Жанр: Электронное издание
Jeleznaya_pyata
...й правоте. Оба смотрели на
себя, как на спасителей человечества, считая, что только от них зависит
благополучие масс. И они самыми мрачными красками рисовали страдания, на
которые были бы обречены рабочие, если бы не мудрость богачей,
обеспечивающих им работу.
_______________
* Задолго до рождения Эвис Эвергард Джон Стюарт Милль в своем
очерке «О свободе» писал: «Повсюду, где налицо правящий класс,
господствующая мораль в значительной мере определяется его классовыми
интересами и чувством классового превосходства».
При первой же встрече с Эрнестом я изложила ему все.
Он просиял от удовольствия:
— Да вы, оказывается, молодчина. Решили самостоятельно доискиваться
правды! Ну что ж, ваши обобщения основаны на опыте, и они верны. Ни один
человек, прикованный к промышленной машине, не волен в своих мыслях и
поступках, кроме крупных капиталистов, а те и подавно не вольны, —
простите мне этот ирландизм*. Как видите, наши властелины настаивают на
своей правоте. Ну, разве это не верх комизма? В них так еще сильна
человеческая природа, что они и шагу не ступят, не спросясь собственной
совести. Им, видите ли, нужна моральная санкция для их многообразных дел.
_______________
* Подобные каламбуры считались особенностью ирландского
остроумия.
Всякий раз, как они затевают что-нибудь новенькое, — в области
бизнеса, конечно, — они норовят опереться на соответствующую доктрину —
религиозную, нравственную, научную или философскую, — подтверждающую их
правоту. А там — за дело; неважно, что ум человеческий слаб и желание свое
нередко принимает за объективную истину. Что бы они ни задумали, за
санкцией дело не станет. Это — беспардонные казуисты. К тому же они и
иезуиты, так как пускаются на любые злодеяния, уверяя, что из этого
воспоследует добро. Одна из их любимейших аксиом — что они цвет нации,
квинтэссенция ее мудрости и энергии. Это дает им право держать на пайке
все остальное человечество и каждому устанавливать его рацион. Они даже
возродили учение о божественном происхождении королевской власти — разумея
королей финансовых и промышленных*.
_______________
* В прессе 1902 года часто цитировалось изречение, автором
которого считался председатель каменноугольного треста Джордж Ф. Бэр:
«Права и нужды трудового народа находятся под защитой добрых
христиан, которым господь бог, в своей неизреченной мудрости, доверил
материальные интересы страны».
Слабость их положения в том, что они дельцы и только, и никакие не
философы, биологи или социологи. Если бы они были тем, или другим, или
третьим, это бы еще куда ни шло. Делец, который был бы в то же время
биологом и социологом, представлял бы себе в какой-то мере нужды
человечества. Но нет, вне своей области они круглые невежды. Они знают
только свой бизнес. Ничего другого у них нет за душой. Интересы общества и
человечества — для них книга за семью печатями. И эти-то самозванцы
берутся вершить судьбы миллионов голодных людей да и всего остального
человечества в придачу! Когда-нибудь история зло посмеется над ними!
Разговор с миссис Уиксон и миссис Пертонуэйт уже не мог принести мне
ничего нового. Обе они были дамы из общества*. У каждой был свой пышный
дворец в нашем городе и множество других пышных дворцов — в горах, на
взморье, на берегах живописных озер. В их распоряжении были целые полчища
слуг. Обе дамы были видные патронессы, оказывавшие покровительство
университету и нескольким храмам в городе, — священники особенно ценили их
благодеяния и пресмыкались перед ними**. Словом, это были влиятельные
дамы, дамы с весом, причем вес им давали деньги, а влияние заключалось в
том, что они успешно пускали эти деньги в оборот для идейного подкупа
своих сограждан. Все это я вскоре узнала от Эрнеста.
_______________
* Слово «общество» употреблено здесь в ограничительном смысле,
как обычное для тогдашних времен обозначение разъевшихся трутней,
которые сами не трудились, а лишь пожирали мед, собранный другими. Ни
дельцы, ни рабочие не входили в «общество», не располагая для этого
ни временем, ни соответствующими возможностями. Игра в «общество»
была забавой праздных богачей.
** «Несите нам свои грязные деньги» — было лозунгом церкви того
времени.
Подобно своим мужьям, они напыщенно рассуждали о «политике» богачей,
об их ответственности и обязанностях. Подобно им, верили в свое право
руководствоваться особой моралью, составляющей прерогативу их класса; обе
много и пространно рассуждали, причем смысл их громких фраз был темен и
для них самих.
Обе дамы разгневались, когда я рассказала им о тяжелом положении
семьи Джексона, а особенно, когда выразила удивление, как это они ничего
не сделали для бедного калеки по собственному почину. Мне было заявлено,
что они не нуждаются в непрошеных советах и указаниях. Когда же я прямо
попросила их помочь Джексону, обе дамы категорически отказались. Меня
особенно удивило, что отказ их прозвучал одинаково, хоть я и говорила с
каждой в отдельности и ни та, ни другая не знали, что я навестила или
собираюсь навестить ее подругу. Каждая из них была рада случаю
подчеркнуть, что не в ее правилах награждать рабочих за небрежность; к
тому же это значило бы вводить в соблазн бедняков, все они, пожалуй, так и
начнут себя калечить*.
_______________
* В еженедельнике «Аутлук», популярном органе разоблачительного
направления, в номере от 18 августа 1906 года приведен случай с
калекой-рабочим, во всех деталях совпадающий с историей Джексона, как
она рассказана Эвис Эвергард.
Обе дамы и в самом деле так думали. Они упивались сознанием своего
классового и личного превосходства. Каждый их поступок был освящен
классовой моралью. Покидая пышный дворец Пертонуэйтов, я невольно
оглянулась назад, вспоминая слова Эрнеста, что эти богачки тоже прикованы
к промышленной машине, но только они сидят наверху.
ГЛАВА ПЯТАЯ
КЛУБ ФИЛОМАТОВ*
Эрнест часто бывал у нас, и не только общество отца и наши обеды с
традиционными дискуссиями привлекали его к нам. Я втайне лелеяла надежду,
что без меня наш дом не обладал бы для него такой притягательной силой, и
вскоре это подтвердилось. Эрнест нисколько не походил на обычного
воздыхателя. Его рукопожатие становилось все крепче, все настойчивее, а
глаза, в которых я с первых же дней улавливала какой-то вопрос, вопрошали
все повелительнее.
_______________
* Ф и л о м а т ы (греч.) — любители науки. (Прим. ред.)
Я уже говорила, что сначала Эрнест не понравился мне. Потом меня
повлекло к нему, но вскоре оттолкнули его яростные нападки на меня и на
мой класс. Затем, убедившись, что он не злопыхательствует и даже не
сгущает краски, я стала искать его дружбы. Он сделался моим учителем. Он
обнажил передо мной подлинную сущность окружающего общества и научил под
масками и личинами распознавать жестокую правду.
Как я уже сказала, Эрнест не был похож на обычного воздыхателя. Нет
девушки в университетском городе, которая в двадцать четыре года не имела
бы кое-какого опыта в сердечных делах. Наряду с атлетами из спортклуба и
коренастыми футболистами мне объяснялись в любви и безусые первокурсники и
почтенные профессора. Но ни один из них не выражал своих чувств так, как
Эрнест. Сама не знаю, как я впервые очутилась в его объятиях. Не успела я
опомниться, как губы его завладели моими. Перед его простотой и
искренностью казалась бы смешной чопорность оскорбленной девы. Он вихрем
ворвался в мою жизнь и увлек за собой со всей порывистостью своей натуры.
Он так и не сделал мне предложения. Его поцелуи и объятия сказали мне
яснее всяких слов, что мы поженимся. И никаких разговоров, объяснений.
Если и были разговоры, то значительно позднее, и только о том, когда мы
поженимся.
Все это было так изумительно, что казалось каким-то сном. Но, подобно
тому, что Эрнест говорил об истине, это выдержало испытание, я доверила
этому свою жизнь. Благословенна будь моя вера! И все же в первые дни нашей
любви я не раз с тревогой думала о горячности Эрнеста. Напрасные опасения!
Ни одной женщине не был дарован такой нежный, преданный супруг. Нежность и
неудержимая порывистость так же чудесно сочетались в его натуре, как в его
внешнем облике угловатость и непринужденность движений. Милая мальчишеская
угловатость! Эрнест так и не преодолел ее, меня же она всегда умиляла. В
нашей гостиной он казался вежливым слоном, попавшим в посудную лавку*.
_______________
* В те годы еще не вывелся обычай наполнять комнаты всякими
безделушками и украшениями. Преимущество простора не было еще
открыто. Комнаты напоминали музей, и стоило огромных трудов содержать
их в чистоте. В каждом доме властвовал демон пыли и ему приносились
многочисленные жертвы. Существовали тысячи приспособлений для борьбы
с пылью, но мало кто думал о том, чтобы вовсе ее не заводить.
Если у меня еще оставались какие-то неясные сомнения в моих
собственных чувствах, то вскоре и они рассеялись. Это произошло на вечере
в клубе филоматов, на котором Эрнест дал нашим городским тузам форменный
бой, напав на них в их собственном логове. Клуб филоматов считался самым
изысканным на Тихоокеанском побережье, в него допускали только избранных.
Он был созданием мисс Брентвуд, богатейшей старой девы, которая только им
и дышала и которой он заменял и мужа, и детей, и комнатную собачку.
Членами клуба состояли первейшие богачи города, причем главным образом
оголтелые реакционеры; для придания клубным сборищам некоторой видимости
духовных интересов в члены принимали и кое-кого из наших ученых.
У филоматов не было постоянного помещения. Это был клуб особого рода.
Раз в месяц собирались у кого-нибудь из постоянных членов послушать доклад
или лекцию. Лекторы обычно бывали платные. Если в Нью-Йорке какому-нибудь
химику удавалось открыть что-то новое, скажем в области радия, клуб не
только оплачивал ему дорожные расходы в оба конца, но щедро вознаграждал
за потраченное время. Точно так же приглашался и знаменитый
путешественник, вернувшийся из полярной экспедиции, писатель или художник,
стяжавший шумную славу. Посторонние на эти вечера не допускались, и
дискуссии филоматов не подлежали оглашению в прессе. Благодаря этому
видные государственные деятели имели возможность — и это не раз бывало —
высказываться здесь без стеснения.
Я достаю пожелтевшее от времени смятое письмо Эрнеста, написанное
двадцать лет назад, бережно расправляю его и выписываю следующие строки:
«Твой отец — член клуба филоматов, воспользуйся этим и приходи на их
очередное собрание в будущий вторник. Ручаюсь, что не пожалеешь. Во время
твоих недавних встреч с нашими властителями тебе не удалось задать им
встряску. Приходи, и я сделаю это за тебя. Увидишь, какой они поднимут
вой. Ты взывала к их совести, но на это они отвечают лишь надменным
презрением. Я же буду угрожать их карману. Тут-то они и покажут свое
звериное естество. Приходи, и ты увидишь, как пещерный человек во фраке,
лязгая зубами и огрызаясь, рычит над костью. Обещаю тебе грандиозный
кошачий концерт и поучительную демонстрацию нравов и повадок хищных
зверей.
Меня зовут, чтобы растерзать на части. Эта счастливая мысль
принадлежит мисс Брентвуд. Она сама проговорилась мне, приглашая на вечер.
Оказывается, ей не впервой угощать своих клубменов таким пикантным блюдом.
Им, видишь ли, нравится, когда ручные радикалы преданно смотрят им в
глаза. Мисс Брентвуд полагает, что я ласков, как теленок, и туп и
флегматичен, как вол. Не скрою, я помог ей утвердиться в этом мнении. Она
долго пытала меня на все лады, пока не убедилась в полной моей
безобидности. Мне обещан завидный гонорар — двести пятьдесят долларов,
какой и подобает человеку, который, будучи радикалом, баллотировался
однажды в губернаторы. Приказано явиться во фраке. Это обязательно! Я в
жизни не облачался во фрак. Придется, видно, взять напрокат. Но я пошел бы
и на большее, чтобы добраться до филоматов».
Собрание по случайному совпадению происходило во дворце Пертонуэйтов.
Огромная гостиная была заставлена стульями: послушать Эрнеста собралось
человек двести. Все это были наши столпы. Я развлекалась тем, что мысленно
подсчитывала общую сумму представленных здесь состояний, и скоро насчитала
несколько сот миллионов. Владельцы всех этих миллионов не были праздными
богачами, из тех, что стригут купоны. Это были дельцы, игравшие видную
роль в промышленности и политике.
Слушатели уже заняли свои места, когда мисс Брентвуд ввела Эрнеста.
Войдя, они сразу же прошли туда, где было приготовлено место для оратора.
Эрнест был великолепен в черном фраке, хорошо оттенявшем его мужественную
фигуру и благородную посадку головы. Чуть заметная неловкость движений
нисколько не портила его. А я, кажется, за одну эту мальчишескую
неуклюжесть влюбилась бы в Эрнеста. При взгляде на него здесь, в этом
зале, меня охватило чувство огромной радости. Я снова держала его руку в
своей, снова ощущала его поцелуи и готова была с гордостью встать и
прокричать на весь зал: «Он мой! Меня он сжимал в своих объятиях и ради
меня забывал о высоких мыслях, что безраздельно владеют его душой».
Мисс Брентвуд представила Эрнеста полковнику Ван-Гилберту, и я
поняла, что это он будет вести собрание. Среди юристов корпораций
Ван-Гилберт считался знаменитостью. К тому же он был неимоверно богат.
Говорили, что он не берется за дело, если оно не сулит ему по меньшей мере
стотысячного гонорара. В своей области это был виртуоз. Закон становился в
его руках игрушкой, с которой он делал, что вздумается. Он мял его, как
глину, ломал, корежил, кроил, выворачивал наизнанку. В одежде и приемах
красноречия полковник следовал старой моде, зато догадкой, изворотливостью
и находчивостью был молод, как новоиспеченный закон. Известность пришла к
нему после того, как он добился пересмотра шардуэлловского завещания*.
_______________
* В то время были распространены тяжбы между наследниками.
Обладателей больших состояний немало беспокоило посмертное устройство
их капиталов. За утверждением последней воли завещателя так же
неизбежно следовало его нарушение, как за совершенствованием
огнестрельного оружия — совершенствование защитной брони. Для
составления нерушимых завещаний призывались хитроумнейшие юристы. И
все же завещания потом пересматривались, зачастую с помощью тех же
самых юристов. Несмотря на это, богачи продолжали тешить себя
надеждой, что можно оставить предсмертное распоряжение, нерушимое
вовеки. Так завещатели и юристы из поколения в поколение гнались за
призраком. Это была такая же несбыточная мечта, как поиски
средневековыми учеными философского камня.
Этот процесс принес ему полумиллионный гонорар, и с тех пор полковник
Ван-Гилберт сделал головокружительную карьеру. Его часто называли первым
адвокатом страны, имея в виду, разумеется, адвокатов корпораций. А уж к
тройке лучших адвокатов Америки его причисляли все.
Полковник поднялся с места и произнес несколько затейливых
вступительных фраз, не без скрытой иронии представляя оратора собравшимся.
Его заявление, что они видят перед собой борца за рабочее дело, к тому же
рабочего по происхождению, прозвучало даже игриво и вызвало веселые
улыбки. Возмущенная, я взглянула на Эрнеста и тут окончательно
рассердилась. Он, казалось, не придавал значения этим намекам, более того
— видимо, не понимал их. Он сидел полусонный и вялый, с видом благодушного
увальня и совершенного простака. Я подумала: «А что, если Эрнест и вправду
ошеломлен этой выставкой учености и власти?» И тут же рассмеялась. Нет,
Эрнесту не удастся провести меня. Зато других он действительно обманул,
как раньше обманул мисс Брентвуд. Почтенная дева сидела в первом ряду, и,
сияя улыбкой, переговаривалась с соседями.
Когда полковник Ван-Гилберт кончил, слово было предоставлено Эрнесту.
Он заговорил тихо и скромно, слегка запинаясь от видимого смущения. Начал
с того, что сам он вышел из рабочей среды и провел свое детство в нищете,
среди грязи и невежества, которые равно калечат душу и тело рабочего
человека. Он описал честолюбивые стремления своей юности, которые влекли
его в тот рай, каким по его представлению была жизнь привилегированных
классов. Он говорил:
— Я верил, что там, наверху, можно встретить подлинное бескорыстие,
мысль ясную и благородную, ум бесстрашный и пытливый. Я почерпнул эти
сведения из многочисленных романов серии «Сисайд»*, где все герои,
исключая злодеев и интриганок, красиво мыслят и чувствуют, возвышенно
декламируют и состязаются друг с другом в делах бескорыстия и доблести.
Короче говоря, я скорее усомнился бы в том, что солнце завтра снова
взойдет на небе, чем в том, что в светлом мире надо мной сосредоточено все
чистое, прекрасное, благородное, все то, что оправдывает и украшает жизнь
и вознаграждает человека за труд и лишения.
_______________
* Ни с чем не сообразные фантастические писания, рассчитанные на
то, чтобы внушить рабочим ложные в корне понятия о паразитирующих
классах.
Затем Эрнест описал свою жизнь на заводе, годы ученичества в
кузнечном цеху и встречи с социалистами. Среди них, рассказывал он, было
немало талантливых, выдающихся людей: священники, чье понимание
христианства оказалось слишком широким для почитателей маммоны, и бывшие
профессора, не сумевшие ужиться в университете, где насаждается
угодничество и раболепие перед правящими классами. Социалисты, говорил
Эрнест, — это революционеры, стремящиеся разрушить современное, неразумное
общество, чтобы на его развалинах построить новое, разумное. Он
рассказывал еще многое, всего не перечесть, но особенно памятно мне, как
он описывал жизнь революционеров. В голосе его зазвучала уверенность и
сила, и слова жгли, как огонь его души, как сверкающая лава его мыслей. Он
говорил:
— У революционеров я встретил возвышенную веру в человека,
беззаветную преданность идеалам, радость бескорыстия, самоотречения и
мученичества — все то, что окрыляет душу и устремляет ее к новым подвигам.
Жизнь здесь была чистой, благородной, живой. Я общался с людьми горячего
сердца, для которых человек, его душа и тело дороже долларов и центов и
которых плач голодного ребенка волнует больше, нежели шумиха по поводу
торговой экспансии и мирового владычества. Я видел вокруг себя благородные
порывы и героические устремления, и мои дни были солнечным сиянием, а ночи
— сиянием звезд. В их чистом пламени сверкала предо мной чаша святого
Грааля — символ страждущего, угнетенного человечества, обретающего
спасение и избавление от мук.
Если раньше я в мечтах видела Эрнеста преображенным, то теперь мечты
мои стали явью. Лицо его горело вдохновением, глаза сверкали, радужное
сияние окутывало его словно плащом. Но так как никто, кроме меня, не видел
этого сияния, я вынуждена была сказать себе, что это слезы любви и радости
застилают мне глаза. Во всяком случае, мистер Уиксон, сидевший позади, не
проявлял никаких признаков волнения, и я слышала, как он насмешливо
процедил сквозь зубы: «Несбыточный бред! Утопия!»*.
_______________
* Люди того времени были рабами слов. Нам сегодня трудно
представить себе всю степень их умственного рабства. Слова оказывали
на них магическое действие, с которым не сравнится никакое искусство
заклинателя. Мозг этих людей был так затуманен, в мыслях царил такой
хаос, что достаточно было одного брошенного слова, чтобы опорочить в
их глазах самые здравые выводы и обобщения, плоды трудов и поисков
целой жизни. Такую магическую силу имело тогда слово «утопия».
Произнести его значило перечеркнуть любое экономическое учение, любую
теорию преобразования общества, как бы она ни была разумна. Целые
поколения носились с такими фразами, как: «Беден, но честен» или:
«Умывальники и чистые полотенца для рабочих». В изобретении подобных
фраз и словечек видели чуть ли не проявление гениальности.
Эрнест рассказывал, как, получив доступ в привилегированные круги, он
впервые столкнулся с представителями господствующего класса, с людьми,
занимающими видное общественное положение. Но тут для него началась пора
разочарований, — и об этой поре он говорил в выражениях, весьма нелестных
для аудитории. Он возмущался ничтожеством человека, жизнью, лишенной
красоты и смысла. Его ужасал эгоизм этих людей, удивляло полное отсутствие
у них духовных интересов. После встреч с революционерами он не мог
надивиться тупости и ограниченности представителей правящих классов.
Сколько бы они ни возводили пышных церквей и какие бы оклады ни платили
своим проповедникам, — все они, как мужчины, так и женщины, были грубыми
материалистами. Хоть у них имелись про запас их грошовые идеалы и
ханжеские сентенции, главным стимулом их поведения был грубый расчет.
Заветы любви были им чужды — в том числе и те, которые преподал нам
Христос и которые были теперь окончательно забыты.
— Я знал людей, — рассказывал Эрнест, — которые на словах ратовали за
мир, а на деле раздавали оружие пинкертонам* и посылали их убивать
бастующих рабочих; людей, которые с пеной у рта кричали о варварстве
бокса, а сами были повинны в фальсификации продуктов, отчего ежегодно
умирает младенцев больше, чем их было на совести кровавого Ирода.
_______________
* Первоначально — частные сыщики, вскоре превратившиеся в
наемных охранников капитала; впоследствии они составили наемную армию
олигархии.
Вот утонченный джентльмен с аристократической внешностью, он зовется
директором фирмы, на деле же он пешка, орудие фирмы в ограблении вдов и
сирот. А этот видный покровитель искусств, коллекционер редких изданий,
радеющий о литературе, — им вертит скуластый, звероподобный шантажист,
босс муниципальной машины. Вот издатель, рекламирующий в своей газете
патентованные средства*, — когда я предложил ему статью, разоблачающую эти
знахарские снадобья, он назвал меня подлым демагогом. Этот коммерсант,
благочестиво рассуждающий о бескорыстии и всеблагом провидении, только что
бессовестно обманул своих компаньонов. Вот видный столп церкви, щедрой
рукой поддерживающий миссионеров, — он принуждает своих работниц трудиться
по десяти часов в день, платя им гроши, и таким образом толкает их на
проституцию. Вот филантроп, на чьи пожертвования основаны новые кафедры в
университете и воздвигнуты пышные храмы, — он дает ложные показания на
суде, чтобы выгадать возможно больше долларов и центов. Вот
железнодорожный магнат, нарушающий слово джентльмена, гражданина и
христианина тем, что он тайно входит со своими клиентами в соглашения о
льготных тарифах и делает это часто. Вот почтенный сенатор, послушное
орудие, раб, безответная марионетка грубого, невежественного босса и его
политической машины**, равно как и присутствующий здесь губернатор и член
верховного суда, — всем троим открыт бесплатный проезд по железной дороге.
А вон тому холеному господину принадлежат и босс, и его политическая
машина, и железные дороги, отпускающие бесплатные проездные билеты.
_______________
* Патентованные средства были патентованным шарлатанством. Это
был такой же грубый обман доверчивого потребителя, как и амулеты или
индульгенции средних веков, с той лишь разницей, что патентованные
средства стоили дороже и приносили больше вреда.
** Сейчас и представить себе трудно, что еще в 1912 году
преобладающее большинство народа упорно верило, будто, опуская в урны
избирательные бюллетени, оно управляет страной. В действительности
страной управляли боссы при помощи своих политических машин. Вымогая
у капиталистов огромные взятки, боссы добивались угодных им законов;
однако вскоре капиталисты предпочли взять политические машины в свои
руки и выплачивать боссам жалованье.
Так случилось, что вместо рая я попал в бесплодную пустыню, где
процветала только купля и продажа. Во всем, что не касалось торгашеских
сделок, здесь царили невежество и бездарность. Ничего чистого,
благородного, живого, — зато какое приволье для всякой гнили и разложения!
Повсюду я наталкивался на чудовищное бессердечие и эгоизм да на грубое,
плотоядное, черствое и очерствляющее делячество.
Эрнест еще много говорил своим слушателям о них самих и о постигшем
его разочаровании. Интеллектуально они жалки, морально и духовно —
отвратительны; он с радостью возвратился в стан революционеров, где люди
боролись за чистое, благородное и живое дело, где можно было найти все то,
чего не знали капиталисты.
— А теперь, — продолжал Эрнест, — я расскажу вам, что такое
революция.
Но прежде чем перейти к дальнейшему, я должна заметить, что яростные
нападки Эрнеста нисколько не затронули слушателей. Оглядевшись вокруг, я
увидела на всех лицах выражение каменного равнодушия и самодовольства. Я
вспомнила замечание Эрнеста о том, что доводы морального порядка не
оказывают на капиталистов никакого действия. Одна только ми
...Закладка в соц.сетях
