Жанр: Электронное издание
Shevalie
...которого ничто не нарушит, там
забвение".
- Женевьева, Женевьева! - воскликнул Морис. - Как вы только могли
сказать это?.. Стало быть, вы меня не любите?
- Я сказала, - тихо ответила Женевьева, - я сказала, что приду, и
пришла.
Морис вздохнул и опустился к ее ногам.
- Женевьева, - прошептал он, - не плачьте. Женевьева, успокойтесь,
забудьте обо всех своих несчастьях, ведь вы любите меня. Женевьева, именем
Неба скажите мне, что вовсе не сила моих угроз привела вас сюда. Скажите,
что, если бы вы даже не виделись со мной сегодня вечером, то, оказавшись
одинокой, покинутой, бесприютной, вы пришли бы сюда, и примите мою клятву -
освободить вас от той, другой клятвы, что я заставил вас дать.
Женевьева посмотрела на молодого человека взглядом, полным невыразимой
признательности.
- Как вы великодушны! - воскликнула она. - О Господь мой, благодарю
тебя за его великодушие!
- Послушайте, Женевьева, - сказал Морис. - Бога изгоняют сейчас из его
храмов, но не могут изгнать из наших сердец, куда он вдохнул любовь; Бог
сотворил этот вечер, кажущийся мрачным, но искрящимся радостью и счастьем.
Бог привел вас ко мне, Женевьева. Он передал вас в мои руки, он говорит с
вами моим дыханием. Этим Бог хочет наконец воздать нам за все перенесенные
нами страдания, за всю добродетель, что мы проявили в борьбе с этой любовью,
казавшейся незаконной, как будто чувство, так долго остававшееся чистым и
таким глубоким, могло быть преступлением. Не плачьте же больше, Женевьева!
Дайте мне вашу руку. Хотите чувствовать себя здесь словно у брата, который с
почтением будет целовать край вашего платья и с молитвенно сложенными руками
удалится из этой комнаты, даже не оглянувшись? Да? Скажите только слово,
подайте только знак, и вы увидите, как я уйду, и вы останетесь одна,
свободная и в безопасности, как девственница в храме. Или, напротив,
обожаемая моя Женевьева, может быть, вы захотите вспомнить, как я любил вас
и едва не умер от этого; как ради этой любви - в вашей власти сделать ее
роковой или счастливой - я предал своих соратников и стал противен и
ненавистен самому себе. Может быть, вы захотите подумать о всем том счастье,
что готовит нам будущее; о силе и энергии, которая есть у нашей молодости и
любви для того, чтобы защитить это зарождающееся счастье от всего, что может
ему повредить! О Женевьева, ты ведь ангел доброты, скажи мне, хочешь ли ты
сделать человека таким счастливым, чтобы он не сожалел больше о жизни и не
желал вечного блаженства? Итак, вместо того чтобы оттолкнуть меня, улыбнись
мне, моя Женевьева, позволь мне прижать твою руку к моему сердцу, склонись к
тому, кто стремится к тебе со всей силой своего чувства, своими чаяниями,
всей душой своей. Женевьева, любовь моя, жизнь моя, Женевьева, не бери назад
своей клятвы!
Сердце молодой женщины переполнилось от этих нежных слов: томление
любви, усталость от перенесенных страданий исчерпали ее силы. В ее глазах
больше не было слез, но рыдания еще вырывались из ее волновавшейся груди.
Морис понял, что у нее нет больше сил сопротивляться, и обнял ее. Она
уронила голову ему на плечо, и ее длинные распущенные волосы касались
пылающих щек ее возлюбленного.
В то же время Морис почувствовал, как содрогнулась ее грудь, подобно
волнам после бури.
- Ты плачешь, Женевьева, - с глубокой грустью сказал он. - О,
успокойся! Я никогда не стану навязывать своей любви горю, отвергающему ее;
никогда мои губы не будут осквернены поцелуем, отравленным хотя бы одной
слезой сожаления.
И он разомкнул живое кольцо своих рук, отстранил лицо от лица Женевьевы
и медленно отвернулся.
Но тотчас же, что так естественно для женщины, которая защищается и в то
же время сгорает от желания, Женевьева кинулась на шею Морису, обвив ее
своими дрожащими руками, с силой прижавшись холодной и влажной от слез щекой
к горячей щеке молодого человека.
- О! - прошептала она. - Не покидай меня, Морис. На всем свете у меня
нет никого, кроме тебя!
VII
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
Веселые солнечные лучи, проникнув сквозь зеленые жалюзи, золотили листья
трех больших розовых кустов, что росли в деревянных ящиках на окне Мориса.
Эти цветы, тем более приятные для глаз, что сезон их уже подходил к
концу, наполняли ароматом маленькую, сияющую чистотой столовую с плиточным
полом, где за накрытый изящно, но без чрезмерного изобилия стол только что
сели Женевьева и Морис.
На столе было все необходимое, поэтому дверь комнаты была закрыта. Само
собой разумеется, они сказали:
- Мы обслужим себя сами.
Слышно было, как Агесилай что-то двигает в соседней комнате, суетясь,
как хлопотун у Федра.
Тепло и красота последних солнечных дней врывались в комнату через
полуоткрытые планки жалюзи, и листья кустов роз, ласкаемые солнцем, сверкали
золотом и изумрудами.
Женевьева уронила на тарелку золотистый плод, который держала в руках,
и, задумавшись, улыбалась одними лишь губами, тогда как ее большие глаза
выражали меланхолическое томление. Она сидела молча, неподвижно, словно в
оцепенении, хотя и была счастлива под солнцем любви, как цветы под лучами
небесного светила.
Но вот ее взгляд отыскал глаза Мориса: он смотрел на нее не отрываясь и
мечтал.
Тогда она положила руку - такую нежную, такую белую - на плечо молодого
человека, вздрогнувшего от этого прикосновения. Потом она склонила голову
ему на плечо с тем доверием и той непринужденностью, что порой значат
больше, чем слова любви.
Женевьева смотрела на Мориса, не говоря ни слова и краснея потому, что
смотрит.
Морису нужно было лишь слегка наклонить голову, чтобы прикоснуться
губами к полуоткрытым губам своей возлюбленной.
Он наклонил голову. Женевьева побледнела, и ее глаза закрылись, как
лепестки цветка, скрывающего свою чашечку от лучей света.
Так пребывали они в полузабытьи непривычного счастья, как вдруг резкий
звонок заставил их вздрогнуть.
Они отстранились друг от друга. Вошел служитель и с таинственным видом
прикрыл дверь.
- Это гражданин Лорен, - сообщил он.
- Ах, этот милый Лорен! - воскликнул Морис. - Сейчас я его выпровожу.
Извините, Женевьева.
Женевьева остановила его.
- Выпроводить вашего друга, Морис! - сказала она. - Друга, что вас
утешал и поддерживал, что вам помогал? Нет, я не хочу гнать такого друга ни
из вашего дома, ни из вашего сердца. Пусть он войдет, Морис, пусть войдет.
- Как, вы позволяете?.. - произнес Морис.
- Я этого хочу, - сказала Женевьева.
- О! Значит, вы находите, что я недостаточно люблю вас, - воскликнул
Морис, восхищенный такой деликатностью, - вам хочется, чтобы вас
боготворили?
Женевьева склонила свое покрасневшее лицо к молодому человеку. Морис
открыл дверь. Вошел Лорен, сверкающий, как ясный день, в своем костюме
полумюскадена. Заметив Женевьеву, он не скрыл удивления, тут же сменившегося
почтительным поклоном.
- Входи, Лорен, входи, - промолвил Морис, - и посмотри на эту даму. Ты
низвергнут с трона, Лорен: теперь появился кто-то, кого я предпочитаю тебе.
Я отдал бы за тебя жизнь; но ради нее - это для тебя не новость, Лорен, - я
пожертвовал честью.
- Сударыня, - сказал Лорен серьезно, что свидетельствовало о его
глубоком волнении, - я постараюсь любить Мориса сильнее, чем вы, чтобы он
совсем не перестал любить меня.
- Садитесь, сударь, - улыбнулась ему Женевьева.
- Да, садись, - добавил Морис. Теперь, когда в правой руке его была
рука друга, а в левой - рука возлюбленной,
его сердце наполнилось тем счастьем, к какому только может стремиться
человек на земле.
- Итак, ты больше не хочешь умирать? Ты больше не хочешь лишать себя
жизни?
- Как это? - не поняла Женевьева.
- О Боже мой! - произнес Лорен. - До чего же непостоянное животное
человек и до чего правы философы, презирая его легкомыслие! Вот один такой.
Верите ли, сударыня, еще вчера вечером он хотел кинуться в воду, заявлял,
что для него счастье в этом мире уже невозможно; и вот каким я его нахожу
сегодня утром! Он весел, на устах улыбка, на лице блаженство, а его сердце
вновь радостно бьется при виде хорошо накрытого стола. Правда, он не ест, но
это еще не доказывает, что он стал несчастнее.
- Как? - спросила Женевьева. - Он хотел сделать то, о чем вы говорите?
- И еще много всякого. Я расскажу вам об этом немного позже. А сейчас я
голоден. В этом виноват Морис: вчера вечером он заставил меня обегать весь
квартал Сен-Жак. Так что позвольте мне нарушить целость вашего завтрака, -
никто из вас к нему еще не притронулся.
- А ведь ты прав! - с детской радостью воскликнул Морис. - Давайте
завтракать. Я ведь ничего не ел, да и вы, Женевьева.
Он проследил за Лореном, когда произнес это имя, но тот и бровью не
повел.
- Ах, так, значит, ты угадал, кто она такая? - спросил его Морис.
- Черт возьми! - ответил Лорен, отрезая большой кусок бело-розовой
ветчины.
- Я тоже голодна, - сказала Женевьева, протягивая свою тарелку.
- Лорен, - сказал Морис, - вчера вечером я был болен.
- Ты был больше чем болен, ты был просто безумен.
- А сегодня утром, мне кажется, страдаешь ты.
- Почему?
- Потому что ты не сочинил еще стихов.
- Я только что об этом подумал, - ответил Лорен, - извольте:
Искусник Феб, меж граций сидя, Им дарит лиры сладкий звук; Но, по следам
Венеры выйдя, Роняет лиру он из рук.
- Как всегда - катрен. Хорошо! - смеясь, отметил Морис.
- Да и нужно, чтобы ты им удовольствовался, потому что сейчас речь
пойдет о менее веселых вещах.
- Что еще случилось? - с беспокойством спросил Морис.
- Случилось то, что следующим в Консьержери дежурю я.
- В Консьержери? - воскликнула Женевьева. - Возле королевы?
- Да, возле королевы, сударыня, думаю, что да...
Женевьева побледнела. Морис нахмурился и сделал знак Лорену.
Тот отрезал новый кусок ветчины, почти в два раза больше первого.
Королева действительно была переведена в Консьержери, куда за нею
последуем и мы.
VIII
КОНСЬЕРЖЕРИ
На углу моста Менял и Цветочной набережной возвышаются остатки
старинного дворца Людовика Святого, который называли просто Дворцом, как
Рим - просто Городом, и который продолжает сохранять это державное имя, хотя
единственные короли, обитающие в нем, - это регистраторы, судьи и адвокаты.
Обширен и мрачен этот дом, заставляющий скорее бояться, нежели любить
строгую богиню правосудия. Здесь на тесном пространстве можно увидеть все
атрибуты и все прерогативы человеческой мести. Вот помещения, где обвиняемых
стерегут; дальше - залы, где их судят; ниже - темницы, куда их запирают
после приговора; у входа - небольшая площадка, где их клеймят раскаленным
железом, обрекая на бесчестье; в ста пятидесяти шагах - другая, побольше,
где их убивают, то есть Гревская площадь, где заканчивают набросок,
сделанный во дворце.
У правосудия, как видим, все под рукой.
Вся эта группа зданий, сросшихся друг с другом, угрюмых, серых, с
маленькими зарешеченными окнами, с зияющими сводами, похожими на пещеры с
решетками, - все эти здания, тянущиеся вдоль набережной Люнет, и есть
Консьержери.
В этой тюрьме есть темницы, которые вода Сены увлажняет свой черной
тиной; есть таинственные отверстия - когда-то они были дорогой в реку для
жертв, в чьем исчезновении кое-кто был заинтересован.
В 1793 году Консьержери, неустанная поставщица эшафота, была переполнена
арестованными, которых за час превращали в приговоренных. Старая тюрьма
Людовика Святого стала в те годы гостиницей смерти.
По ночам под сводами ее ворот раскачивался красный фонарь - зловещая
вывеска этого места скорби.
Накануне того дня, когда Морис, Лорен и Женевьева вместе завтракали,
глухой стук колес потряс мостовую набережной, стекла тюрьмы и затих перед
стрельчатыми воротами. Жандармы ударили эфесами сабель в ворота - те
распахнулись, и экипаж въехал во двор. Когда вновь закрылись ворота и
проскрежетали запираемые замки, из кареты вышла женщина.
Открытая калитка тотчас поглотила ее. Три или четыре физиономии,
высунувшиеся из полумрака на свет факелов, чтобы увидеть заключенную, через
мгновение вновь исчезли во мраке. Послышалось несколько вульгарных смешков и
несколько грубых слов, которыми любопытствующие обменялись на прощание.
Голоса еще были слышны, но удаляющихся людей уже не было видно.
Женщина, доставленная таким образом, оставалась за первой низенькой
дверью вместе с жандармами. Она понимала, что нужно было войти во вторую, и
попыталась сделать это, но не учла, что требовалось одновременно согнуть
ноги в коленях и опустить голову, потому что снизу поднималась ступенька, а
вверху проходила балка. И узница, несомненно еще не привыкшая к тюремной
архитектуре, хотя уже давно пребывала под арестом, забыла опустить голову и
сильно ударилась о железную балку.
- Вам больно, гражданка? - спросил один из жандармов.
- Мне уже больше ничто не причиняет боль, - спокойно ответила она.
И без единой жалобы она прошла дальше, хотя над бровью у нее виден был
почти кровоточащий след от удара.
Далее находилось кресло смотрителя, более почтенное в глазах
заключенных, чем королевский трон в глазах придворных, ведь тюремный
смотритель - это раздатчик милостей, а для узника важна каждая из них, ведь
часто малейшая благосклонность превращает мрачное небо заключенного в
лучезарный свод.
Смотритель Ришар восседал в кресле; убежденный в своей значимости, он не
покинул его даже при скрежете решеток и шуме экипажа, возвещавших о новом
постояльце. Он взял щепотку табаку, посмотрел на узницу, открыл толстенную
книгу регистрации и стал выбирать перо в маленькой деревянной чернильнице,
где чернила, на краях превратившиеся в камень, еще хранили в глубине немного
тинистой влаги, - так в кратере вулкана всегда остается немного
расплавленной лавы.
- Гражданин смотритель, - сказал старший конвойной группы, - занеси-ка
привезенную в книгу, да поживее: нас ждут не дождутся в Коммуне.
- О, это мы мигом, - ответил смотритель, добавляя в чернильницу
несколько капель вина, оставшихся на дне стакана. - Слава Богу, рука набита!
Твои имя и фамилия, гражданка?
И, обмакнув перо в эти самодельные чернила, он приготовился записать в
нижней части листа, заполненного уже на семь восьмых, сведения о прибывшей.
Стоявшая позади его кресла гражданка Ришар доброжелательно и с каким-то
почтительным удивлением изучала женщину, которую расспрашивал муж, - на вид
такую грустную, но одновременно такую благородную и гордую.
- Мария Антуанетта Жанна Жозефина Лотарингская, - ответила узница, -
эрцгерцогиня Австрийская, королева Франции.
- Королева Франции? - удивленно повторил смотритель, приподнявшись и
опираясь руками о кресло.
- Королева Франции, - повторила узница тем же тоном.
- Иначе говоря, вдова Капет, - заметил начальник конвоя.
- Под каким из этих двух имен мне записать ее? - спросил смотритель.
- Под каким хочешь, только побыстрее, - ответил тот. Смотритель вновь
опустился в кресло и, слегка дрожа, записал в своей книге имя, фамилию и
титул, названные узницей. Эта запись, отливающая красноватым цветом чернил,
сохранилась по сей день, хотя крысы революционной смотрительской изгрызли на
листе самое ценное место.
Жена Ришара по-прежнему стояла за креслом мужа, сложив руки в порыве
религиозного сострадания.
- Ваш возраст?
- Тридцать семь лет и девять месяцев, - ответила королева.
Ришар привычно занес все данные, описал приметы, добавил обычные
формулировки и примечания.
- Все, дело сделано, - произнес он.
- Куда ее отведем? - спросил старший конвойной группы.
Ришар опять взял щепотку табака и посмотрел на жену.
- Ну вот! - заволновалась та. - Нас ведь не предупредили, и мы совсем
не знали...
- Поищи! - сказал конвоир.
- Есть совещательная комната судей, - продолжала жена.
- Гм! Но она очень большая, - пробормотал Ришар.
- Тем лучше! Если она большая, то в ней легче разместить охрану.
- Иди туда, - сказал Ришар. - Только она нежилая, в ней нет даже
кровати.
- Да, действительно. Об этом я не подумала.
- Чего там! - заметил один из жандармов. - Завтра туда поставят
кровать, а до завтра совсем недолго осталось.
- Впрочем, гражданка может провести ночь и в нашей комнате, не так ли,
муженек? - сказала жена Ришара.
- А как же мы? - спросил смотритель.
- А мы не будем ложиться. Как сказал гражданин жандарм, ночь скоро
кончится.
- Хорошо, - решил Ришар, - отведите гражданку в мою комнату.
- Тем временем вы приготовите нам расписку, не так ли?
- Когда вернетесь, она будет готова.
Жена Ришара взяла стоявшую на столе свечу и пошла первой.
Мария Антуанетта, не проронив ни слова, последовала за ней, как всегда
бледная и спокойная. Двое тюремщиков, которым жена смотрителя сделала знак,
замыкали шествие. Королеве показали кровать, и хозяйка поспешила застелить
ее чистым бельем. Тюремщики стали снаружи у дверей, дверь заперли на два
оборота, и Мария Антуанетта осталась одна.
Никто не знает, как она провела эту ночь, потому что она осталась
наедине с Богом.
Лишь на следующий день королеву перевели в совещательную комнату судей.
Это продолговатое четырехугольное помещение с небольшой дверью, выходившей в
один из коридоров Консьержери, разделили во всю длину перегородкой, не
доходившей до потолка.
Одно из этих отделений стало комнатой охранников.
Другое - комнатой королевы.
Окно с решеткой из толстых прутьев освещало каждую из двух келий.
Ширма, заменявшая дверь, отделяла королеву от ее стражников, закрывая
проем в середине перегородки.
Все пространство помещения было вымощено кирпичами, поставленными
торцом. Стены были когда-то отделаны рамками из золоченого дерева, но сейчас
с них свисали обрывки бумажных обоев, украшенных королевскими лилиями.
Кровать напротив окна, а возле него стул - вот вся обстановка
королевской темницы.
Войдя в нее, королева попросила, чтобы принесли ее книги и рукоделие. Ей
принесли "Революции в Англии" - книгу, которую она начала читать еще в
Тампле, "Путешествие молодого Анахарсиса" и ее вышивку.
Жандармы тоже устроились в другой половине. История сохранила их имена,
как обычно и случается с незначительными людьми, кого судьба связывает с
великими катастрофами и на ком отражаются отблески того света, что бросает
молния, сокрушая либо королевские троны, либо самих королей. Их звали Дюшен
и Жильбер.
Коммуна назначила этих двоих людей, потому что знала их как добрых
патриотов. Они должны были оставаться на своем посту в этой камере до суда
над Марией Антуанеттой: так надеялись избежать беспорядка, почти неминуемого
в том случае, если охрана меняется несколько раз в день. Поэтому на этих
двоих была возложена чрезвычайная ответственность. Королева с первого дня
узнала об этой мере из разговора охранников: каждое слово их долетало до
нее, если какая-то причина не заставляла их понижать голос. Она
почувствовала одновременно и радость и беспокойство. С одной стороны,
говорила она себе, эти люди должны быть очень надежными, поскольку из многих
выбрали именно их. С другой стороны, размышляла она, ее друзья смогут найти
гораздо больше возможностей подкупить двух известных им постоянных сторожей,
чем сотню незнакомцев, волею случая определенных на дежурство и неожиданно
оказавшихся рядом с ней на один день.
В первую ночь, перед тем как лечь, один из жандармов по привычке
закурил. Дым табака проник через перегородку и окутал несчастную королеву,
чьи бедствия обострили ее чувствительность, вместо того чтобы притупить ее.
Вскоре она почувствовала недомогание и тошноту, в голове у нее мутилось
от тяжелого удушья. Но, верная своей неукротимой гордости, она не высказала
ни единой жалобы.
Она не могла уснуть; и в этом болезненном бодрствовании, в ничем не
нарушаемой ночной тишине ей показалось, что извне доносится какой-то стон;
он был заунывным и протяжным, в нем было что-то зловещее и пронзительное,
похожее на шум ветра в тесных ущельях, когда буря заимствует человеческий
голос, чтобы одушевить страсти стихий.
Вскоре она поняла, что этот стон, вначале заставивший ее вздрогнуть,
этот горестный и несмолкающий вопль был жалобным воем собаки на набережной.
Ей вспомнился бедный Блек, о котором она забыла, когда ее увозили из Тампля,
и чей голос, казалось ей, теперь узнала.
Действительно, бедное животное, из-за избытка бдительности потерявшее
свою хозяйку, незаметно последовало за ней, бежало за экипажем вплоть до
решеток Консьержери и бросилось прочь только потому, что едва не было
разрезано пополам двойным лезвием железных ворот, захлопнувшихся за
королевой. Но бедная собака вскоре опять вернулась и, поняв, что ее хозяйка
заперта в этом каменном склепе, звала ее, завывая в десяти шагах от
часового, в ожидании ласкового ответа.
Королева ответила вздохом, насторожившим охрану.
Но, поскольку этот вздох был единственным и за ним не последовало
никакого шума в комнате Марии Антуанетты, охранники успокоились и опять
погрузились в дремоту.
На рассвете королева поднялась и оделась.
Сквозь частые прутья оконной решетки голубоватый свет падал на ее
исхудавшие руки; она делала вид, что читает, но мысли ее были далеко от
книги.
Жандарм Жильбер приоткрыл ширму и молча посмотрел на нее. Мария
Антуанетта услышала скрип створок, которые, складываясь, царапали пол, но
даже не шевельнулась.
Она сидела так, что жандармам ее голова видна была в ореоле утреннего
света.
Жильбер подал товарищу знак, чтобы тот вместе с ним заглянул за ширму.
Дюшен подошел.
- Посмотри, - тихо произнес Жильбер, - как она бледна; это ужасно! Ее
глаза покраснели, значит, она страдает. Я сказал бы, что она плакала.
- Ты же хорошо знаешь, - ответил Дюшен, - что вдова Капет никогда не
плачет. Для этого она слишком горда.
- Значит, она больна, - решил Жильбер. И продолжал, повысив голос:
- Скажи-ка, гражданка Капет, ты больна? Королева медленно подняла глаза
и устремила свой ясный и вопрошающий взгляд на охранников.
- Это вы со мной говорите, господа? - спросила она голосом, полным
доброты: ей показалось, что она заметила тень участия в тоне того, кто
обратился к ней.
- Да, гражданка, с тобой, - продолжал Жильбер. - Мы спрашиваем тебя: не
больна ли ты?
- Почему вы об этом спрашиваете?
- Потому что у тебя очень красные глаза.
- К тому же ты очень бледна, - добавил Дюшен.
- Благодарю вас, господа. Нет, я не больна, но ночью мне действительно
было плохо.
- Ах да, твои печали...
- Нет, господа, мои печали всегда одни и те же; и поскольку религия
научила меня повергать их к подножию креста, то не бывает дней, когда мои
печали заставляют меня страдать больше или меньше. Просто этой ночью я
слишком мало спала.
- Понятно: новое жилище, другая постель, - предположил Дюшен.
- К тому же, жилище не из лучших, - добавил Жильбер.
- Нет, господа, не из-за этого, - покачав головой, сказала королева. -
Хорошее или нет, мое жилище мне безразлично.
- В чем же тогда причина?
- В чем? - Да.
- Прошу простить меня за мои слова; но я очень непривычна к запаху
табака, который и сейчас исходит от этого господина.
И действительно, Жильбер курил, что, впрочем, было его обычным занятием.
- А, Боже мой! - воскликнул он, взволнованный тем, с какой кротостью с
ним говорила королева. - Вот в чем дело! Почему же, гражданка, ты не сказала
об этом раньше?
- Потому что не считала себя вправе стеснять вас своими привычками,
сударь.
- В таком случае у тебя больше не будет неудобств, по крайней мере с
моей стороны, - сказал Жильбер, отбросив трубку, и она разбилась, ударившись
о пол. - Я не стану больше курить.
И он повернулся, уводя своего товарища и закрывая ширму.
- Возможно, ей отрубят голову, это дело нации. Но к чему нам заставлять
страдать эту женщину? Мы солдаты, а не палачи, как Симон.
- Твое поведение отдает аристократством, - заметил Дюшен, покачав
головой.
- Что ты называешь аристократством? Объясни хоть немного.
- Я называю аристократством все, что досаждает нации и доставляет
удовольствие ее врагам.
- По-твоему, выходит, что я досаждаю нации, поскольку прекратил
окуривать вдову Капет? Да полно тебе! Видишь ли, - продолжал достойный
малый, - я помню и свою клятву родине, и приказ моего командира. Приказ я
знаю наизусть: "Не позволить узнице бежать, не позволять никому проникать к
ней, предотвращать всякую переписку, какую она захочет завязать или
поддержать, и умереть, если надо, на своем посту!" Вот что я обещал, и я это
выполню. Да здравствует нация!
- Да я не сержусь на тебя, наоборот, - ответил Дюшен, - но мне жаль
будет, если ты себя скомпрометируешь.
- Тсс! Кто-то идет.
Королева не упустила ни слова из этого разговора, хотя охранники и
говорили тихо. Жизнь в неволе удваивает остроту чувств.
Охранники насторожились не напрасно: слышны были приближающиеся шаги
нескольких человек.
Дверь открылась.
Вошли два муниципальных гвардейца вместе со смотрителем и несколькими
тюремщиками.
- Ну, что арестованная? - спросили они.
- Она там, - ответили оба жандарма.
- А что за помещение ей отвели?
- Посмотрите сами.
И Жильбер постучал в перегородку.
- Что вам угодно? - спросила королева.
- Представители Коммуны, гражданка Капет.
"Этот человек добр, - подумала Мария Антуанетта, - и, если мои друзья
захотят..."
- Ладно, ладно, - прервали расспросы муниц
...Закладка в соц.сетях
