти Донелли. Тут в нем заговорили отцовские чувства. Чтобы
спасти сына, он предал своих единомышленников, — правда, не всех, однако
человек двенадцать было казнено, и группа оказалась фактически
разгромленной. Остальные вынесли предателю смертный приговор.
Тимоти Донелли ненамного пережил отца. «Красные из Фриско» поклялись
предать его смерти. Олигархия делала все для спасения своего агента. Его
перебрасывали с места на место. Трое террористов поплатились жизнью за
попытку до него добраться. Как я уже говорила, их организация состояла из
одних мужчин. С отчаяния они обратились к женщине. Это была не кто иная,
как Анна Ройлстон. Наш центр запретил ей всякое вмешательство в это дело,
но с Анной нелегко было сладить, — дисциплина у нее всегда хромала.
Необычайная одаренность и личное обаяние сделали ее популярной, и ей
многое прощали. Трудно было подвести ее под общий ранжир и мерить обычной
меркой.
Несмотря на категорическое запрещение руководства, она взялась за это
дело. Надо сказать, что Анна была пленительной женщиной, пользовавшейся
успехом у мужчин. Все наши молодые люди были в нее влюблены, и красота ее
привела к нам немало новых членов. Но Анна и думать не хотела о
замужестве. Она нежно любила детей, но считала, что это не для нее: она
посвятила себя целиком нашему делу, а дети и семья стали бы для нее
помехой.
Анне не стоило большого труда повергнуть к своим стопам Тимоти
Донелли. Совесть ее при этом оставалась спокойной. Как раз в это время
произошла пресловутая нэшивилльская резня: наемники во главе с Донелли
перебили восемьсот ткачей. Анне не пришлось самой сводить с ним счеты, она
только сдала его с рук на руки членам группы «Фриско»*. Это случилось в
прошлом году, и с тех пор Анну Ройлстон зовут у нас «Красной девой».
_______________
* После подавления Второго восстания группа «Красные из Фриско»
снова возродилась и просуществовала еще лет пятьдесят. Наконец одному
из агентов Железной пяты удалось проникнуть в эту организацию и
выведать все ее тайны, что и привело к окончательному ее уничтожению.
Это произошло в 2002 году хр. эры. Членов группы потом казнили по
одному через каждые три недели, а их мертвые тела выставляли в
рабочем гетто Сан-Франциско.
С полковником Ингрэмом и полковником Ван-Гилбертом, моими старыми
знакомыми, мне тоже пришлось еще свидеться.
Полковник Ингрэм достиг при олигархах высоких должностей и в конце
концов был назначен послом в Германию. Его одинаково презирали рабочие
обеих стран. Я встретилась с ним в Берлине, куда приезжала как доверенное
лицо Железной пяты по делам международного шпионажа. Полковник оказывал
мне всяческое содействие. Кстати, в этой двойной роли мне удалось сделать
для революции много полезного.
Полковник Ван-Гилберт получил прозвище «Цепной пес». Он сыграл видную
роль в создании нового кодекса законов после Чикагского восстания. Но еще
до этого ему был вынесен приговор за его судебную деятельность. Я была
среди тех, кто судил и приговорил его к смертной казни. Приговор привела в
исполнение все та же Анна Ройлстон.
И еще одна знакомая тень встает передо мной — Джозеф Герд,
адвокатишка Джексона. Меньше всего я могла предполагать, что еще раз
встречу этого человека. И какая же это была встреча! Спустя два года после
Чикагского восстания мы с Эрнестом заехали в Бентхарборское убежище*, на
берегу озера Мичиган, против Чикаго. Войдя, мы застали знакомую картину:
судили какого-то шпика. После вынесения смертного приговора его вели к
выходу, и мы встретились с ним у порога. Завидев меня, несчастный вырвался
из рук своих конвоиров, бросился к моим ногам, судорожно обхватил мои
колени и стал молить о пощаде. Когда он поднял вверх искаженное страхом
лицо, я узнала Джозефа Герда. Мне немало пришлось видеть в жизни тяжелого,
но задыхающиеся вопли этого жалкого существа потрясли меня, как ничто
другое. В нем говорила вся исступленная жажда жизни. Это была страшная,
душераздирающая сцена. Десятки рук оттаскивали его прочь, но он не
отпускал меня. Когда же его наконец подхватили и унесли, отбивающегося и
кричащего, я без чувств упала на пол. Тяжко взирать на гибель храбрецов,
но нет ужасней зрелища, нежели трус, молящий о пощаде.
_______________
* Бентхарборское убежище представляло собой подземелье, вход в
которое был искусно замаскирован колодцем. Оно хорошо сохранилось;
любознательный турист может и сегодня через сложный лабиринт
подземных коридоров проникнуть в общий зал, где, очевидно, и
произошла сцена, описанная Эвис Эвергард. В глубине — камеры для
заключенных и комната смерти, в которой происходили казни. Еще дальше
кладбище — высеченные в твердой породе извилистые галереи, где в
глубоких нишах, расположенных ярусами, лежат друг над другом останки
революционеров, упокоившихся много лет назад.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ОЛИГАРХА
Но воспоминания о старой жизни увлекли меня слишком далеко вперед, в
новую жизнь. Массовое освобождение наших узников из тюрьмы произошло
только в первой половине 1915 года. Сложнейшую операцию по устройству
одновременных побегов удалось провести сверх ожидания удачно, и этот
большой успех придал нам уверенности и силы для дальнейшей работы. За одну
только ночь на пространстве от Кубы до Калифорнии нам удалось освободить
из тюрем, крепостей и военных узилищ всех наших депутатов, а также свыше
трехсот других видных деятелей. У нас не было ни единого провала. Все
узники не только бежали, но и благополучно достигли назначенных им убежищ.
И только Артуру Симпсону не удалось увидеть свободу, он скончался в
Кабаньясской тюрьме после жестоких пыток.
Следующие полтора года были для нас с Эрнестом счастливейшей порой
нашей жизни. Все это время мы были неразлучны. Впоследствии, когда мы
вышли из нашего убежища, нам уже редко выпадало такое счастье. Я ждала в
ту ночь Эрнеста с таким же нетерпением, с каким сейчас жду завтрашнего
восстания. Мы бог весть как давно не видались, и мысли о возможной
задержке, об ошибке, грозящей какими-нибудь осложнениями, доводили меня до
безумия. Часы тянулись бесконечно. Я ждала одна. Биденбах и трое молодых
товарищей, укрывавшихся в убежище, ушли, вооруженные с головы до ног, в
горы встречать Эрнеста. В ту ночь убежища, наверно, пустовали по всей
стране.
Как только небо осветилось первым проблеском зари, раздался условный
сигнал. Я ответила. В темноте я чуть не бросилась на шею Биденбаху,
спустившемуся вниз первым. Но в следующее мгновение Эрнест уже сжимал меня
в своих объятиях. И тут я почувствовала, что только усилием воли могу
стать прежней Эвис Эвергард, воскресить ее улыбку, интонации, голос. Я уже
не могла оставаться сама собой без постоянного напряжения памяти и воли,
так прочно завладело мной новое существо, в которое мне удалось
перевоплотиться.
В уединении нашей маленькой комнатки, при свете керосиновой лампы я
хорошенько вгляделась в Эрнеста. Не считая бледности, он почти не
изменился. Это был он, мой возлюбленный муж, мой герой. Правда, черты его
стали резче и суровее, но это скорее даже шло ему, это придавало отпечаток
благородства и утонченности его лицу, дышавшему избытком энергии. В нем
чувствовалась новая сосредоточенность, хотя в глазах по-прежнему
поблескивали искорки смеха. Он потерял двадцать фунтов в весе, однако
чувствовал себя превосходно. Усиленные занятия гимнастикой укрепили его
мускулы, и они были как стальные. Он, пожалуй, казался даже здоровее, чем
до тюрьмы.
Прошло много часов, прежде чем Эрнест согласился лечь отдохнуть. Я
же, взволнованная и счастливая, и думать не могла о сне. Мне ведь не
пришлось бежать из тюрьмы и долгие часы скакать на коне.
Пока Эрнест спал, я переоделась и изменила прическу, готовясь снова
вернуться к той роли, которая стала моим вторым «я». Как только Биденбах и
наша молодежь проснулись, мы составили против Эрнеста маленький заговор.
Мы обо всем уговорились и сидели в кухне, служившей нам и столовой, когда
дверь отворилась и вошел мой муж. Биденбах, как было условлено, обратился
ко мне с каким-то вопросом, называя меня Мери, и я ответила ему, в то же
время поглядывая на Эрнеста с интересом, естественным для молодой особы,
впервые увидевшей перед собой такую знаменитость. Эрнест бегло взглянул на
меня и нетерпеливо огляделся. Я была представлена ему как Мери Холмс.
На стол был поставлен лишний прибор, и когда все расселись по местам,
один стул оказался свободен. Увидев, что мой муж недоволен и еле
сдерживает нетерпение, я готова была закричать от радости. Наконец Эрнест
не выдержал.
— Где моя жена? — спросил он напрямик.
— Спит еще, — отозвалась я.
Это была критическая минута, но я говорила измененным голосом, и
Эрнест меня не узнал. Завтрак продолжался. Я болтала без умолку, изображая
из себя экспансивную молодую особу, увлекающуюся знаменитостями и не
стесняющуюся навязывать им свое поклонение.
Наконец, как бы не в силах совладать со своими чувствами, я вскочила
с места, обняла Эрнеста и чмокнула его в губы. Надо было видеть при этом
моего мужа. Опасливо отодвинув меня на расстояние вытянутой руки, он
оглядывался по сторонам с видом величайшего недовольства и недоумения.
Наши мужчины не выдержали и покатились со смеху. Начались объяснения, но
Эрнест не сразу им поверил. Он долго всматривался и то узнавал, то
окончательно отказывался узнать меня. И только когда я стала прежней Эвис
Эвергард и принялась нашептывать ему на ухо ласковые прозвища, которые
знали на всем свете только я да он, Эрнест согласился признать меня своей
милой женушкой.
Забавно, что в этот день он все как-то меня дичился и наконец,
решившись обнять, признался с великим смущением, что чувствует себя чем-то
вроде двоеженца.
— Ты для меня теперь и Эвис и какая-то еще неведомая мне женщина, —
говорил он смеясь. — Выходит, что у меня не одна, а две жены, — можно
сказать, целый гарем. Что ж, тем лучше. Если придется удирать из штатов,
запишемся с тобой в турецкое подданство. Мы теперь для турок самая
подходящая компания*.
_______________
* В те времена в Турции было еще распространено многоженство.
Для меня началась пора безоблачного счастья. Правда, работа отнимала
целые дни, но это были дни, прожитые вместе с Эрнестом. Полтора года мы
безраздельно принадлежали друг другу, не зная к тому же тягостного
уединения, видя перед собой все новых и новых людей, рядовых
революционеров и знаменитых деятелей, наблюдая причудливую перекличку
голосов со всех участков фронта, слушая рассказы о еще более причудливых
событиях — из мира революции и подпольной войны. Немало было даровано нам
смеха и веселья. Мы были не сумрачными заговорщиками, отчужденными от
мира. Нам выпало на долю много работать и много страдать и, сменяя павших
в бою товарищей, неуклонно идти вперед, но и труд, и борьба, и жизнь в
непосредственной близости от смерти таили для нас немало светлых минут
беспечного смеха и любви. К нам приезжали художники, ученые, музыканты и
поэты. И в нашей балке мы наслаждались культурой, куда более утонченной и
высокой, чем та, которой кичились олигархи в своих пышных хоромах и
чудо-городах. Кстати, многие из приезжавших к нам участвовали в созидании
всего этого великолепия*.
_______________
* Это не преувеличение. Весь цвет интеллектуального и
артистического мира принадлежал к лагерю революции. За исключением
нескольких музыкантов и певцов да очень немногих олигархов все
выдающиеся таланты того времени, чьи имена дошли до нас, были
революционерами.
Мы не сидели взаперти. Часто по вечерам вся наша ватага отправлялась
в горы на уиксоновских скакунах. Знал бы их владелец, сколько
революционеров мчалось на спинах его лошадей! Мы даже отваживались
устраивать пикники в уединенных местах и, выехав до рассвета, возвращались
домой поздно вечером. К нашим услугам были уиксоновские сливки и масло*.
Эрнест не отказывал себе в удовольствии пострелять уиксоновских зайцев и
перепелов, а при случае не гнушался и молодым оленем.
_______________
* Масло и сливки изготовлялись кустарным способом из коровьего
молока. Химическая пищевая промышленность еще не была известна миру.
Мы чувствовали себя в полной безопасности. Как уже упоминалось,
только однажды к нам в убежище вторгся посторонний. Кстати, мой рассказ об
этом впервые прольет свет на таинственное исчезновение молодого Уиксона,
наделавшее в свое время столько шума. Теперь, когда его уже нет в живых,
запрет с этой тайны может быть снят.
В нашей балке было одно местечко, куда несколько часов в течение дня
падали солнечные лучи. Мы натаскали туда речного гравия и устроили нечто
вроде пляжика, где можно было полежать и погреться. Как-то я прикорнула
здесь с томиком Менденхолла* и незаметно задремала. Мне было так уютно и
спокойно на моем ложе, что даже пламенные строфы этого вдохновенного поэта
не могли развеять мою дремоту.
_______________
* В дошедшей до нас литературе и мемуарах того времени часто
встречаются ссылки на стихи Рудольфа Менденхолла. Товарищи называли
его «факелом». Несомненно, это был замечательный поэт. Но, кроме
отдельных изысканных, туманных строк, цитируемых другими авторами,
ничего из его произведений до нас не дошло. Казнен Железной пятой в
1928 году хр. эры.
Разбудил меня ком земли, упавший мне на ноги. Очнувшись, я услыхала,
что кто-то спускается вниз. Минута — и какой-то юноша, съехав с отвесной
кручи, очутился передо мной. Это был молодой Филипп Уиксон — тогда я,
конечно, этого не знала. Увидев меня, он не растерялся и только
присвистнул от удивления.
— Однако, — пробормотал он и, сняв шляпу, вежливо добавил: —
Простите, я не рассчитывал кого-нибудь здесь найти.
Я не так спокойно, как он, отнеслась к этой встрече. Мой опыт
конспиратора был еще невелик, и я легко терялась в трудных
обстоятельствах. Позднее, в присвоенной мне роли международной шпионки, я,
разумеется, не ударила бы в грязь лицом. Но тут я сразу вскочила и
выкрикнула условный сигнал, предупреждающий об опасности.
— Что это значит? — Уиксон посмотрел на меня испытующе. Видно было,
что, спускаясь, он и не подозревал о нашем существовании, и я свободно
вздохнула.
— А вы как полагаете? — спросила я в ответ. Находчивостью я, как
видите, не отличалась.
— Кто вас знает, — пробурчал он, покачивая головой. — Может, у вас
тут сообщники. Но придется вам ответить за это. Мне эта история
определенно не нравится. Вы забрались в чужие владения. Это поместье м
...Закладка в соц.сетях
