Жанр: Электронное издание
Jeleznaya_pyata
...покупателями. Присутствовали оба компаньона фирмы «Коуолт и
Уошборн» и мистер Асмунсен, владелец каменоломни в округе Контра-Коста, а
также много других владельцев и совладельцев небольших фабрик и
предприятий. Словом, собрались капиталисты средней руки.
Это были дельцы с неглупыми, характерными физиономиями, с ясной и
простой речью. Все они в один голос жаловались на корпорации и тресты. Их
общим девизом было: «Долой тресты!» Все они вопили, что им житья нет от
трестов и что в их бедах виноваты тресты. Наши гости были сторонниками
передачи государству таких предприятий, как телеграф и железные дороги, и
стояли за самое жестокое прогрессивное обложение доходов, направленное
против крупного капитала. Спасение от местных трудностей и неустройств они
видели в передаче городу коммунальных предприятий, таких, как вода, газ,
телефон и трамвай.
Особенно заинтересовала нас иеремиада мистера Асмунсена, поведавшего
о своих мытарствах в качестве владельца каменоломни. Он уверял, что
каменоломня не дает ему никакой прибыли, несмотря на благоприятные
условия, созданные недавним землетрясением. За те шесть лет, что
Сан-Франциско отстраивается, предприятие его расширилось в восемь раз, а
между тем он сейчас не богаче прежнего.
— Железнодорожная компания знает мои дела лучше, чем я сам, —
жаловался он. — От нее ничего не укроется: ни мои эксплуатационные
расходы, ни условия контрактов. Кто им обо всем докладывает — ума не
приложу. Не иначе, как кто-то из моих же служащих для них шпионит; а кроме
того, у них теснейшая связь с моими контрагентами. Посудите сами: едва
только мне удается получить большой заказ на выгодных условиях, как
железнодорожная компания непременно повышает тарифы на мой груз; они не
входят ни в какие объяснения, а просто слизывают у меня всю прибыль.
Характерно, что мне не удается добиться от них ни малейшей скидки. А ведь
бывает, что в случае какой-либо неудачи — или больших расходов, или если
контракт невыгодный — они идут мне навстречу. Но, так или иначе, всю мою
прибыль, какова бы она ни была, кладет себе в карман железнодорожная
компания.
— То, что вам остается, — прервал его Эрнест, — это примерно
жалованье, которое компания платила бы, если бы каменоломня принадлежала
ей, а вы были бы ее управляющим. Не правда ли?
— Вот именно. Недавно мы просмотрели все книги за последние десять
лет. И представляете? Я убедился, что вся моя прибыль за это время равна
примерно жалованью управляющего. Компания могла бы с таким же успехом
владеть моей каменоломней и платить мне за труды.
— С той лишь разницей, — подхватил Эрнест смеясь, — что в этом случае
весь риск несла бы компания, тогда как сейчас вы любезно берете его на
себя.
— Совершенно верно, — сокрушенно вздохнул мистер Асмунсен.
После того как гости высказались, Эрнест начал задавать им вопросы.
Он обратился к мистеру Оуэну:
— Вы, кажется, полгода назад открыли новый филиал в Беркли?
— Как же, как же, — ответил мистер Оуэн.
— И с тех пор, как я заметил, три маленьких лавочки здесь по
соседству вынуждены были закрыться одна за другой.
Мистер Оуэн самодовольно улыбнулся.
— Им трудно тягаться с нами.
— Почему же?
— Мы располагаем большим капиталом и, значит, работаем гораздо
производительнее при меньших издержках.
— Стало быть, ваш филиал поглотил прибыли, которые раньше
принадлежали трем коммерсантам? Понятно... А куда девались эти люди?
— Один из них служит у нас возчиком. Что сталось с другими — не знаю.
Эрнест повернулся к мистеру Коуолту.
— Вы часто устраиваете у себя в аптеке дешевые распродажи*. Скажите,
не знаете ли вы что-либо об участи мелких аптекарей, которым оказалось не
под силу конкурировать с вами?
_______________
* Обычный прием конкуренции — продажа товара по себестоимости
или даже в убыток. Крупные предприятия шли на это с большей
легкостью, чем мелкие, которым поневоле приходилось закрываться.
— Один из них, мистер Хазфуртер, заведует у нас рецептурным отделом.
— Стало быть, все их прибыли отошли к вам?
— А как же! Для того и стараемся.
— Ну вот вы, — неожиданно повернулся Эрнест к мистеру Асмунсену, — вы
возмущены тем, что все ваши прибыли поглощает железная дорога...
Асмунсен кивнул.
— В то время как вы предпочитали бы наживаться сами?..
Асмунсен снова кивнул.
— За счет других?..
Асмунсен промолчал.
— Я говорю: за счет других? — настаивал Эрнест.
— Иначе и не бывает, — сухо ответил мистер Асмунсен.
— Стало быть, правила игры в том, чтобы наживаться за счет других и
не давать другим наживаться за ваш счет? Ведь так?
Эрнесту пришлось повторить свой вопрос, прежде чем мистер Асмунсен на
него ответил.
— Так-то оно так, — сказал он, — но мы не мешаем и другим наживаться,
мы только против грабительских прибылей.
— Грабительские прибыли — это большие прибыли. Но ведь вы, верно, и
сами не отказались бы от больших прибылей?
Мистер Асмунсен добродушно подтвердил, что не отказался бы. Тут
Эрнест обратился к мистеру Кэлвину, в прошлом владельцу большой молочной
фермы.
— Вы, как я слышал, не так давно воевали с молочным трестом, а теперь
ударились в политику и вошли в фермерскую партию*. Как это понять?
_______________
* В то время немало было потрачено усилий на организацию
разоряющегося фермерства в политическую партию, ставившую себе целью
решительную борьбу с трестами при помощи законодательных мероприятий.
Все эти попытки ни к чему не привели.
— Не думайте, что я сложил оружие, — воинственно воскликнул мистер
Кэлвин. — Напротив, я борюсь с трестом в той единственной области, какая
еще остается, — политической. Разрешите, я поясню свою мысль. Еще недавно
у нас, в молочном деле, не было засилья трестов.
— А конкуренция была? — прервал его Эрнест.
— Да, и конкуренция снижала прибыли. Пробовали мы сорганизоваться, но
неорганизованные фермеры срывали все попытки. А потом на сцену явился
молочный трест.
— Финансируемый свободными капиталами «Стандард Ойл»*.
_______________
* Первое мощное объединение трестов, чуть ли не на полвека
опередившее другие.
— Да, но мы еще не знали этого. Агенты треста прямо-таки хватали нас
за горло: «Идите к нам, с нами не пропадете, — говорили они, — а не то
наплачетесь». Ну, большинство и пошло; а кто не пошел, тому и в самом деле
худо пришлось. Поначалу нам даже выгодно показалось... Трест поднял цену
на цент за кварту: четверть цента получали мы, три четверти — трест.
Потом, смотрим, молоко вздорожало еще на цент, но нам на этот раз ничего
не уделили. Мы, конечно, стали требовать свою долю, да никто и ухом не
повел. Ведь хозяин-то — трест! Тут только мы хватились, что влипли, что
трест может из нас веревки вить. Скоро перестали нам давать и эту четверть
цента. Дальше — больше! А что мы могли поделать? В конце концов выжали нас
досуха, и теперь самостоятельных молочных совсем не стало, есть только
молочный трест.
— Но когда молоко подорожало на два цента, почему вы не вступили в
борьбу с трестом? — коварно спросил Эрнест.
— Пробовали. — Мистер Кэлвин выдержал паузу. — Это-то нас и
прикончило. Трест мог продавать молоко дешевле, чем мы. Когда мы торговали
в убыток, он все еще получал небольшую прибыль. Я на этом потерял
пятьдесят тысяч. Многие обанкротились*. В общем, от самостоятельных
молочных предприятий осталось одно воспоминание.
_______________
* Банкротство — своеобразный юридический институт, который
позволял должнику, потерпевшему крах в условиях промышленной
конкуренции, уклониться от уплаты долгов. В обществе, где борьба шла
не на жизнь, а на смерть, банкротство зачастую играло роль
спасительной лазейки.
— Значит, трест отнял у вас ваши прибыли, и вы обратились к политике,
надеясь покончить с ним в законодательном порядке и вернуть свои доходы?
Мистер Кэлвин просиял:
— Вот это самое я и объясняю нашим фермерам. Вся наша программа тут
как в капле воды.
— Но тресту молоко обходится дешевле, чем организованному фермеру? —
продолжал допрашивать Эрнест.
— Еще бы! При таком-то капитале да при новейшем оборудовании нетрудно
поставить дело как следует.
— Бесспорно. Я и говорю, что оно поставлено как следует.
Тут мистер Кэлвин разразился пространной речью в защиту своей
программы. Все горячо его поддержали, все единодушно требовали уничтожения
трестов.
Эрнест сказал мне вполголоса:
— Вот простаки! Кажется, и неглупые люди, а ни один дальше своего
носа не видит.
Потом Эрнест опять овладел разговором и, как всегда, руководил им
весь остаток вечера.
— Я внимательно слушал вас, — сказал он, — и убедился, что вы желаете
играть в игру, именуемую бизнесом, по старинке. Смысл жизни вы видите
только в наживе. Каждый из вас уверен, что родился на свет с единственной
целью — наживаться. И вдруг — заминка! В самом разгаре погони за наживой
появляется трест и похищает у вас ваши прибыли. Для вас это катастрофа,
нарушающая гармонию мироздания, и, по-вашему, существует один только выход
— уничтожить то, что мешает вам наживаться.
Повторяю, я внимательно вас слушал и нахожу, что есть название,
которое очень вам подходит. Вы — разрушители машин. Знаете, что это такое?
Позвольте, я расскажу вам. В Англии, в восемнадцатом веке, когда не
были еще изобретены машины, рабочие и работницы ткали сукно у себя дома на
ручных станках. Это был кропотливый и трудоемкий способ производства, к
тому же и дорогой. Но вот появилась паровая машина, а с нею механические
станки. Сотни таких станков, собранные в одном месте, при одной машине,
производили сукно и быстрее и дешевле, чем это могли делать вольные ткачи
на своих ручных станках. Концентрация производства убивала всякую
конкуренцию. Мужчины и женщины, раньше работавшие на дому, каждый для
себя, теперь стали работать на фабрике, на хозяина-капиталиста. В
дальнейшем к ткацким станкам были приставлены дети — им можно было платить
дешевле, чем взрослым, и постепенно детский труд начал вытеснять труд
взрослых ткачей. Для рабочих настали тяжелые времена. Им жилось все хуже и
хуже, они голодали. А так как причину зла они видели в машинах, то и
начали уничтожать машины. Это ни к чему не привело, да и вообще было
неразумно.
Этот урок истории ничему вас не научил. Спустя сто пятьдесят лет
после английских разрушителей машин появляетесь вы и тоже хотите ломать
машины. Сами же вы признаете, что трестовская машина работает и дешевле и
производительнее вашего; конкурировать с ней вам не под силу, — вот вы и
жаждете ее уничтожить. Вы ничуть не умнее отсталых английских рабочих. А
пока вы тщитесь вернуть век конкуренции, тресты преспокойно расправляются
с вами.
Все вы говорили здесь, в сущности, одно и то же: уходит век
конкуренции, и на смену ему идет век концентрации производства. Вы, мистер
Оуэн, убили конкуренцию в Беркли, открыв у нас один из своих филиалов, —
ваша фирма оказалась сильнее торговавших здесь мелких лавочников. Но есть
объединения и посильнее вашего — это тресты. Стоит вам почувствовать их
давление, как вы кричите: «Караул, грабят!» Однако это только потому, что
сами вы не трест. Будь вы единственный бакалейщик-монополист на все
Соединенные Штаты, вы бы не так рассуждали, вы кричали бы: «Да здравствуют
тресты!» Но ваш небольшой синдикат не только не может сравняться с
трестом, он и сам-то по себе еле дышит. Вы чувствуете, что долго не
протянете. Вы понимаете, что вы и ваши филиалы только пешки в большой
игре. Вы видите, как вырастают вокруг могущественные силы, как они крепнут
день ото дня — и неуязвимые, закованные в броню руки тянутся к вашим
прибылям, вырывая клок то тут, то там. Железнодорожный трест, угольный,
нефтяной, стальной. Вы знаете, что вам несдобровать, что они отнимут у вас
ваши прибыли — все, до последнего цента.
Как видите, сэр, вы незадачливый игрок. Когда вам удалось раздавить
своих мелких конкурентов здесь, в Беркли, в силу преимуществ вашего
синдиката, — успех вскружил вам голову. Вы только и говорили что о
предприимчивости и деловитости и, поживившись за счет своих конкурентов,
отправили жену прокатиться в Европу. Так уж водится, что хищник пожирает
хищника, — вот и вы слопали своих предшественников. Но, на вашу беду, есть
хищники и покрупнее, — и вам предстоит попасть им на завтрак. Потому-то вы
и вопите. А с вами вопят все сидящие здесь. Они в таком же положении. У
всех у вас на руках плохая карта, вот вы и жалуетесь.
Но, жалуясь, вы отказываетесь смотреть правде в глаза и называть вещи
своими именами. Вы не говорите, что сами заритесь на чужие прибыли и
только не хотите, чтобы кто-то зарился на ваши. Нет, для этого вы слишком
хитры. Вы говорите другое. Вы произносите политические речи в защиту
мелких капиталистов, вроде той, какую мы сегодня выслушали от мистера
Кэлвина. Но что он здесь говорил? Кое-что я могу повторить по памяти:
«Наши исконные принципы были правильны», «Единственно, что Америке нужно,
— это возвращение к ее основному принципу: равные возможности для всех»,
«У колыбели этой нации стоял дух свободы», «Вернемся к заветам наших
предков...»
Под равными возможностями для всех мистер Кэлвин подразумевает
возможность загребать побольше прибылей, в чем он сейчас встречает помеху
со стороны трестов. Но вы столько раз повторяли эти громкие слова, что,
как ни странно, сами в них уверовали. Все, что вам нужно, — это грабить
ближнего в меру своих сил — полегоньку да потихоньку, и вы на этом
основании вообразили себя борцами за свободу. Вы самые обыкновенные плуты
и стяжатели, но под магическим действием красивых фраз готовы возомнить
себя патриотами. Свою жажду прибылей, проистекающую из чистейшего эгоизма,
вы выдаете за бескорыстную заботу о страдающем человечестве. Так давайте
же хоть здесь, среди своих, — дерзните быть самим собой. Не бойтесь
смотреть правде в лицо и называйте вещи своими именами.
Я видела кругом неприязненные, побагровевшие лица и затаенный страх.
Казалось, наши гости трепетали перед этим юнцом, перед спокойствием и
силой его речей и его ужасающей, непозволительной манерой называть черное
черным. Мистер Кэлвин, однако, не растерялся.
— А почему бы и нет? — заявил он. — Почему бы нам не вернуться к
обычаям и нравам наших предков, основателей нашей республики? Вы сказали
нам немало правды, мистер Эвергард, — пусть жестокой и горькой правды. Но,
поскольку мы здесь и в самом деле в своей среде, не будем этим смущаться.
Давайте сбросим маски и примем те обвинения, которые мистер Эвергард так
прямолинейно нам предъявляет. Верно, что мы, мелкие капиталисты, гонимся
за прибылями и что тресты отнимают их у нас. Верно, что мы хотим
избавиться от трестов, чтобы сохранить наши прибыли. Но почему бы нам и не
добиваться этого? Почему? Я вас спрашиваю.
— Вот тут-то мы и дошли до главного, — сказал Эрнест с довольной
улыбкой. — Я объясню вам, почему, хоть это и не так-то легко. Все вы в
какой-то мере учились коммерции, но никому из вас не приходилось изучать
законы социального развития. А между тем вы находитесь сейчас в переходной
стадии экономического развития; сами вы этого не видите и не понимаете, —
отсюда и все недоразумения. Почему вам нельзя возвратиться назад? Да
потому, что это невозможно. Вы так же бессильны повернуть вспять поток
экономического развития, как заставить ручей течь в гору. Иисус Навин
приказал солнцу остановиться над Гаваоном, а вы намерены перещеголять
Иисуса Навина! Вы хотите заставить солнце катиться по небу вспять. Вы
хотите вернуть время от полудня к утру.
Презрев усовершенствованные машины, презрев возросшую
производительность труда и все преимущества концентрации, вы хотите
вернуть экономику назад на целое поколение — к тому времени, когда не было
еще крупного капитала и развитой техники, не было железных дорог, когда
мелкие капиталисты пожирали друг друга в обстановке экономической анархии,
когда производство было примитивным, расточительным, неорганизованным,
непомерно дорогим. Поверьте, Иисусу Навину было легче остановить солнце,
не говоря уж о том, что ему помогал сам бог Саваоф. Но от вас, мелких
капиталистов, бог отвернулся. Ваше солнце клонится к закату. Больше ему не
взойти в небе. И вам не изменить предначертанного ему пути. Вы уходите с
исторической арены, и вскоре в истории затеряется и след ваш.
Таков закон эволюции. Так повелел господь бог. Концентрация сильнее,
чем конкуренция. Первобытный человек был жалким существом, прятавшимся в
расщелинах скал. Но он объединился с себе подобными и пошел войной на
своих плотоядных врагов. Эти хищники охотились в одиночку, так сказать, на
началах конкуренции. Первобытный же человек был хищник, тяготевший к
объединению, потому-то он и поднялся над прочими тварями. С тех пор люди
вступали во все более обширные объединения. Концентрация против
конкуренции — таков смысл общественной борьбы, которая заполняет многие
тысячелетия. И всегда конкуренция терпит поражение. Тот, кто становится
под знамя конкуренции, неизменно гибнет.
— Но ведь и тресты — порождение конкуренции, — прервал Эрнеста мистер
Кэлвин.
— Совершенно верно, — отвечал Эрнест. — Но тресты и уничтожают
конкуренцию. Вы, например, сами рассказали нам, как вам пришлось
распроститься с вашим молочным хозяйством.
Впервые за столом раздался смех, и мистер Кэлвин невольно к нему
присоединился.
— Но раз мы снова заговорили о трестах, давайте условимся кое о чем,
— продолжал Эрнест. — Я выскажу здесь несколько положений, и всех, кто с
ними не согласен, прошу мне возражать. Ваше молчание будет для меня знаком
согласия. Разве механический станок не дает больше сукна и по более
дешевой цене, нежели ручной? — Эрнест подождал ответа и, не дождавшись,
продолжал: — Разве, следовательно, не безумие сломать машины и
возвратиться к более трудоемким и дорогим методам кустарной работы? —
Несколько человек кивнуло в знак согласия. — Разве не верно, что
объединение, именуемое трестом, может производить товары и лучше и
дешевле, чем тысячи маленьких, конкурирующих между собой предприятий? —
Возражений снова не было. — Разве, следовательно, не безумие отказываться
от этой более дешевой и рациональной формы производственной организации?
Все долго молчали. Наконец заговорил мистер Коуолт.
— Так что же вы нам-то прикажете делать? — спросил он. — В
уничтожении трестов мы видим единственный способ избавиться от их
владычества.
Эрнест так и загорелся.
— Я покажу вам другой способ! — воскликнул он. — Предлагаю не
разрушать эти великолепные машины, работающие и хорошо и дешево. Давайте
возьмем их себе. Пусть они радуют нас своей производительностью и
дешевизной. Будем сами управлять ими. Спустим с лестницы хозяев этих
чудесных машин и сами станем их хозяевами. Это, господа, и есть социализм,
еще более обширное объединение, чем тресты, — самое обширное экономическое
и социальное объединение из всех, какие знает наша планета. Социализм — в
ладу с законами экономического развития. Мы противопоставим трестовским
объединениям более мощную организацию. А это значит, что будущее за нами.
Переходите к нам, социалистам, ставьте на верную карту!
Этот призыв не встретил поддержки. Послышался недовольный ропот,
многие покачивали головой.
— Ладно! — рассмеялся Эрнест. — Вам, видно, нравится быть ходячим
анахронизмом. Вы предпочитаете играть в обществе роль атавистического
придатка. Что ж, с богом, но только помните, что, как и всякий атавизм, вы
обречены на гибель. Спрашивали вы себя, что будет с вами, когда появятся
объединения покрупнее нынешних трестов? Где вы окажетесь, когда наши
огромные тресты начнут сливаться в такие организации, какие нынешним и не
снились, — пока над вами не воздвигнется единый социальный, экономический
и политический трест?
Эрнест неожиданно повернулся к мистеру Кэлвину.
— Скажите, прав я или нет? Разве вам и вашим единомышленникам не
приходится сколачивать новую политическую партию, потому что старые в
руках у трестов? И разве ваша пропаганда не встречает с их стороны
упорного сопротивления? За каждым провалом, за каждым препятствием на
вашем пути, за каждым ударом, нанесенным вам из-за угла, разве не
чувствуете вы руку трестов? Скажите, верно это или нет?
Мистер Кэлвин сидел, понурив голову.
— Говорите, не стесняйтесь, — не отставал Эрнест.
— Что верно, то верно, — согласился мистер Кэлвин. — Нам удалось
добиться большинства в законодательном собрании штата Орегон; но когда мы
провели ряд прекрасных законопроектов, охраняющих права мелких
промышленников, губернатор, ставленник трестов, наложил на них вето. Когда
же мы в Колорадо избрали своего губернатора, палата не утвердила его.
Дважды нам удавалось провести подоходный налог в федеральном масштабе, и
всякий раз верховный суд отвергал его как не соответствующий конституции.
Все суды в руках у трестов. Мы, народ, не можем платить судьям высокие
оклады. Но придет время, когда...
— ...когда объединение трестов будет контролировать все наше
законодательство. Когда оно, это объединение, и будет нашим
правительством, — прервал его Эрнест.
— Никогда этого не будет! — послышались со всех сторон воинственные
крики. Всеми овладело возмущение.
— Скажите, — настаивал Эрнест. — Что вы предпримете, когда такие
времена наступят?
— Мы подымемся все, как один! Мы двинем в бой все свои силы! —
воскликнул мистер Асмунсен, и множество голосов поддержало его.
— Но это означает гражданскую войну, — предостерег Эрнест.
— Мы не остановимся и перед гражданской войной! — провозгласил мистер
Асмунсен под дружное одобрение всех присутствующих. — Мы не забыли славных
дел наших предков. Если нужно будет, мы постоим и умрем за наши свободы.
Эрнест усмехнулся.
— Не забудьте, господа, мы согласились на том, что свобода в вашем
понимании — это свобода беспрепятственно грабить конкурента.
Атмосфера за обеденным столом накалилась. Всеми овладел воинственный
пыл. Но голос Эрнеста перекрыл поднявшийся шум.
— Еще один вопрос. Не забывайте, что когда вы двинете в бой все свои
силы, — вы двинете их против трестов, захвативших в свои руки
правительство Соединенных Штатов. А это означает, что тресты двинут против
вас регулярную армию, флот, национальную гвардию, полицию — словом, всю
военную машину США. Какое значение будут тогда иметь ваши силы?
Слушатели растерялись. Не давая им опомниться, Эрнест нанес им
следующий удар:
— Как вам известно, еще недавно наша армия исчислялась в пятьдесят
тысяч человек. Год за годом ее увеличивали, и в настоящее время она
насчитывает триста тысяч.
И дальше — следующий удар:
— Но это еще не все. В то время как вы очертя голову гнались за
призраком наживы и сокрушались о своем излюбленном детище — конкуренции,
произошли события еще более знаменательные. Национальная гвардия...
— Национальная гвардия и есть наша сила! — воскликнул мистер Коуолт.
— С ней мы отразим натиск регулярных войск.
— Вы сами будете призваны в национальную гвардию, — возразил ему
Эрнест, — и вас пошлют в штат Мэн, во Флориду или на Филиппины, а то и еще
бог весть куда, чтобы потопить в крови восстание, которое подняли ваши же
товарищи, борющиеся за свои гражданские права. А ваши товарищи из Канзаса,
Висконсина или любого другого штата, вступив в национальную гвардию, будут
посланы сюда, в Калифорнию, чтобы потопить в крови ваше восстание здесь.
На сей раз слушатели Эрнеста были действительно подавлены. Все
молчали. Наконец мистер Оуэн пробормотал:
— Так мы не вступим в национальную гвардию — только и всего. Ищите
дураков в другом месте!
Эрнест расхохотался.
— Вы не в курсе происшедших перемен. Вас не спросят. Вы пойдете
служить в принудительном порядке.
— Существуют гражданские права, — не унимался мистер Оуэн.
— Они существуют до тех пор, пока правительство не сочтет нужным их
отменить. В тот день, когда вы вознамеритесь обрушить на правительство
свои силы, эти силы обратятся против вас. В национальную гвардию вам
придется вступить — хотите вы того или не хотите. Кто-то из вас сослался
сейчас на «хабеас корпус»*. Берегитесь, как бы вам вместо этого не
прописали «со святыми упокой». Если вы откажетесь вступить в войска
национальной гвардии или, по зачислении туда, вздумаете бунтовать, вас
предадут военно-полевому суду и пристрелят, как собак. Таков закон.
_______________
* Habeas corpus act (лат.) — закон о неприкосновенности
личности. (Прим. ред.)
— Такого закона нет! — решительно заявил мистер Кэлвин. — Такого
закона нет и в помине. Все это одно ваше воображение, молодой человек. Вы
здесь говорили, что войска национальной гвардии можно угнать чуть ли не на
Филиппины. Но это противоречит конституции. Особый пункт конституции
говорит о том, что территориальные войска не могут быть посланы за пределы
страны.
— Бросьте ссылаться на конституцию, — возразил Эрнест. — Толкованием
конституции, как известно, занимаются суды, а наши судьи, по справедливому
замечанию мистера Асмунсена, холопы трестов. К тому же, как я сказал,
такой закон существу
...Закладка в соц.сетях
