Жанр: Электронное издание
Jeleznaya_pyata
...деньгами, и в конце концов их
земля и имущество были проданы за недоимки.
Все это и заставило социалистических лидеров — всех, за исключением
Эрнеста, — уже осенью 1912 года заговорить о близком крушении капитализма.
Такие симптомы, как нарастающий кризис и увеличение армии безработных,
уничтожение фермерского сословия и среднего класса, разгром рабочих
организаций, оправдывали, казалось, самые смелые чаяния и побуждали
социалистов перейти в наступление на плутократию.
Увы, мы недооценивали силы противника! Социалисты уже трубили о своей
близкой победе на выборах, выступая с широковещательными декларациями.
Плутократия приняла вызов. Трезво взвесив и подсчитав все шансы, она
нанесла нам поражение, расколов наши ряды. Это агенты плутократии,
действуя исподтишка, вопили о том, что социалисты безбожники, для них нет
ничего святого. Это плутократия натравила на социалистов церковь, в первую
очередь католическую, похитив у нас значительную часть рабочих голосов.
Это плутократия, действуя через подставных лиц, возродила фермерскую
партию, распространив ее влияние на города, где к ней примкнули остатки
среднего класса.
Тем не менее социалисты добились больших успехов. Однако это не было
решающей победой, которая закрепила бы за нами руководящие посты и
подавляющее большинство в законодательных собраниях. Повсюду мы оставались
в меньшинстве. Правда, мы послали в конгресс пятьдесят наших товарищей,
но, когда весной 1913 года они заняли свои места в капитолии, им пришлось
вскоре убедиться в полном своем бессилии. И мы еще оказались в лучшем
положении, чем фермерская партия, которая добилась в ряде штатов
руководящих административных постов; когда весной 1913 года ее
представители явились, чтобы занять эти посты, их и на порог не пустили;
отставленные сановники продолжали править как ни в чем не бывало, в судах
распоряжались прислужники олигархов. Но не буду забегать вперед. Мне еще
предстоит рассказать о знаменательных событиях зимы 1912 года.
Экономический кризис привел к резкому сокращению потребления товаров.
Рабочие не имели заработка и ничего не покупали. У плутократов оставалось
на руках огромное количество товарных излишков, которые необходимо было
вывезти за границу, тем более что они нуждались в средствах для своих
обширных планов. В своей борьбе за внешние рынки американская плутократия
столкнулась с Германией. Экономические конфликты, как правило, приводят к
войне, и данный случай не явился исключением. Усиленно готовился кайзер —
готовились и Соединенные Штаты.
Черные, зловещие тучи надвигающейся войны сгущались. Все предвещало
мировую катастрофу. Повсюду свирепствовал кризис и восставали рабочие,
повсюду исчезал средний класс и множились армии безработных, во всем мире
шла борьба за внешние рынки и слышалось подземное клокотание и гул
приближающейся социалистической революции*.
_______________
* Это подземное клокотание и гул были явственно слышны уже в
течение многих лет. В 1906 году хр. эры англичанин лорд Эвербери
выступил в палате лордов со следующим заявлением: «Неутихающие
беспорядки в Европе, распространение социалистических идей и зловещий
рост приверженцев анархизма являются грозным предостережением
правительствам и правящим классам о том, что условия существования
трудящихся стали невыносимыми, а потому, во избежание революции,
необходимо принять меры для увеличения заработной платы, сокращения
рабочего дня и снижения цен на предметы первой необходимости». Орган
американских биржевиков «Уоллстрит джорнэл», цитируя речь лорда
Эвербери, сопроводил ее следующим комментарием: «Эти слова
принадлежат английскому аристократу, члену самого консервативного
законодательного учреждения в Европе. Тем более следует к ним
прислушаться. В них гораздо больше политической и экономической
мудрости, чем в любом ученом трактате, написанном на эту тему. В
словах лорда Эвербери слышится предостережение. Нашим работникам
военного и морского ведомства есть о чем подумать!»
Американец Сидней Брукс одновременно писал в журнале «Харперс
уикли»: «В Вашингтоне никто не думает о социалистах. Да оно и
понятно. Наши политики всегда последними узнают о том, что творится у
них под носом. Они смеются надо мной, когда я предрекаю — и предрекаю
с полной уверенностью, — что на следующих президентских выборах у
социалистов окажется не меньше миллиона голосов».
Олигархия стремилась к войне с Германией. У нее были на это десятки
причин. В калейдоскопической смене событий, порожденных войной, в
перетасовке международных связей, в заключении новых договоров и союзов
она видела возможность богатой поживы. Кроме того, война должна была
поглотить излишки во многих странах, сократить армии безработных, наконец,
дать олигархам передышку для подготовки и выполнения их планов. Война
позволила бы им завладеть мировым рынком. Она позволила бы создать в
Соединенных Штатах большую постоянную армию, а популярный в народе лозунг
«Социализм против олигархии» можно было бы подменить лозунгом «Америка
против Германии».
Олигархии не просчитались бы в своих надеждах, если бы не социалисты.
В наших четырех комнатушках на Пелл-стрит состоялось тайное совещание
социалистических лидеров Западных штатов. Здесь было выработано и
определено наше отношение к войне. Не первый раз социалистам приходилось
выступать против военной угрозы*, но впервые в истории это было сделано в
Соединенных Штатах. После совещания мы обратились в наш национальный
комитет, а затем и в Европу, в Бюро Интернационала, и к нам, в Америку, и
обратно полетели шифрованные телеграммы.
_______________
* В самом начале XX в. хр. эры интернациональная организация
социалистов сформулировала наконец свое отношение к войне. Вкратце ее
антивоенная резолюция сводилась к тому, что «Рабочим различных стран
нет смысла воевать друг с другом в угоду их хозяевам, капиталистам».
21 мая 1905 года, когда между Австрией и Италией назревал
военный конфликт, социалисты Италии и Австро-Венгрии, собравшись на
конференцию в Триесте, угрожали, что в случае войны будет объявлена
всеобщая забастовка в обеих странах. То же самое повторилось и в
следующем году, когда так называемый Марокканский инцидент грозил
вовлечь в войну Францию, Германию и Англию.
Немецкие социал-демократы выразили готовность нас поддержать. Эта
партия, насчитывавшая в своих рядах свыше пяти миллионов членов, из
которых многие служили в регулярных войсках, пользовалась большим влиянием
на профсоюзы. Американские и немецкие социалисты выступили с резкими
антивоенными декларациями, угрожая всеобщей забастовкой. Приготовления к
ней были начаты немедленно. Кроме того, революционные партии всех стран
открыто заявили о своей готовности поддержать социалистический лозунг мира
всеми средствами — вплоть до восстания и революции в своей собственной
стране. Мы, американские социалисты, смотрим на последовавшую за этим
всеобщую забастовку как на величайшую нашу победу.
4 декабря правительство Соединенных Штатов отозвало из Берлина своего
посла. В ту же ночь немецкая эскадра, подойдя к Гонолулу, потопила три
американских крейсера и таможенный катер и обстреляла город. На следующий
день Германия и США объявили друг другу войну. Социалисты обеих стран
ответили на это призывом к всеобщей забастовке.
Это было первое столкновение кайзера с теми людьми, на которых
держалась вся его страна. Он мог править только с их согласия. Новизна
положения заключалась в полнейшей пассивности восстания. Ни волнений, ни
беспорядков, рабочие просто бездействовали. Но своим бездействием они
сковывали правительству руки. Кайзер только и ждал случая, чтобы спустить
на восставших рабочих свою свору кровавых псов, — но не тут-то было. Он не
мог мобилизовать армию и начать войну, ни даже покарать непокорных
подданных. Во всей его империи не вертелось ни одно колесо. Поезда стояли,
телеграф безмолвствовал, — телеграфисты и железнодорожники бросили работу
вместе со всем прочим населением.
То же самое происходило в Соединенных Штатах. Наконец-то
организованный пролетариат сделал правильный вывод из полученных им
суровых уроков. Потерпев поражение в экономической борьбе, он примкнул к
борьбе политической и пошел за социалистами, — ибо всеобщая забастовка
носила политический характер. Пролетариат был так основательно побит, что
ему нечего было терять: им владела решимость отчаяния. Рабочие, побросав
инструменты, миллионами покидали фабрики и расходились по домам. Повсюду
на первом месте были механики. Их раны еще кровоточили, их организации
были разгромлены, но они без колебаний присоединялись к забастовке,
увлекая за собой своих верных союзников, металлистов.
Чернорабочие и неорганизованные массы трудящихся тоже присоединились
к забастовщикам. Забастовка сковала все в стране. Особенно непримиримо
были настроены женщины. Они грудью стали за мир, они не желали отпускать
своих мужчин на бессмысленную гибель. Идея всеобщей забастовки была
популярна, она всем пришлась по вкусу, она восхищала народ, удовлетворяя
присущее ему чувство юмора. Она пленяла воображение. Даже школьники
бастовали, не желали отставать от взрослых, и учителя, наведывавшиеся в
школу, бежали из гулких, пустынных классов. Всеобщая забастовка приобрела
характер всенародного гулянья. Столь очевидное торжество рабочей
солидарности возбуждало в народе ликование. К тому же этот взрыв могучего
веселья, казалось, не таил в себе никакой опасности. Попробуй, накажи
кого-нибудь, когда все одинаково виноваты!
Жизнь в Соединенных Штатах остановилась. Никто не знал, что творится
в мире. Не было ни газет, ни писем, ни официальных телеграмм. Каждая
община, каждая населенная местность была так изолирована, словно
непроходимые дебри, простираясь на тысячи миль, отделяли их от внешнего
мира. Все кругом, казалось, перестало существовать. И такое состояние
страна переживала целую неделю.
В Сан-Франциско не знали, что творится в Окленде или Беркли, по ту
сторону залива. Это рождало странное, гнетущее чувство, словно вы
присутствовали при издыхании какого-то исполинского космического существа.
Пульс страны перестал биться. Нация в полном смысле слова умерла. На
улице — ни громыхания подвод, ни фабричных гудков, ни жужжания проводов,
ни трамвайного дребезжания, ни крика газетчиков... Лишь изредка боязливой
тенью мелькнет случайный прохожий, подавленный своей нереальностью на фоне
мертвой тишины.
Эта неделя тишины многому научила олигархию, и она хорошо усвоила
преподанный ей урок. Всеобщая стачка была для нее предостережением. Больше
это не должно было повториться. Олигархия намерена была об этом
позаботиться.
По истечении недели, как и было решено заранее, немецкие и
американские телеграфисты вернулись к своим аппаратам, и социалистические
лидеры обеих стран предъявили своим правительствам ультиматум: конец войне
или продолжение всеобщей забастовки. Переговоры тянулись недолго. Обе
стороны заявили о ликвидации военного конфликта, и население вернулось к
обычным занятиям.
Возобновление мирных отношений положило начало союзу между Германией
и США. В сущности, это был союз между кайзером и олигархией против их
общего врага — революционного пролетариата обеих стран. Но когда
впоследствии немецкие рабочие восстали и сбросили кайзера, олигархия
вероломно отказалась от своих обязательств союзной державы. Американским
олигархам был на руку уход с мирового рынка их ненавистного конкурента,
они только этого и добивались. С падением империи Германия не была больше
заинтересована в вывозе своих товаров. Создав у себя социалистическое
государство, германский народ отныне мог сам потреблять все, что он
производил. Разумеется, это не мешало ему обменивать некоторые свои товары
на такое заграничное сырье или изделия, в которых он нуждался. Но между
подобным обменом и вывозом товарных излишков нет ничего общего.
— Держу пари, что олигархия опять окажется права, — сказал Эрнест,
когда о ее вероломстве стало известно. — Она уж найдет себе оправдание.
И действительно, олигархи не замедлили разблаговестить, что в своем
решении они руководились кровными интересами американского народа. Разве
Америка не избавилась от ненавистного конкурента на мировом рынке? Теперь
никто не помешает ей сбывать свои излишки за границу.
— Самое страшное — это наше бессилие, — говорил Эрнест. — Мы
фактически передоверили этим кретинам интересы нации. Мы, видите ли, будем
теперь больше вывозить за границу, а следовательно — меньше оставлять себе
для собственного потребления!
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
НАЧАЛО КОНЦА
Уже в январе 1913 года Эрнест видел, куда ведет ход истории, но он
был не в силах открыть своим соратникам глаза на ту опасность, которая
рисовалась ему грозным призраком Железной пяты. Ничто не могло поколебать
их благодушного спокойствия. События развивались слишком стремительно, —
они не поспевали за ними.
Все в мире перевернулось. Американские олигархи почти единовластно
хозяйничали на мировом рынке, вытеснив оттуда десятки стран, которые
теперь не знали, как распорядиться своими товарными излишками. Этим
странам оставалось одно — в корне перестроить свое хозяйство. Система
производства излишков завела их в тупик. Капиталистический способ
производства, по крайней мере на их опыте, обнаружил свою полную
несостоятельность.
Перестройка в этих странах вылилась в революцию. Повсюду царили хаос
и насилие. Рушились правительства, низвергались вековые устои.
Капиталисты, за исключением двух-трех стран, оказывали повсюду отчаянное
сопротивление, но воинствующий пролетариат отнял у них власть. Наконец-то
сбылось гениальное предсказание Карла Маркса: «Бьет час капиталистической
частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют». А по мере
низвержения капиталистических правительств на их месте возникали
правительства народного сотрудничества.
«Почему отстают Соединенные Штаты?», «Пошевеливайтесь, американские
революционеры!», «Что такое с Америкой?» — спрашивали наши товарищи в тех
странах, где революция победила. Но мы безнадежно плелись в хвосте.
Олигархия давила на нас. Она, подобно гигантскому чудовищу, всей своей
тяжестью преграждала нам путь.
— Погодите, вот весной займем свои места в правительстве, — отвечали
мы. — Тогда увидите.
Дело в том, что у нас был свой секрет: нам удалось договориться с
фермерской партией. В результате прошедших выборов фермерам предстояло
этой весной получить руководящие посты в двенадцати штатах, а это значило,
что в двенадцати штатах придут к власти правительства народного
сотрудничества. Остальное нам представлялось уже сравнительно легким.
— А что если ваших фермеров спустят с лестницы? — спрашивал Эрнест,
но товарищи называли его маловером и нытиком.
Эрнеста беспокоили не только возможные неудачи фермеров. Он боялся
измены со стороны ведущих профсоюзов и возникновения замкнутых каст среди
рабочих.
— Гент научил олигархов, как это делается, — говорил Эрнест. — Не
сомневаюсь, что они составили себе памятку по его книге «Благодетельный
феодализм»*.
_______________
* Книга У. Дж. Гента «Наш благодетельный феодализм» вышла в 1902
году хр. эры. В литературе надолго установилось мнение, будто крупные
капиталисты почерпнули из этой книги идею олигархии. Взгляд этот
упорно держался в течение всех трех веков существования Железной пяты
и даже в течение первого века эры Братства людей. В настоящее время,
когда нелепость этого утверждения очевидна, нам остается только
посочувствовать Генту, на которого история возвела такой поклеп.
Никогда не забуду я вечер, когда Эрнест, в пылу спора с несколькими
профсоюзными вожаками, повернулся ко мне и сказал вполголоса:
— Ну, значит, пиши пропало! Железная пята победила. Дело идет к
развязке.
Это небольшое собрание у нас дома не носило официального характера.
Эрнесту и его товарищам важно было удостовериться, призовут ли рабочие
лидеры свои массы к всеобщей забастовке, если снова появится
необходимость. О'Коннор, председатель союза механиков, первым забил отбой.
— Мало, что ли, вас колотили? — спрашивал Эрнест. — Или вам еще не
надоела ваша тактика экономических стачек и бойкотов?
Его собеседники молчаливо кивнули в знак согласия.
— Ведь вы видели, чего можно добиться всеобщей стачкой, — продолжал
Эрнест. — Разве мы не сорвали войну с Германией? Никогда еще не видел мир
такой демонстрации солидарности и могущества рабочих. Пролетариат может
править миром — и он будет им править! Вместе с вами мы положим конец
владычеству капитализма. Это ваша единственная надежда, и вы сами это
знаете. У рабочих нет и не может быть другого пути. Как вы там ни
вертитесь, а ваша старая тактика обрекает вас на поражение, хотя бы уже
потому, что суд в руках у капиталистов*.
_______________
* Вот несколько характерных судебных постановлений того времени.
В каменноугольных районах широко применялся детский труд. В 1905 году
хр. эры рабочим организациям штата Пенсильвания удалось добиться
закона, требующего от детей при поступлении на работу, помимо
клятвенного заверения родителей, также и официальной справки о
возрасте и образовании. Закон этот был объявлен судом города Люцерна
неконституционным: он якобы нарушает 14-ю поправку к конституции, ибо
проводит дискриминацию между лицами одной категории, — в данном
случае между детьми старше и моложе четырнадцати лет. Суд штата
подтвердил это решение.
Специальная сессия нью-йоркского суда в 1905 году хр. эры
объявила неконституционным закон, воспрещающий детям и женщинам
работу на фабрике после десяти часов вечера на том основании, что
закон этот носит «классовый характер».
В крайне неблагоприятных условиях работали пекари. Наконец
нью-йоркским законодательным собранием был издан закон,
ограничивающий работу в пекарнях десятью часами. Верховный суд
Соединенных Штатов в 1905 году признал этот закон не соответствующим
конституции. В решении суда, между прочим, говорилось: «Сокращение
рабочего дня пекарей является недопустимым вмешательством в право
каждого лица на свободное заключение договоров, тем более, что
никакого основания для такого вмешательства нет».
— Не горячись, — отвечал ему О'Коннор. — Свет не клином сошелся. Есть
и другие пути. Мы знаем, что делаем. Забастовками мы и сами сыты по горло.
Нас так исколошматили, что живого места не осталось. Но я думаю, что нам
уже больше не придется призывать своих людей к забастовке.
— Какой же это у вас новый путь? — спросил его Эрнест в упор.
О'Коннор рассмеялся и покачал головой.
— Что ж, если хочешь знать, мы это время не дремали. И сейчас не во
сне разговариваем.
— Вы что же, боитесь сказать? Или стыдно стало? — спросил Эрнест с
вызовом.
— А ты нас не учи. В своих делах мы сами как-нибудь разберемся, —
последовал ответ.
— Дела-то у вас, видно, темные. Что-то вы все прячетесь, как я
посмотрю, — сказал Эрнест с нарастающим гневом.
— Кто-кто, а уж мы не жалели ни пота своего, ни крови, — последовал
ответ. — Пора нам и вздохнуть. Пора и о себе подумать.
— Если ты боишься сказать, какой у вас выискался новый путь, так я
сам скажу тебе, — ответил Эрнест. Он уже не скрывал своего гнева. — Вы
занялись шкурничеством. С капиталистами договариваетесь, вот вы что
делаете. Вы продали интересы рабочего класса, всего рабочего класса в
целом. Трусы и дезертиры, вот вы кто!
— Я тебе не обязан докладывать, — хмуро отвечал О'Коннор. — А только,
думается, нам видней, что для нас хорошо, а что плохо.
— А что хорошо и что плохо для рабочего класса, на это вы плюете? Вам
все равно, что вы ему яму роете?
— Я тебе не обязан докладывать, — повторил О'Коннор. — А только ты
учти, что я председатель союза механиков и что моя обязанность в первую
голову заботиться об интересах тех, кто оказал мне доверие. Вот и все.
Когда наши гости ушли, Эрнест со спокойствием отчаяния нарисовал мне,
как, по его мнению, развернутся дальше события.
— Наши учителя, воодушевленные надеждой, предсказывали, что настанет
час, когда организованный пролетариат, изверившись в экономической борьбе,
перенесет всю свою инициативу в область борьбы политической. Так оно и
случилось. После того как Железная пята нанесла профсоюзам ряд тяжелых
поражений, они переменили род оружия и вышли на арену политической борьбы.
Но вместо того, чтобы окрылить нас надеждой, это грозит нам новыми
разочарованиями. Всеобщая забастовка показала нашу силу. Для Железной пяты
этот урок не прошел даром. Вот она и приняла меры к тому, чтобы это
никогда больше не повторилось.
— Но какие меры? — спросила я.
— Очень простые. Она подкупила влиятельные профсоюзы. Следующий раз
они откажутся бастовать. А это значит, что у нас больше не будет всеобщей
стачки.
— Но ведь для Железной пяты это окажется слишком дорогим
удовольствием. Надолго ли ее хватит?
— Им не придется подкупать все профсоюзы. Они ограничатся немногими.
Вот примерно что произойдет. Сокращение рабочего дня и увеличение
заработной платы будет проведено у железнодорожников, механиков, токарей,
литейщиков и других квалифицированных рабочих металлургической
промышленности. Эти союзы будут поставлены в привилегированные условия.
Стать членом такого союза будет все равно, что получить пропуск в рай.
— Как же так? — недоумевала я. — А другие профсоюзы? Ведь огромное
большинство не входит в эту группу.
— Другие союзы все до одного будут стерты с лица земли. Разве ты не
понимаешь? Железнодорожники, механики, токари, рабочие стальной и
чугунолитейной промышленности — это те, кто в наш век машин выполняет
работу первейшей важности. Заручившись их преданностью, Железная пята
может не церемониться с остальными. Железо, сталь, уголь, машины и
транспорт — основа промышленности.
— А горняки? — спросила я. — У нас около миллиона углекопов.
— Это неквалифицированные рабочие. С ними не станут считаться. Им
снизят заработную плату и увеличат рабочий день. Они будут такими же
рабами, как и все мы, но только их окончательно втопчут в грязь. Они
обречены на такой же подневольный труд, как и ограбленные капиталистами
фермеры. От всех союзов, не принадлежащих к избранной группе, не останется
и следа, и рабочие поневоле полезут в петлю, когда их доймут нужда и
голод.
А знаешь, чем займется Фарли* и его штрейкбрехеры? Сейчас скажу тебе.
Штрейкбрехерство как профессия отомрет. Никаких стачек больше не будет, их
заменят бунты рабов. Фарли со своей бандой получит повышение. Их
произведут в надсмотрщики над рабами. Конечно, так именовать их никто не
станет. Они будут считаться блюстителями закона — закона о подневольном
труде. Предательство влиятельных союзов далеко отбросит нас назад. Одному
богу известно, когда и где теперь можно рассчитывать на победу революции.
_______________
* Джемс Фарли заслужил в свое время печальную известность как
вожак штрейкбрехеров. Беспринципный авантюрист, не лишенный мужества
и кое-каких способностей, он во времена Железной пяты был удостоен
почестей и наград, а со временем даже сопричислен к лику олигархов. В
1932 году его настигла месть Сарры Дженкинс, муж которой за тридцать
лет до этого был убит штрейкбрехерами из организации Фарли.
— А разве при таком мощном блоке, как олигархия и привилегированные
союзы, можно еще рассчитывать на победу революции? — спросила я. — Что
если этот блок окажется непобедимым?
Эрнест покачал головой.
— Одно из наших основных положений состоит в том, что всякое
общество, разделяющееся на классы, несет в себе зачатки собственного
разложения. Там, где существуют классы, неизбежно возникают
привилегированные касты. Это-то и приведет Железную пяту к гибели. Сами
олигархи уже представляют собой такую замкнутую касту. Но в касты
превратятся в конце концов и привилегированные профсоюзы. Железная пята
попытается с этим бороться, но ничего у нее не выйдет.
В избранных союзах сейчас цвет американского рабочего класса. Это
энергичные, одаренные люди. Они проникли в эти союзы в результате
известного отбора. Но теперь всякий американский рабочий захочет попасть в
один из привилегированных союзов. Олигархия будет поощрять это стремление
и поддерживать конкуренцию. Ведь таким образом сильные люди, которые могли
бы стать революционерами, будут переходить на сторону олигархии,
содействуя ее укреплению.
С другой стороны, члены избранных профсоюзов постараются превратить
свои организации в замкнутые касты. И они преуспеют в этом. Право стать
членом союза превратится в узкосемейную прерогативу. Сыновья будут
наследовать отцам, прекратится приток живых сил из того неисчерпаемого
резервуара, каким является простой народ. Это поведет к вырождению рабочих
каст и постепенному их ослаблению. Вместе с тем как корп
...Закладка в соц.сетях
