Жанр: Электронное издание
Jeleznaya_pyata
...оего
отца и...
В эту минуту голос Биденбаха, как всегда вежливый и спокойный,
негромко произнес за его спиной:
— Руки вверх, молодой человек!
Уиксон послушно поднял руки и повернулся к Биденбаху, который
направил на него в упор тяжелый маузер.
Уиксон был не робкого десятка.
— Ого! — сказал он. — Да вас тут шайка революционеров. Осиное гнездо,
как я погляжу. Ну, долго вы здесь не засидитесь, смею вас уверить.
— Как бы вам, молодой человек, не пришлось здесь засидеться, —
спокойно возразил Биденбах. — А пока прошу вас следовать за мной.
— Это куда же еще? — удивился Уиксон. — Что у вас тут, катакомбы? Мне
приходилось слышать о таких вещах...
— А вот пойдемте, увидите, — сказал Биденбах.
— Вы не имеете права... — вскипел пленник.
— С вашей точки зрения, — многозначительно возразил террорист. — А с
нашей — имеем. Придется вам привыкнуть к тому, что здесь на все смотрят
иначе, чем в мире насилия и жестокости, где вы жили до сих пор.
— Ну, это спорный вопрос, — пробормотал Уиксон.
— Вот мы и поспорим с вами, время у нас найдется.
Молодой человек рассмеялся и последовал за своим конвоиром в дом. Мы
оставили его под наблюдением в одной из маленьких комнат, а сами собрались
в кухне для совещания.
Биденбах со слезами на глазах заявил, что молодого Уиксона придется
убрать, и был очень рад, когда мы большинством голосов провалили это
жестокое предложение. С другой стороны, отпустить молодого олигарха на все
четыре стороны мы тоже не могли.
— Давайте оставим малого у себя и займемся его воспитанием, —
предложил Эрнест.
— В таком случае, с вашего разрешения, я хотел бы стать его
наставником в вопросах юриспруденции, — воскликнул Биденбах.
Так, смеясь, мы и приняли это решение. Филипп Уиксон должен был
остаться у нас для прохождения курса социологии и социалистической морали.
А между тем нас ждала другая, более неотложная задача: надо было
уничтожить следы неудачного путешествия молодого олигарха на дно балки —
одна стена была сильно изрыта обвалом. Эта работа досталась Биденбаху.
Обвязавшись веревкой, он целый день ровнял и выглаживал почву скребком.
Так же тщательно были уничтожены все следы, ведущие к нам по тропинке. И,
наконец, явился Карлсон и потребовал у нас башмаки Уиксона.
Молодой олигарх не пожелал разуваться и чуть было в драку не полез,
но при ближайшем знакомстве с железными пальцами Эрнеста — пальцами
кузнеца — сменил гнев на милость. Карлсон натер на ногах волдыри и содрал
себе кожу тесной обувью своего молодого хозяина, но зато поработал на
славу. Шагая в башмаках Уиксона от того места, где обрывались следы, он
свернул налево и, то обходя холмы, то поднимаясь на кручи и спускаясь в
лощины, прошел несколько миль, пока не скрыл следы в водах бурного ручья.
Здесь он снял башмаки и большую часть обратного пути проделал босиком.
Только неделю спустя мы вернули Уиксону его башмаки.
К вечеру в парке были спущены собаки-ищейки, и нам уже не пришлось
спать в эту ночь. На следующий день собаки то и дело рыскали по нашему
ущелью, но, сбитые с толку следами Карлсона, убегали влево, и лай их
постепенно удалялся и замирал высоко в горах. Все это время наши мужчины
стояли наготове в полном вооружении, с револьверами и винтовками; нечего и
говорить, что мобилизованы были все адские машины, изготовленные
Биденбахом. Можно себе представить, как изумился бы спасательный отряд,
если бы он все-таки попал в нашу пещеру.
Я рассказала здесь о подлинных обстоятельствах исчезновения Филиппа
Уиксона, некогда принадлежавшего к классу олигархов, впоследствии верного
сына революции, потому что мы в конце концов перевоспитали его. Это был
юноша с восприимчивым, гибким умом и неиспорченной душой. Несколько
месяцев спустя, сев на лошадей из конюшни его отца, мы вместе с ним
перевалили через Соному и спустились к устью Петалумы, где нас принял на
борт небольшой рыбачий баркас. С величайшими предосторожностями переезжая
с одной стоянки на другую, мы перебрались в Кармел, в тамошнее убежище.
Здесь Уиксон прожил с нами еще восемь месяцев, а потом и сам не
захотел с нами расстаться. На это у него были две причины. Во-первых, он,
как и следовало ожидать, влюбился в Анну Ройлстон; во-вторых, стал
социалистом. И только окончательно удостоверясь в безнадежности своей
любви, он исполнил наше желание и вернулся в отчий дом.
Продолжая считаться для внешнего мира олигархом, Филипп Уиксон на
самом деле был одним из ценнейших наших агентов во вражеском лагере.
Недаром олигархи так часто становились в тупик перед неожиданным крушением
своих замыслов и планов. Если бы они знали, как велико число наших
сторонников в их рядах, им не пришлось бы удивляться. Всю свою жизнь
Филипп Уиксон был свято верен великому делу революции. Эта преданность
стоила ему жизни. В 1927 году, во время ужаснейшей бури, он отправился на
собрание социалистических руководителей, простудился и заболел воспалением
легких, которое и свело его в могилу*.
_______________
* Эпизод с молодым Уиксоном не был по тем временам чем-то из
ряда вон выходящим. Немало молодых олигархов, исходя из чисто
моральных побуждений или под влиянием революционных идей, посвятили
свою жизнь борьбе за правое дело. Так и сыны русского дворянства
сыграли заметную роль в революционном движении своей страны на более
раннем этапе.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
РЕВУЩИЙ ЗВЕРЬ ИЗ БЕЗДНЫ
За время долгого пребывания в убежище мы не отрывались от внешнего
мира и достаточно ясно представляли себе всю мощь режима, с которым
находились в состоянии войны. Кончился период ломки и перехода на новые
рельсы, и теперь, оформившись и окрепнув, новые учреждения Железной пяты
приобрели все признаки устойчивости и постоянства. Олигархии удалось
создать всеобъемлющий, разветвленный государственный аппарат, и машина эта
исправно работала, несмотря на все наши попытки затормозить, нарушить ее
ход.
Для многих наших товарищей это было полнейшей неожиданностью. Они не
представляли себе такой возможности. И тем не менее жизнь в стране шла
своим чередом. Люди продолжали трудиться на полях и в недрах земли. Но
теперь они были рабами. Ведущие отрасли промышленности процветали.
Рабочие, члены привилегированной касты, жили припеваючи, усердно
трудились. Впервые после неурядиц промышленной войны они вкусили мир.
Кончился вечный страх перед безработицей, кончились стачки, локауты,
гонения на профсоюзы. Они жили в удобных домах, в специально для них
построенных уютных поселках, которые казались им сущим раем по сравнению с
трущобами и грязными гетто, где они раньше ютились. Теперь они лучше
питались, меньше работали, чаще отдыхали, в их обиходе появились новые
интересы и развлечения. О своих братьях и сестрах, гонимых париях,
злосчастных обитателях бездны, они и думать забыли. В человеческом
обществе начиналась новая эра — эра эгоизма. И все же это было верно лишь
до известной степени. Рабочие касты были густо прослоены нашими
сторонниками, людьми, для которых шкурнические интересы не заслоняли
идеалов свободы и братства.
Другим важным учреждением, принявшим устойчивую форму и работавшим
без заминки, была армия наемников. Она возникла из старой регулярной армии
и насчитывала миллион солдат, помимо колониальных войск. Наемники были
особым сословием. Они жили в специально отведенных им городах, которыми
сами управляли, и пользовались множеством других привилегий. Немалая доля
чудовищных прибылей Железной пяты уходила на их содержание. Утрачивая
постепенно всякую связь с народом, они вырабатывали свое классовое
самосознание, свою классовую мораль. Но и среди них было множество наших
приверженцев*.
_______________
* К концу существования Железной пяты наемники стали влиятельной
силой. В борьбе между рабочими кастами и олигархией, в непрестанной
смене интриг и заговоров они играли роль третьей стороны, бросая свой
меч то на ту, то на эту чашу весов.
Надо сказать, что и олигархи прошли некий путь развития, столь же
примечательный, сколь и неожиданный. Они создали у себя жесткую классовую
дисциплину. У всех у них были общественные обязанности, которые строго
выполнялись. Вывелась порода богатых бездельников. Каждый олигарх по мере
своих сил содействовал укреплению объединенной мощи олигархии. Они
занимали командные посты в армии и промышленности, овладевали техническими
знаниями и становились дельными, а подчас и выдающимися инженерами. Они
заполняли многочисленные государственные должности, служили в колониях,
десятками тысяч работали в тайной полиции. Их в обязательном порядке
обучали богословию, естествознанию и другим наукам, прививали им вкус к
литературе и искусствам. И во всех этих областях они выполняли важнейшую
для себя задачу — внушать всей нации идеи, способствующие увековечению
олигархии.
Их учили, а впоследствии и сами они учили, что правда и добро на их
стороне. С детства им прививали аристократические представления о своей
классовой исключительности, они всасывали их с молоком матери. Олигархи
смотрели на себя как на укротителей зверей, как на пастырей человеческого
стада. Подземные толчки народного возмущения сотрясали почву под их
ногами. Призрак насильственной смерти гнался за ними по пятам. Бомбы, ножи
и пули были для них клыками и когтями ревущего зверя из бездны, которого
необходимо укротить для спасения человечества. Они и полагали себя
спасителями человечества, самоотверженно ведущими его к высокой цели.
Они считали себя как класс единственными носителями цивилизации. Они
верили, что стоит им ослабить узду, как их поглотит разверстая слюнявая
пасть первобытного зверя, а вместе с ними погибнет вся красота, и радость,
и благо жизни. Без них водворится анархия и человек вернется в первобытную
ночь, из которой он с таким трудом выбрался. С детских лет их пугали этой
картиной грядущей анархии, и, одержимые страхом, они и сами пугали ею
своих детей: вот зверь, которому должно наступить на загривок, и высшая
миссия аристократии в том, чтобы держать его под пятой. Только они, по их
представлениям, ценой неустанных трудов и жертв способны были защитить род
людской от всепожирающего зверя; и они верили этому, верили непоколебимо.
О присущей классу олигархов уверенности в своей правоте надо очень и
очень помнить. В этом-то и сила Железной пяты, чего некоторые наши
товарищи не пожелали или не сумели увидеть. Многие усматривали силу
Железной пяты в ее системе подкупа и наказаний. Но это ошибка. Небо и ад
могут быть решающими стимулами в религиозном рвении фанатиков; для
огромного же большинства верующих небо и ад — лишь производные их
представлений о добре и зле. Любовь к добру, стремление к добру, неприятие
лжи и зла — короче говоря, служение добру и правде всеми делами и
помыслами — вот движущий стимул всякой религии. Нечто подобное видим мы и
на примере олигархии. Тюрьмы, изгнание и поношение, почести, дворцы и
чудо-города — в их системе лишь производное. Основная сила олигархов —
уверенность в своей правоте. Разумеется, существуют исключения; ясно
также, что власть Железной пяты основана на угнетении и лжи. Все это так.
Но для нас важно то, что ныне сила Железной пяты заключается в
самодовольном утверждении собственной правоты*.
_______________
* Из эклектической мешанины, характеризующей капиталистическую
мораль, возникла новая этика олигархов, последовательная и четкая,
суровая и непреклонная, в высшей степени нелепая и вздорная и в то же
время представляющая собой необычайно действенное орудие, каким не
располагал еще ни один из классов-тиранов. Олигархи твердо верили в
силу своей этики, хотя она противоречила всем законам эволюции и
биологии, и эта вера позволила им на три века задержать могучее
движение человеческого прогресса. Для метафизика это — парадоксальное
и непонятное обстоятельство; материалиста же оно заставляет над
многим призадуматься и кое-что пересмотреть в своих взглядах.
Но разве революция за последние страшные двадцать лет не черпала силы
единственно лишь в сознании своей правоты? Чем иначе объясните вы наш
нескончаемый мартиролог! Разве не этой верой проникнут подвиг Рудольфа
Менденхолла, погибшего за революцию и посвятившего ей свою лебединую
песнь? Разве не она побудила Гулберта предпочесть предательству смерть под
пыткой? Не она ли заставила Анну Ройлстон отказаться от радостей
материнства? Не она ли подвигла Джона Карлсона на его верное, бескорыстное
служение скромным сторожем при глен-алленском убежище? Да и к кому бы вы
ни обратились из тех, кто предан революции, будь то юноша или старик,
женщина или мужчина, мудрец или невежда, вождь или скромный рядовой, — все
они воодушевлены одной только силой — возвышенным, неугасимым стремлением
к истине и добру.
Однако я отклонилась от своего рассказа. Мы с Эрнестом еще до выхода
из подполья понимали, в чем заключается сила Железной пяты. С одной
стороны, рабочие касты, наемники, полчища тайных агентов, полиция всех
видов и оттенков — все это преданно служило Железной пяте; об утерянной
свободе они не горевали, и жилось им в общем лучше, чем раньше. С другой
стороны, огромнейшие массы населения — обитатели бездны — все больше
погружались в скотскую апатию смирения и безнадежности. Когда среди них
появлялись сильные натуры, выделявшиеся из общей массы, олигархи
переманивали их и включали в ряды привилегированных рабочих или наемников.
Так заранее приглушался всякий протест, и пролетариат терял тех, кто мог
стать его вождями.
Положение обитателей бездны было крайне тяжелым. Обязательное
школьное обучение на них не распространялось. Они жили, как скот, в
обширных грязных рабочих гетто, обреченные на нищету и вырождение. Все их
старинные привилегии были у них отняты. Труд стал для них рабской
повинностью. Они лишены были права выбирать себе работу, свободно
передвигаться по стране, хранить или носить оружие. Если фермеры
превратились в невольников, прикрепленных к земле, то рабочие
прикреплялись к машинам, к производству. Когда в наемной силе появлялась
особая надобность, как это бывает при строительстве шоссейных дорог и
авиационных линий, каналов, туннелей, метро и военных укреплений, в
рабочих гетто производили насильственный набор, и десятки тысяч
пролетариев — хочешь не хочешь — следовали к месту назначения. Вот и
сейчас целые армии согнаны на строительство Ардиса. Их разместили в общих
бараках, где семейная жизнь невозможна, где быстро отмирает всякое
представление о приличии и царят скотские нравы. Поистине, в рабочих гетто
притаился ревущий зверь из бездны — зверь, которого олигархи так
страшатся. Но они сами его создали, сами разбудили и поддерживают в нем
инстинкты тигра и обезьяны.
Ныне объявлено, что предстоит новый набор для строительства Эсгарда —
чудо-города, который должен намного превзойти Ардис, когда последний будет
окончательно завершен*. Мы, революционеры, намерены продолжать это
строительство, но оно будет выполняться не руками угрюмых, измученных
рабов. Стены, башни и колонны прекрасного города вознесутся ввысь под
звуки радостных песен, и его блеск и красота будут напоминать не о стонах
и проклятиях, а о музыке и веселии.
_______________
* Строительство Ардиса было завершено в 1942 году, строительство
Эсгарда — только в 1984 году хр. эры. Всего Эсгард строился пятьдесят
два года. В работе принимала участие постоянная полумиллионная армия
рабов. Временами число их превышало миллион, не считая сотен тысяч
рабочих из привилегированных каст и множества архитекторов и
художников.
Эрнест рвался в широкий мир, чтобы принять участие в подготовке
нашего злополучного Первого восстания, которое было впоследствии
разгромлено в Чикаго. Приготовления к нему шли полным ходом. Однако
Эрнесту пришлось вооружиться терпением, и пока Хедли, специально для этой
цели привезенный из штата Иллинойс, производил над ним свои манипуляции,
долженствовавшие превратить его в другого человека*, Эрнест на тот случай,
если восстание закончится неудачей, вынашивал грандиозные планы пропаганды
революционных идей среди сознательных рабочих, а также планы
распространения среди обитателей бездны хотя бы начатков образования.
_______________
* Среди революционеров было немало талантливейших хирургов,
совершавших в своей области чудеса. По свидетельству Эвис Эвергард,
им ничего не стоило превратить пациента в другого человека. Такие
косметические операции, как удаление рубцов, родимых пятен или
бородавок, было для них самым простым делом. Все эти операции они
производили необычайно искусно, не оставляя ни малейших следов своей
работы. Излюбленным объектом для этого рода хирургии был нос. Никаких
трудностей не представляла также пересадка кожи или волосяного
покрова. Поразительного эффекта достигали они в изменении выражения
лица. Глаза, брови, рот, уши переделывались до неузнаваемости.
Посредством искуснейших манипуляций в области гортани и горла, а
также в полости носа и рта совершенно менялся голос человека, его
артикуляция и произношение. Необычайные времена порождают необычайные
ухищрения, и хирурги эпохи революции прекрасно справлялись с выпавшей
им задачей. Среди прочих своих достижений они умели менять
человеческий рост — либо увеличивая его на четыре-пять дюймов, либо
укорачивая дюйма на два. Это искусство для нас утеряно, да мы в нем и
не нуждаемся.
Только в январе 1917 года удалось нам оставить убежище. Друзья
заранее обеспечили мне и Эрнесту возможность легального существования. Мы
были зачислены на службу к Железной пяте в качестве тайных агентов. Я
считалась сестрой Эрнеста. Товарищи, занимавшие влиятельные посты среди
олигархов, достали нам необходимые бумаги. С помощью властей предержащих
сделать это было нетрудно, ибо в зыбком, двойственном мире разведки
человек становился неуловимой тенью. Тайные агенты появлялись и исчезали,
подобно призракам: они выполняли свои обязанности, повиновались
распоряжениям, выслеживали, выпытывали и отчитывались перед начальством,
хотя никогда, быть может, в глаза его не видели, и сотрудничали с другими
агентами, которых видели, быть может, первый и последний раз.
ЧИКАГСКОЕ ВОССТАНИЕ
Работа провокаторов была связана с разъездами. Кроме того, по своему
характеру она требовала постоянного общения с революционерами и рабочими.
Это позволяло нам находиться одновременно в двух лагерях и, числясь
агентами Железной пяты, отдавать все силы служению революции. Так было не
только с нами. Чуть ли не повсюду в тайной полиции Железной пяты сидели
наши люди, и никакими перетрясками и перестройками нельзя было
окончательно от нас избавиться.
Первое восстание, назначенное на весну 1918 года, было задумано
Эрнестом чрезвычайно широко. Осенью 1917 года подготовка была в самом
разгаре. Многое еще оставалось сделать, и начать восстание до срока —
значило бы обречь его на неудачу. Наши планы, естественно, отличались
большой сложностью, и всякая поспешность могла оказаться для нас роковой.
Это понимали и олигархи, и сообразно с этим они и действовали.
Мы рассчитывали первым ударом поразить нервные центры противника.
После всеобщей забастовки Железная пята не доверяла телеграфу, и по всей
стране были возведены станции беспроволочного телеграфа, порученные охране
наемников. Мы со своей стороны парировали этот ход. По данному сигналу
самые надежные товарищи в городах, поселках и казармах, а также в
многочисленных убежищах должны были начать революционные действия
повсеместным взрывом станций беспроволочного телеграфа. Этим мы надеялись
сковать Железную пяту, обречь ее на вынужденное бездействие.
В это же время другие группы должны были приступить к взрыву туннелей
и мостов и разбору рельсовых путей, чтобы привести в расстройство всю
железнодорожную сеть. По тому же сигналу должны были начаться аресты
офицеров наемных войск и полиции, а также видных деятелей олигархии и их
прислужников. Этим мы рассчитывали обезглавить противника в боях, которые
должны были разгореться по всей стране.
Многое должно было произойти по тому же сигналу. Канадские и
мексиканские патриоты, чьи силы, кстати сказать, недооценивались Железной
пятой, должны были то же самое проделать у себя. Предполагалось, что часть
товарищей (женщины по преимуществу, у мужчин найдутся другие задачи)
займется расклейкой прокламаций, заготовленных в подпольных типографиях.
Наши агенты, занимающие высокие посты в аппарате Железной пяты, посеют
анархию и беспорядок в своих ведомствах. Засланные в ряды наемной армии
тысячи социалистов взорвут склады боеприпасов и дезорганизуют военную
машину. Беспорядок и анархия перебросятся и на города наемников и рабочих
каст.
Словом, олигархию ждал внезапный и ошеломляющий удар. Предполагалось,
что он окажет такое действие, от которого она уже не опомнится.
Разумеется, предстояли бедствия и лишения; мы знали, что будет пролито
много крови. Но может ли это остановить революционеров! В своих планах мы
отводили место и стихийному восстанию обитателей бездны: пусть гнев их
обрушится на города и дворцы олигархов. Не беда, если это приведет к
человеческим жертвам и уничтожению ценного имущества! Пусть ярится зверь
из бездны, и пусть свирепствуют полицейские и наемники. Зверь из бездны
все равно будет яриться, полицейские и наемники все равно будут
свирепствовать. И те и другие опасны для революции, лучше им обратиться
друг против друга. А мы тем временем займемся своим делом — захватом и
освоением государственной машины.
Таков был план, тайно разработанный во всех деталях и по мере
приближения срока сообщаемый все большему числу участников. Мы понимали,
насколько расширение круга посвященных для нас опасно. На самом деле
опасность угрожала нам с другой стороны. Через свою сеть подосланных
шпионов Железная пята узнала о готовящемся восстании, и нам решили
преподать еще один кровавый урок. Местом расправы был избран Чикаго, и
урок мы получили основательный.
Из американских городов Чикаго* наиболее созрел для революции. Если
его и раньше именовали «городом на крови», то теперь ему вновь предстояло
заслужить это название. В жителях Чикаго сильна революционная закваска.
Здесь было подавлено столько забастовок, что пролетариат не мог этого ни
забыть, ни простить. Даже рабочие касты Чикаго еще не растеряли
революционных традиций. Слишком много было пролито крови и разнесено
черепов во время последних забастовок. Как ни изменились к лучшему условия
их жизни, ненависть к господствующему классу все еще тлела в их сердцах.
Духом возмущения были охвачены даже наемники. Три полка в полном составе
ждали только сигнала, чтобы перейти на нашу сторону.
_______________
* Чикаго был промышленной преисподней XIX века. Сохранился
забавный анекдот, связанный с именем некоего Джона Бернса, видного
рабочего лидера, одно время входившего в английское правительство. Во
время его пребывания в Штатах какой-то репортер спросил, как ему
понравился Чикаго. «Чикаго — это ад в миниатюре», — отвечал гость.
Прошло некоторое время, и приезжий собрался домой в Англию. Когда он
садился на пароход, другой репортер спросил, не изменил ли он свое
мнение о Чикаго. «Да, я изменил его, — последовал ответ. — Теперь я
склонен думать, что ад — это Чикаго в миниатюре».
Чикаго всегда был горнилом революции, полем битвы между трудом и
капиталом. Это был город уличных боев, где насильственная смерть была
частой гостьей, где классово сознательным организациям капиталистов
противостояли классово сознательные организации рабочих, где даже школьные
учителя были давно объединены в профсоюзы и наравне с малярами и
каменщиками входили в Американскую федерацию труда. И вот Чикаго стал
ареной преждевременно разразившегося восстания.
Беспорядки были спровоцированы Железной пятой. Тут действовал хитрый
расчет. С некоторых пор олигархи стали вести себя с населением вызывающе,
не делая исключения даже для привилегированных рабочих каст. Обещания и
соглашения открыто нарушались, за ничтожные провинности налагались суровые
взыскания. Все усилия были направлены на то, чтобы раздразнить зверя из
бездны, вывести его из обычного состояния апатии. Железной пяте явно не
терпелось услышать его рев. А о мерах для охраны города почему-то
забывали, — в этом отношении Железная пята стала вдруг проявлять
несвойственное ей легкомыслие. Среди наемников заметно упала дисциплина, и
много полков было выведено из Чикаго и отправлено на новые квартиры во все
концы страны.
Вся эта программа была выполнена за короткий срок — всего несколько
недель. До нас, революционеров, доходили кое-какие слухи, ничего толком не
объяснявшие. Мы видели в чикагских неурядицах скорее проявление с
...Закладка в соц.сетях
