Жанр: Электронное издание
Jeleznaya_pyata
...как в подъезде кто-то ожесточенно дергал меня за
волосы. Плечи и грудь ломило, жгло от ссадин и кровоподтеков.
Окончательно придя в себя, я оглянулась на поддерживавшего меня
человека, — это он вытащил меня из свалки и спас мне жизнь. Мой спутник
заметил, что я смотрю на него.
— Все в порядке! — крикнул он хриплым голосом. — Я сразу увидел вас в
толпе.
Я все еще не узнавала его, но ничего не ответила. Мысли мои были
заняты другим: я задела ногами что-то мягкое, копошившееся на земле.
Задние ряды напирали, и я не могла остановиться взглянуть, но понимала,
что это женщина, упавшая и смятая толпой, и что тысячи ног сейчас втопчут
ее в землю.
— Все в порядке! — продолжал мой спутник. — Не узнаете? Я Гартуэйт.
Он оброс бородой, исхудал и был неимоверно грязен, но я все же
признала в нем славного юношу, который три года назад жил у нас в
Глен-Эллене. Он сделал мне знак, говоривший, что он так же, как и я,
работает в тайной полиции Железной пяты.
— Я вас вытащу из этой каши, как только представится возможность, —
заверил он меня. — Но, ради бога, будьте осторожны. Главное — не
оступиться и не упасть.
Все в этот день происходило с какой-то пугающей внезапностью, — так и
сейчас, с внезапностью, от которой у меня похолодело сердце, толпа
остановилась. Я налетела на грузную женщину, шедшую впереди (распоротое
пальто куда-то успело скрыться), задние налетели на меня. Началось
столпотворение — крики, проклятия, предсмертные вопли, заглушаемые дробной
стукотней пулеметов и отчетливым ра-та-та-та винтовок. Я долго ничего не
понимала. Рядом со мной мешком валились на землю люди. Грузная женщина
впереди вдруг согнулась пополам и присела, обхватив руками живот. У моих
ног бился в предсмертных судорогах какой-то мужчина.
Тут я поняла, что мы очутились в первых рядах толпы. Куда делась вся
головная часть колонны, растянувшаяся на полмили, я так никогда и не
узнала. Была ли она сметена каким-то чудовищным орудием войны, или же ее
рассеяли и перебили постепенно? А может, ей удалось спастись? Трудно
сказать, но только наша часть колонны оказалась впереди, под смертоносным
ураганом визжащего свинца.
Как только смерть разделила толпу, Гартуэйт, все еще не выпуская моей
руки, ринулся вместе с десятком других бегущих в подъезд какого-то здания.
И тотчас же нас настигла и притиснула к дверям груда задыхающихся, лезущих
друг на друга тел. Долгое время мы не могли сдвинуться с места.
— Ну и удружил же я вам! — горевал Гартуэйт. — Опять затащил в
западню. На улице нам бы наверняка не поздоровилось, но и здесь не лучше.
Единственное, что остается, это кричать: «Vive la Revolution!»*.
_______________
* «Да здравствует революция!» (фр.) — Прим. ред.
И вот началось то, чего он опасался. Наемники расправлялись с
бунтовщиками, без жалости пристреливая и прикалывая всех подряд. Мы только
что задыхались в давке, а теперь натиск толпы значительно уменьшился, —
мертвые и умирающие валились на землю, освобождая место для живых.
Гартуэйт, пригнувшись к моему уху, кричал что-то изо всех сил, но голос
его тонул в окружающем шуме, и я ничего не могла разобрать. Тогда он
схватил меня за плечи и заставил лечь на землю, потом подтащил тело
умирающей женщины и, навалив его на меня, сам с трудом примостился рядом,
отчасти прикрывая меня сверху. Едва мы легли, как над нами начала расти
гора тел, а поверх этой горы, стеная и судорожно хватаясь за трупы,
ползали те, в ком еще не угасла жизнь. Но вскоре и они замерли, и
наступило нечто вроде тишины, прерываемой стонами, криками и хрипением
умирающих.
Если бы не Гартуэйт, меня бы наверняка раздавили. Я до сих пор не
понимаю, что дало мне силы выдержать это испытание и остаться жить. Помню,
я изнемогала от боли, задыхаясь под грудой тел, но находила в себе одно
только чувство — любопытство. Что будет дальше? Какая кончина меня ждет? В
чикагской резне я получила свое революционное крещение. До сих пор смерть
была для меня чем-то туманным, далеким. С этих же пор я смотрю на смерть,
как на простое, обыденное явление. Ведь это так легко может случиться с
каждым!
Наемники все еще не оставляли нас в покое. Сгрудившись в нашем
подъезде, они принялись расшвыривать тела убитых в поисках тех, кто был
еще жив, или, как и мы, притворился мертвым. Помню, какой-то мужчина
униженно просил пощады, и его рабьи мольбы до тех пор не умолкали, пока их
не оборвал выстрел. Помню женщину, которая бросилась на солдат с поднятым
револьвером. Пока ее схватили, она успела выпустить шесть зарядов, — не
знаю, с каким успехом. Лишь звуки рассказывали нам о совершавшихся рядом
трагедиях. Поминутно возникало какое-то движение, возня, и каждый раз это
кончалось выстрелами. А в перерывах слышались разговоры и ругань солдат,
они разбирали груды тел под нетерпеливыми окриками офицеров, приказывавших
им торопиться.
Наконец они добрались до нас. Я почувствовала, как постепенно
уменьшается давившая меня тяжесть. Гартуэйт сразу же начал выкрикивать
пароль. Сначала его не слышали. Тогда он закричал громче.
— Кричит кто-то, — сказал один из солдат.
И тотчас же отозвался офицер:
— Эй, вы там, полегче!
О, первый спасительный глоток воздуха, когда мы оказались на ногах!
Все переговоры вел Гартуэйт, но и меня подвергли краткому допросу для
выяснения моей личности.
— Верно! Это наши агенты, — решил наконец допрашивавший нас офицер.
Это был безбородый юнец, очевидно, сынок какого-то видного олигарха.
— Собачья должность! — ворчал Гартуэйт. — Я не я буду, если не
попрошусь в армию. Вам, ребята, можно позавидовать.
— Вы заслужили перевода в армию, — благосклонно ответил молодой
офицер. — Постараюсь вам помочь, у меня есть кое-какие связи. Я охотно
засвидетельствую, что вам пришлось пережить.
Он записал имя и номер Гартуэйта и обратился ко мне:
— А вы?
— О, я выхожу замуж и скоро развяжусь со всем этим, — небрежно
объявила я.
Пока мы разговаривали, солдаты добивали раненых. Сейчас все это
кажется сном, но тогда я уже ничему не удивлялась. Гартуэйт и молодой
офицер оживленно болтали, сравнивая методы современной войны с тактикой
уличных сражений и дуэлями небоскребов, которые происходили сегодня по
всему городу. Я прислушивалась к их разговору, поправляя волосы и кое-как
скалывая прорехи на платье. И все время вокруг добивали раненых. Иногда
гром револьверных выстрелов заглушал вопросы и ответы, и собеседникам
приходилось повторять сказанное.
Я провела три дня в восставшем Чикаго и, чтобы дать представление о
масштабах расправы и ее жестокости, могу только сказать, что все эти три
дня я не видела ничего, кроме беспощадного уничтожения обитателей бездны
да еще дуэлей небоскребов. Мне не пришлось быть свидетелем геройских
подвигов наших товарищей, я видела только действие их бомб и мин, видела
зарево зажженных ими пожарищ — вот и все. Но одно славное их дело частично
протекало у меня на глазах — это предпринятая ими воздушная атака на
военную крепость противника.
Был второй день восстания. Все три полка, перешедшие на сторону
революции, были уничтожены до единого человека. Крепость занял новый
гарнизон. Дул благоприятный ветер, и вот с крыши одного из небоскребов в
центральной части города поднялись наши аэростаты.
После отъезда из Глен-Эллена Биденбах изобрел взрывчатое вещество
необычайной силы, названное им «экспедитом». Этим-то экспедитом и были
вооружены наши аэростаты. Это были воздушные шары, наполненные горячим
воздухом, — неуклюжая самодельщина; но свою задачу они выполнили. Мне
довелось наблюдать это зрелище с крыши одного небоскреба. Первый аэростат
отнесло в сторону, и он скрылся за чертой города. Впоследствии мы узнали
его судьбу. На нем находились Бертон и О'Салливен. При спуске они
оказались над железнодорожным полотном, по которому мчался воинский
эшелон, направляясь в Чикаго. Наши аэронавты сбросили весь свой запас
взрывчатки на паровоз. Причиненные взрывом разрушения надолго вывели
дорогу из строя. По счастью, освободившись от груза, аэростат взмыл вверх,
и оба героя опустились на землю милях в шести от места катастрофы.
Второй аэростат постигла неудача. Он летел слишком низко, и пули
изрешетили его прежде, чем он успел добраться до крепости. На его борту
были Хартфорд и Гиннес. Оба они погибли при страшном взрыве, разворотившем
все поле, на которое рухнул аэростат.
Биденбах был в отчаянии, как нам потом рассказывали, и на третьем
аэростате поднялся он один. Шар и на этот раз летел низко, но, по счастью,
ни одна пуля не причинила ему серьезного повреждения. Я и сейчас вижу, как
видела тогда с высоты небоскреба, неуклюжий раздутый мешок и под ним еле
заметную точечку — прицепившегося в корзинке человека. Мне так и не
удалось разглядеть крепость среди множества других зданий, но товарищи,
бывшие со мной на крыше, говорили, что шар находится как раз над ней. Я не
видела также, как смертоносный груз полетел вниз, как только перерезан был
прикреплявший его канат. Но зато я увидела, как аэростат сильно тряхнуло в
воздухе, после чего он стремительно взмыл кверху. Почти тотчас же огромный
черный столб дыма поднялся в небо, застилая горизонт, а следом раздался
оглушительный взрыв. Милый, душевный Биденбах один разрушил мощную
крепость! Два последних аэростата поднялись вместе. На одном
преждевременно взорвался экспедит, и его разнесло в клочья, другой от
сотрясения воздуха лопнул и упал на уцелевшие строения крепости. Это была
неожиданная удача, хоть она и стоила жизни двум товарищам.
Что касается обитателей бездны, которых мне пришлось наблюдать
вблизи, то они свирепствовали и сметали все на своем пути и сами
подвергались повальному истреблению, — но только в деловых кварталах
города. К западной окраине, где стояли дворцы олигархов, их и не
подпустили. Олигархи сумели защитить себя там, где это было им нужно.
Отдав на разгром центр города, они позаботились о том, чтобы ни один волос
не упал с их собственной головы или с головы их жен и детей. Мне
рассказывали потом, что в дни побоища их дети беззаботно играли в парках:
подражая старшим, усмиряли пролетариат.
На долю наемников выпала нелегкая задача: им приходилось наряду с
подавлением восставших толп отражать удары социалистов. Чикаго остался
верен своим традициям, и хотя здесь с лица земли было стерто целое
поколение революционеров, они погибли, унося с собой целое поколение своих
врагов. Железная пята, разумеется, не допустила опубликования цифры своих
потерь, но, даже по самому скромному подсчету, число убитых наемников
достигло ста тридцати тысяч. Но наших товарищей в Чикаго постигла
трагическая неудача. Они рассчитывали бороться вместе со всей страной, а
оказались предоставлены сами себе, олигархи могли при желании обрушить на
них всю свою военную мощь. И действительно, день за днем и час за часом в
Чикаго прибывали бесконечные поезда, доставляя все новые сотни тысяч
солдат.
Ибо конца не видно было бушующим толпам! Устав от избиений, наемники
предприняли обширную операцию, целью которой было загнать людей,
переполнявших улицы, в озеро Мичиган. Мы с Гартуэйтом как раз и
присутствовали при самом начале этой грандиозной облавы, когда
повстречались с молодым офицером. Однако самоотверженными стараниями наших
товарищей эти планы были сорваны. Вместо многих сотен тысяч наемникам
удалось потопить в озере не более сорока тысяч чикагцев. Каждый раз, как
солдатам удавалось загнать большое скопище людей на улицы в районе
набережной, революционеры устраивали диверсию, отвлекавшую внимание
карателей и позволявшую хоть бы части затравленных толп вырваться из
ловушки и бежать.
Вскоре после встречи с молодым офицером мы оказались свидетелями
такого маневра. Толпа, которая только что уносила с собой и нас, теперь,
под натиском наемников, отступала в беспорядке. Густые цепи солдат мешали
ей свернуть на юг и на восток; на запад ей не давали растекаться те
отряды, к которым присоединились и мы с Гартуэйтом. Оставалось одно —
уходить на север, к озеру, тем более что наемники открыли со всех сторон
беглый огонь из винтовок и пулеметов. Трудно сказать, спасительная ли
догадка или слепой инстинкт руководили толпой, но у самой набережной она
шарахнулась в переулок и, выйдя на параллельную улицу, повернула на юг,
стремясь назад, в свое гетто.
Мы пробирались на запад, стараясь выйти из района уличных боев, как
вдруг на повороте увидели толпу, которая с ревом неслась нам навстречу.
Гартуэйт схватил меня за руку, чтобы броситься ей наперерез, но тут же
потащил обратно. И вовремя: мы еле-еле увернулись от колес военных
грузовиков с пулеметами, которые мчались прямо на нас. Позади следовали
солдаты с винтовками. Казалось, толпа вот-вот сомнет их, прежде чем они
успеют построиться.
То тут, то там раздавались отдельные выстрелы, но они были бессильны
остановить чернь, которая с гиканьем и свистом неслась вперед. У
пулеметчиков что-то не ладилось, и они не открывали стрельбу. Машины, на
которых они прибыли, загородили мостовую, и солдаты протискивались между
машинами, взбирались на них и заполняли тротуары. Солдат подходило все
больше, и нам уже нечего было думать ускользнуть в этой давке; нас прижали
к стене какого-то здания.
Когда пулеметы заговорили, толпа находилась уже в десяти шагах. Но
перед этой огненной завесой пролегла зона смерти. Толпа все прибывала, не
делая ни шагу дальше. Вскоре здесь выросли курганы трупов, курганы слились
в насыпь, насыпь превратилась во все растущий вал, в котором умирающие
перемешались с мертвецами. Задние напирали — и передние ряды от края и до
края улицы громоздились друг на друга. Раненые мужчины и женщины,
выброшенные клокочущей пучиной на этот страшный вал, скатывались с его
гребня в мучительных корчах и образовали кровавое месиво, в котором вязли
колеса и люди. Солдаты приканчивали раненых прикладами и штыками, но я
видела, как один из поверженных вскочил и зубами вцепился в горло врагу. И
оба они, солдат и раб, исчезли в страшном водовороте.
Но вот огонь прекратился. Дело было сделано. Обезумевшая толпа,
стремившаяся во что бы то ни стало прорваться сквозь преграду, отхлынула
назад. Последовал приказ очистить колеса. Всю улицу запрудили мертвые
тела, и машины могли только свернуть в переулок. Солдаты принялись
освобождать от трупов колеса машин, как вдруг началось что-то непонятное.
Потом нам рассказали, что и как произошло. Оказалось, что кварталом дальше
в одном из домов засела сотня наших товарищей. Перебираясь по крышам и
переходя из здания в здание, они сумели занять удобную позицию над
сгрудившимися внизу солдатами. И тогда началось контризбиение.
С крыши градом посыпались бомбы. Высоко в воздух взлетели обломки
машин и клочья растерзанных тел. Солдаты, оставшиеся в живых, бросились
бежать вместе с нами. Полукварталом дальше нас встретил новый огненный
шквал. Если раньше солдаты устилали улицу телами рабов, то теперь они
устилали ее собственными телами. Мы с Гартуэйтом только чудом уцелели. Как
и раньше, мы укрылись в нише подъезда. Но на этот раз мой спутник решил,
что его уже не застанут врасплох: как только затихли выстрелы, он выглянул
наружу.
— Толпа возвращается! — крикнул он мне. — Бежим!
Мы побежали на угол, скользя и спотыкаясь на залитом кровью тротуаре.
В глубине переулка видны были фигуры бегущих солдат. Никто не стрелял по
ним, путь был свободен. На минуту мы остановились и оглянулись назад.
Толпа медленно приближалась. Она приканчивала раненых наемников и
вооружалась оружием, взятым у мертвецов. И тут мы стали свидетелями смерти
спасшего нас молодого офицера. С трудом приподнявшись на локте, он стрелял
в толпу из пистолета.
— Прощайте все мои надежды на перевод в армию, — рассмеялся Гартуэйт,
увидев, как какая-то женщина, размахивая ножом мясника, бросилась к
офицеру. — Ну, бежимте. К сожалению, нам нужно в обратную сторону. Да уж
ладно, как-нибудь выберемся.
Мы устремились на восток по притихшим улицам, ожидая нападения на
каждом повороте. Вся южная сторона неба была охвачена заревом грандиозного
пожара. Горело рабочее гетто. Чувствуя, что я не в силах ступить ни шагу
дальше, я в изнеможении опустилась на тротуар. Все мои ссадины и
кровоподтеки болели, тело ныло от усталости. И все же я не могла не
рассмеяться, когда Гартуэйт, свертывая папиросу, разразился следующей
тирадой:
— Эх, болван я, болван! А еще взялся вас выручать, когда тут такой
кавардак, что сам черт ногу сломит. Безобразие, беспорядок! Только
выберешься из одной беды, как попадешь в другую, похуже. Ведь мы сейчас в
каких-нибудь двух-трех кварталах от того подъезда, откуда я вас вытащил. И
попробуй — разберись в этой суматохе, кто тебе друг, а кто враг! Все
перепуталось. Не угадаешь, кто сидит за этими треклятыми стенами.
Сунься-ка только, попробуй — как получишь бомбой по макушке! Ведь,
кажется, никого не трогаешь, идешь себе тихонько по своим делам, — так нет
же: либо на тебя набежит толпа, и с ней как раз угодишь под пулеметы, либо
набегут солдаты, и тогда твои собственные товарищи станут поливать тебя с
крыши огнем. А потом все равно налетит толпа, и тут тебе и каюк!
Он горестно покачал головой и, закурив, опустился рядом со мной на
тротуар.
— Я так есть хочу, — сумрачно добавил он, — что готов камни грызть. —
И сразу же вскочил и, сойдя на мостовую, в самом деле принялся
выковыривать булыжник. Потом, вернувшись, стал разбивать им витрину
соседней лавки.
— Первый этаж и, значит, никуда не годится, — философствовал он,
подсаживая меня в пролом разбитого окна. — Но ничего лучше сейчас не
придумаешь. Попробуйте здесь соснуть, а я пойду на разведку. Похоже, что
мне все-таки удастся вас спасти, но только на это потребуется время, много
времени, и... хоть немного еды.
Мы, оказывается, забрались в лавку шорника. Пройдя в заднюю комнату,
окнами во двор, Гартуэйт перенес туда груду конских попон и устроил в углу
удобное ложе. У меня, помимо страшной усталости, разболелась голова, и я
рада была возможности закрыть глаза и вытянуть усталые ноги.
— Ждите меня назад в самом скором времени, — сказал Гартуэйт, уходя.
— Не обещаю возвратиться с машиной, но чего-нибудь поесть обязательно
принесу.
Мы свиделись с Гартуэйтом только через три года. Вместо того чтобы
вернуться, как обещал, он с простреленным легким и раной в шею попал в
больницу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
КОШМАР
После бессонной ночи в вагоне, после волнений и усталости страшного
дня я крепко заснула, а когда проснулась, стояла глубокая ночь. Гартуэйт
еще не вернулся. В давке я потеряла часы и не имела представления о
времени. Лежа с закрытыми глазами, я прислушивалась к отдаленному гулу
взрывов. Там по-прежнему клокотал ад. Я ползком добралась до витрины.
Зарево гигантских пожаров освещало улицу, как днем. При этом свете можно
было бы читать газету. В нескольких кварталах от меня рвались гранаты и
стучали пулеметы, издали доносился тяжелый грохот взрывов, непрерывно
следовавших друг за другом. Я поползла обратно, к своему ложу из конских
попон, и снова крепко уснула.
Когда я проснулась, в комнату сочился мутно-желтый свет зари.
Наступали вторые сутки чикагской резни. Я опять ползком добралась до
витрины. Густая пелена дыма, местами прорезанная багровыми вспышками огня,
застилала небо. По противоположному тротуару брел, спотыкаясь, какой-то
несчастный раб; одну руку он крепко прижимал к боку, по тротуару вился за
ним кровавый след. Глазами, в которых застыл ужас, он боязливо водил по
сторонам. На мгновение взгляд его встретился с моим, и я прочла в нем
немую жалобу раненного и загнанного животного. Он увидел меня, но между
нами не протянулась нить взаимного понимания, верно, ничто во мне не
сулило ему дружеского участия. Он еще больше съежился и заковылял прочь.
Ему неоткуда было ждать помощи во всем божьем мире. В грандиозной облаве
на рабов, которую устроили его хозяева, он был презренным илотом, не
больше. Все, на что он надеялся и чего искал, была нора, куда, подобно
раненому животному, он мог бы забиться. Резкие звонки кареты скорой
помощи, показавшейся из-за угла, заставили его вздрогнуть. Кареты были не
для таких, как он. Со страдальческим стоном поспешил он в ближайший
подъезд, потом снова вышел и понуро поплелся дальше.
Я опять прилегла на попоны и еще с час провела в ожидании Гартуэйта.
Головная боль не проходила, напротив — она усиливалась с каждой минутой.
Только с трудом могла я открыть глаза и сосредоточиться на каком-нибудь
предмете. Но и открыть их и смотреть было невыразимо мучительно. В висках
стучало. Шатаясь от слабости, я вылезла в витрину и побрела наугад,
бессознательно стремясь выбраться из района кровавой бойни. С этой минуты
я воспринимала все как в кошмарном сне, и те воспоминания, которые
сохранились у меня о дальнейших событиях, подобны воспоминаниям о кошмаре.
Многое навсегда врезалось мне в память, но это только отрывочные картины
на фоне густой тьмы. Что происходило в эти минуты полного забвения, я не
знаю — и не узнаю никогда.
Помню, на углу я упала, споткнувшись о чьи-то ноги. Это было то самое
загнанное существо, которое недавно, изнемогая, тащилось мимо моего
убежища. Как сейчас вижу раскинутые на тротуаре бескровные узловатые руки,
скорее похожие на лапы или копыта какого-то животного, — искривленные,
изуродованные трудом целой жизни, с мозолистыми наростами на ладонях, чуть
ли не в полдюйма толщиной. Поднимаясь, я заглянула в лицо этого парии и
поняла, что он еще жив. В тусклом взоре бедняги теплилось сознание, и я
видела, что он смотрит на меня и видит меня.
После этого я впала в благодетельное забытье. Машинально брела я по
улицам, ни о чем не думая, ничего не сознавая, инстинктивно ища спасения.
Следующим видением в моем кошмаре была безгласная улица мертвых. Я
наткнулась на нее неожиданно, как странник, заблудившийся среди полей и
рощ, натыкается на стремительно бегущий ручей. Но только этот ручей был
недвижим, он застыл в оцепенении смерти. Заливая всю ширину мостовой и
выплескиваясь на тротуары, он простирался почти ровной гладью, над которой
здесь и там вздымались островки и бугры тесно переплетенных человеческих
тел. Бедные затравленные илоты полегли здесь, словно калифорнийские
кролики после грандиозной облавы*. Я посмотрела направо, налево — нигде ни
движения, ни звука. Многоглазые дома молчаливо взирали на это зрелище. И
вдруг из мертвых вод поднялась рука. Клянусь, я видела, как она судорожно
задвигалась в воздухе; а вместе с рукой поднялась страшная, вся в
запекшейся крови голова, пролепетала мне что-то невнятное и запрокинулась,
чтобы не подняться больше.
_______________
* В те дни Калифорния была еще так мало заселена, что полевые
хищники нередко становились бичом населения. Здесь были в обычае
облавы на кроликов. В назначенный день все местные фермеры собирались
и, оцепив большое пространство, гнали десятки тысяч кроликов в
специально огороженное место, где дети и взрослые приканчивали их
дубинами.
Помню и другую улицу в рамке молчаливых домов и нарастающий прибой
толпы, зрелище которой снова ввергло меня в ужас и вернуло к
действительности. Но, вглядевшись, я успокоилась. Толпа с трудом
подвигалась вперед, оглашая воздух стонами и рыданиями, бессильными
проклятиями, бессмысленным бормотанием старости, истерическими воплями
неистовства и безумия. Ибо здесь собрались дети и старики, расслабленные и
больные, беспомощные и отчаявшиеся, все человеческие обломки и вся заваль
гетто. Пожар выгнал их на улицу, в кромешный ад уличных боев. Куда они
направились и что с ними сталось, я так никогда и не узнала*.
_______________
* Вопрос о том, случайно ли сгорело гетто в Чикаго, или же его
сожгли войска наемников, долго считался нерешенным. В настоящее время
установлено, что гетто сожгли наемники по приказу своего
командования.
Смутно припоминаю, как, выломав окно, я пряталась в лавке от толпы,
преследуемой солдатами. На другой тихой улице, где, кроме меня, не было,
по-видимому, ни одного человеческого существа, рядом со мной разорвалась
бомба. Следующая вспышка сознания: я слышу щелканье ружейного затвора и
внезапно отдаю себе отчет в том, что солдат в остановившейся передо мной
машине целится прямо в меня. Пуля просвистела мимо, и я поторопилась
сказать пароль и подать условный знак. Не помню, как меня посадили в
машину и как долго я ехала в ней, но и эта поездка озарена мгновенной
вспышкой сознания. Мой сосед солдат снова щелкает затвором. Я машинально
открываю глаза и вижу, как на тротуаре покачнулся и медленно опускается
наземь Джордж Милфорд — наш с Эрнестом знакомый со времен Пелл-стрит. Пока
он падал, солдат вторично выстрелил. Милфорд перегнулся пополам, потом
выпрямился во весь рост и ничком рухнул на мостовую. Солдат усмехнулся и
повел машину дальше.
