Жанр: Электронное издание
Shevalie
...ребую предоставить мне свободу умереть так, как мне желательно.
Священник попытался настаивать.
- Оставьте меня, сударь, - сказала королева, - говорю вам, чтобы вы
меня оставили.
Он опять попытался что-то возразить.
- Я так хочу, - произнесла королева с жестом Марии Терезии.
Жирар вышел.
Мезон-Руж попытался заглянуть за ширму, но узница повернулась спиной.
Аббат столкнулся с помощником палача; тот входил, держа в руках веревки.
Жандармы вытолкнули шевалье за дверь до того, как, ослепленный,
отчаявшийся, оглушенный, он смог издать хоть один крик, сделать хоть одно
движение для исполнения задуманного.
Он очутился в коридоре вместе с аббатом. Из коридора их выпроводили в
канцелярию, где уже распространилась новость об отказе королевы и где
австрийская гордость Марии Антуанетты стала для одних темой грубой брани,
для других - предметом тайного восхищения.
- Идите, - сказал папаша Ришар аббату, - возвращайтесь к себе, раз она
вас выгнала, - пусть умирает как ей вздумается.
- А ведь она права, - сказала жена Ришара, - я бы поступила точно так
же.
- И были бы не правы, гражданка, - возразил аббат.
- Замолчи, женщина! - прошипел смотритель, сердито взглянув на нее. -
Разве это тебя касается? Идите, аббат, идите.
- Нет, - сказал Жирар, - я буду сопровождать ее, несмотря на все
возражения. Одно слово, пусть хоть одно услышанное слово, напомнит ей о ее
обязанностях. Впрочем, Коммуна поручила мне... я должен повиноваться
Коммуне.
- Пусть будет так, но отошли своего служку, - грубо сказал
унтер-офицер, командовавший отрядом охраны.
Этим унтер-офицером был Граммон, бывший актер театра Комеди Франсез.
Глаза шевалье вспыхнули от гнева, и он машинально поднес руку к груди.
Жирар, зная, что у шевалье под жилетом кинжал, остановил его умоляющим
взглядом.
- Пощадите мою жизнь, - едва слышно прошептал он. - Вы видите, для вас
все потеряно, не губите же вместе с нею себя. По дороге я расскажу ей о вас,
клянусь вам; я скажу ей о том, какому риску подвергались вы ради того, чтобы
увидеть ее в последний раз.
Эти слова успокоили волнение молодого человека. Впрочем, наступила
обычная в таких случаях реакция: он вдруг впал в какое-то изнеможение. Этот
человек, наделенный героической волей и чудесной силой, дошел до предела
своих сил и воли: нерешительный, а скорее усталый, побежденный, он находился
в каком-то дремотном состоянии, которое можно было считать предвестником
смерти.
- Да, - прошептал он, - так и должно было произойти. Крест для Иисуса,
эшафот для нее: боги и короли до конца испивают ту чашу, что им преподносят
люди.
Результатом этой совсем смиренной и совсем бездейственной мысли было то,
что молодой человек позволил вытолкнуть себя до входной двери, защищаясь
только невольным стоном и сопротивляясь не больше, чем Офелия, обреченная на
смерть и видящая, как ее уносят волны.
У решеток и дверей Консьержери сгрудилась одна из тех ужасающих толп,
какие невозможно представить себе, если хоть раз их не увидишь.
Нетерпение подчинило себе остальные человеческие страсти, однако каждая
из них громко говорила на своем языке, и вместе они создавали такой
бесконечный и протяжный гул, словно все шумы и все население Парижа
сосредоточились здесь, в квартале Дворца правосудия.
Перед этой толпой расположилась целая армия с пушками, которые должны
были обеспечить охрану долгожданного праздника и сделать его безопасным для
тех, кто пришел им насладиться.
Напрасно было бы пытаться пройти сквозь эту толпу, все увеличивающуюся
по мере того, как известие о приговоре распространялось за пределами Парижа
и о нем узнавали патриоты из предместий.
Мезон-Руж, вытолкнутый из Консьержери, оказался, естественно, в первом
ряду среди солдат.
Те спросили, кто он такой.
Шевалье ответил, что он помощник аббата Жирара; но он, так же как и его
кюре, давал присягу Республике; по этой причине ему, как и его кюре,
королева отказалась исповедоваться. И солдаты, в свою очередь, вытолкнули
его в первые ряды зрителей.
Здесь ему пришлось повторить все то, что он говорил солдатам. Тут же
поднялись крики:
- Он только что от нее...
- Он ее видел...
- Что она сказала?..
- Что она делает?..
- Она по-прежнему горда?..
- Она сражена?..
- Она плачет?..
Шевалье отвечал на все эти вопросы; его слабый, тихий и приветливый
голос казался последним проявлением жизни, замирающим на его устах.
Ответы его были правдой, чистой и простой; эта правда служила похвалой
твердости Марии Антуанетты. И поскольку он рассказывал с безыскусностью и
верой евангелиста, то слова его посеяли беспокойство и угрызения совести не
в одном сердце.
Когда он говорил о маленьком дофине и юной принцессе; когда он говорил о
королеве без трона, об этой супруге без супруга, об этой матери без детей,
наконец, об этой женщине, одинокой и покинутой, без единого друга, среди
палачей, - не одно лицо в окружавшей его толпе стало грустным, не одна
слеза, тайная и жгучая, скатилась из глаз, недавно сверкавших ненавистью.
На часах Дворца пробило одиннадцать; шум сразу затих. Сто тысяч человек
считали удары часов, и им отвечали удары их сердец.
Когда звук последнего удара затих, растворившись в воздухе, за дверьми
послышался сильный шум. В этот же момент повозка, прибывшая со стороны
Цветочной набережной, рассекла сначала толпу, потом охранников и
остановилась у самых ступеней.
Вскоре на огромной площадке крыльца появилась королева. Казалось, что
все страсти толпы сосредоточились в глазах, дыхание ее прервалось и затихло.
Волосы королевы были коротко острижены; за время заключения они почти
поседели, и этот серебристый оттенок придавал еще больше утонченности
перламутровой бледности, благодаря чему красота дочери цезарей в эти
трагические минуты казалась неземной.
На ней было белое платье; руки ее были связаны за спиной.
Когда она появилась на верхней ступеньке лестницы (справа от нее
находился аббат Жирар, сопровождавший королеву помимо ее воли, а слева шел
палач; оба они были в черном), по толпе пробежал шепот, подлинный смысл
которого только Бог, читающий в сердцах людских, сумел бы понять и повторить
в виде истины.
В этот момент между палачом и Марией Антуанеттой прошел какой-то
человек.
Это был Граммон. Он подошел, чтобы указать королеве на отвратительную
повозку.
Королева невольно сделала шаг назад.
- Взойдите! - приказал Граммон.
Все услышали это слово; от волнения собравшиеся онемели.
И все заметили, как кровь прилила к щекам королевы. Она покраснела до
корней волос; но почти сразу же лицо ее вновь стало смертельно бледным.
Ее побелевшие губы приоткрылись.
- Почему я должна ехать в этой повозке? - спросила она. - Ведь короля
везли на эшафот в собственной карете?
Тогда аббат Жирар тихо сказал ей несколько слов. Несомненно, он хотел
побороть у осужденной этот последний крик королевской гордости.
Королева замолчала и покачнулась.
Сансон вскинул обе руки, чтобы поддержать ее, но она выпрямилась до
того, как палач прикоснулся к ней.
Она спустилась с крыльца, между тем как помощник палача уже установил
деревянную подножку сзади повозки. Королева взошла в повозку; следом за ней
поднялся аббат.
Сансон усадил их обоих.
Когда повозка тронулась, в толпе произошло сильное движение. Солдаты, не
поняв его причины, стали изо всех сил отталкивать людей. Таким образом,
между повозкой и первыми рядами образовалось большое свободное пространство.
И в этом пространстве раздался жалобный вой.
Королева вздрогнула и встала, осматриваясь.
Она увидела свою собаку, потерявшуюся два месяца назад; собака не могла
вместе с ней оказаться в Консьержери и сейчас, несмотря на крики, пинки,
удары прикладов, бросилась к повозке. Но почти тотчас же бедный Блек,
изможденный, худой, измученный, исчез под копытами лошадей.
Королева проследила за ним взглядом. Она не могла говорить - шум
заглушал ее голос. Она не могла показать на него пальцем - руки ее были
связаны. Впрочем, если бы даже она смогла показать и если бы даже ее смогли
услышать - все равно просьба ее была бы напрасной.
Но, потеряв на мгновение собаку из виду, она снова увидела ее.
Блек был на руках у бледного молодого человека, который возвышался над
толпой, взобравшись на пушку, и в порыве невыразимой восторженности
приветствовал королеву, указывая ей на небо.
Мария Антуанетта тоже посмотрела на небо и кротко улыбнулась.
Шевалье де Мезон-Руж испустил стон, как будто эта улыбка ранила его в
сердце, и, поскольку повозка повернула к мосту Менял, бросился в толпу и
исчез.
XXIII
ЭШАФОТ
На площади Революции, прислонившись к фонарю, в ожидании стояли двое
мужчин.
Вместе с толпой (одна часть ее устремилась на площадь Дворца, другая -
на площадь Революции, а третья шумной теснящейся массой разлилась по всей
дороге между двумя площадями) они ждали прибытия королевы к орудию казни;
уже износившееся от дождя и солнца, от рук палача и - о, ужас! - от
соприкосновения с жертвами, оно возвышалось над головами толпы со зловещей
гордостью, подобно тому, как королева возвышается над своим народом.
Эти два человека стояли крепко сплетя руки; губы их были бледны, брови
нахмурены; они тихо и отрывисто переговаривались. Это были Лорен и Морис.
Затерявшиеся среди зрителей и, однако, возбуждавшие у всех зависть своим
выгодным местом, они тихо продолжали разговор, отнюдь не самый неинтересный
среди тех, что змеились от группы к группе, которые, подобно электрической
цепи, волновались живым морем от моста Менял до моста Революции.
Внезапно обоим тоже пришла в голову только что высказанная нами мысль по
поводу эшафота, господствующего над всеми головами.
- Смотри, - сказал Морис, - как омерзительный монстр простирает свои
кровавые руки. Разве нельзя сказать, что он нас зовет, улыбаясь своим
ужасающим зевом?.
- Ах, ей-Богу, - заметил Лорен, - я, признаться, не принадлежу к той
школе поэтов, что все видит в кровавом свете. Я все вижу в розовом, поэтому
у подножия этой омерзительной машины я бы еще напевал и надеялся. "Dum
spiro, spero" ["Пока дышу, надеюсь" (лат.)].
- И ты еще надеешься, сейчас - когда убивают женщин?
- Ах, Морис! - ответил Лорен. - Ты сын Революции, не отвергай же свою
мать. Ах, Морис, оставайся добрым и верным патриотом. Та, что должна
умереть, - это не такая женщина, как все другие. Та, что должна умереть, -
это злой дух Франции.
- О! Не о ней я сожалею; не о ней я плачу! - воскликнул Морис.
- Да, я понимаю, ты думаешь о Женевьеве.
- Ах, видишь ли, одна мысль сводит меня с ума: Женевьева сейчас в руках
поставщиков гильотины - Эбера и Фукье-Тенвиля; в руках тех людей, кто
отправил сюда несчастную Элоизу и гордую Марию Антуанетту.
- Что ж, - размышлял Лорен, - именно это и дает мне надежду: когда
народный гнев насытится щедрым обедом из двух тиранов - короля и королевы, -
он уляжется, по крайней мере, на какое-то время, подобно удаву,
переваривающему в течение трех месяцев то, что заглотнул. Он не заглотнет
больше никого и, как говорят пророки из предместья, даже самые маленькие
кусочки будут его пугать.
- Лорен, Лорен, - посетовал Морис, - я более опытен, чем ты. И я говорю
тебе тихо, но могу повторить громко: Лорен, я ненавижу новую королеву, ту,
что, как мне кажется, сменит Австриячку, которую сейчас готовится
уничтожить. Это трагическая королева: ее порфира создана из ежедневной
крови, ее первый министр - Сансон.
- А мы ей не поддадимся.
- Я так не думаю, - покачал головой Морис. - Ты же видишь: для того
чтобы нас не арестовали в собственном доме, у нас останется только одно -
жить на улице.
- Ба! Мы можем покинуть Париж - ничто не мешает нам это сделать. Так
что сетовать нечего... Мой дядя ждет нас в Сент-Омере; деньги, паспорта -
все у нас есть. И уж не жандарму нас остановить; как ты думаешь? Мы
остаемся, потому что так хотим.
- Нет, ты говоришь неверно, мой превосходный друг, преданное сердце...
Ты остаешься, потому что я хочу остаться.
- А ты хочешь остаться, чтобы найти Женевьеву. Что может быть проще,
вернее и естественнее? Ты думаешь, что она в тюрьме, это более чем вероятно.
Ты хочешь позаботиться о ней, а поэтому нельзя покидать Париж.
Морис вздохнул; было ясно, что его одолевают другие мысли.
- Помнишь смерть Людовика Шестнадцатого? - спросил он. - Я до сих пор
вижу себя, бледного от волнения и гордости. Я был одним из предводителей той
самой толпы, среди которой сегодня прячусь. У подножия вот этого эшафота я
чувствовал себя таким великим, каким никогда не был тот король, что всходил
на него. Какая перемена, Лорен! И подумать только: хватило всего девяти
месяцев, чтобы так ужасно измениться.
- Девять месяцев любви, Морис!.. Любовь, ты погубила Трою!
Морис вздохнул; его блуждающая мысль устремилась уже в другом
направлении, к другому горизонту.
- Бедный Мезон-Руж, - прошептал он, - какой же для него сегодня
печальный день.
- Увы, - вздохнул Лорен. - А сказать тебе, что, по-моему, самое
печальное в революциях?
- Скажи.
- То, что часто врагами становятся те, кого хотелось бы иметь друзьями;
а друзьями - те, кого...
- Мне трудно поверить в одно, - прервал его Морис.
- Во что?
- В то, что он еще что-нибудь не придумает, даже совершенно безумное,
чтобы спасти королеву.
- Один человек против ста тысяч?
- Я же сказал тебе: даже что-то безумное... Я знаю, что я бы для
спасения Женевьевы...
Лорен нахмурился.
- Я говорю тебе еще раз, Морис, - продолжил он, - ты заблуждаешься;
нет, даже ради спасения Женевьевы ты не стал бы плохим гражданином. Но
хватит об этом, Морис, нас слушают. О! Посмотри, как заколыхались головы;
смотри, а вот и помощник гражданина Сансона поднимается со своей корзины и
смотрит вдаль. Австриячка подъезжает.
Действительно, как бы вторя движению голов, замеченному Лореном,
какой-то долгий и нарастающий трепет охватил толпу. Это напоминало один из
тех шквалов, что начинаются свистом, а кончаются завыванием.
Морис, забравшись на фонарь, хотя и сам был немалого роста, посмотрел в
сторону улицы Сент-Оноре.
- Да, - произнес он, вздрогнув, - вот и она!
И правда, было видно, как приближается другая машина, почти столь же
отвратительная, как гильотина. Это была повозка, доставлявшая обреченных.
Справа и слева блестело оружие эскорта, а скачущий перед повозкой
Граммон отвечал сверканием своей сабли на крики нескольких фанатиков.
Но, по мере того как процессия приближалась, эти крики внезапно гасли
под холодным и мрачным взглядом осужденной.
Никогда еще не было человеческого лица, с такой силой внушавшего
почтение; никогда Мария Антуанетта не была более величественной, не была
более королевой. Гордость и мужество ее поднялись до такой высоты, что
вселяли в присутствующих страх.
Равнодушное к увещеваниям аббата Жирара, сопровождавшего Марию
Антуанетту против ее воли, лицо королевы не поворачивалось ни налево, ни
направо; мысль, жившая в глубине ее мозга, казалась неподвижной, как ее
взор; неровное движение повозки по ухабистой мостовой своими толчками только
подчеркивало гордую неподвижность королевы. Можно было подумать, что везут
мраморную статую, только у этой царственной статуи был горящий взгляд, и
ветер перебирал ее волосы.
Тишина, подобная безмолвию пустыни, вдруг обрушилась на триста тысяч
зрителей сцены, какую небо при свете своего солнца видело в первый раз.
Вскоре и там, где стояли Морис и Лорен, стало слышно, как скрипит ось
повозки и тяжело дышат лошади охраны.
Повозка остановилась у подножия эшафота.
Королева, без сомнения не думавшая об этой минуте, очнулась и все
поняла; она устремила надменный взгляд на толпу, и тот же бледный человек,
кого она видела у дворца стоящим на пушке, снова возник перед нею, теперь на
каменной тумбе. Оттуда он послал королеве такое же почтительное приветствие,
какое уже адресовал ей, когда она выходила из Консьержери, и сразу спрыгнул
с тумбы.
Его заметили многие; но, поскольку он был одет в черное, то
распространился слух о священнике, ожидающем Марию Антуанетту, чтобы послать
ей отпущение грехов в тот момент, когда она поднимется на эшафот. Поэтому
его никто не тронул. Есть вещи, к коим смертный час рождает высшее почтение.
Королева осторожно спустилась по трем ступенькам подножки; ее
поддерживал Сансон: до последней минуты - хотя и выполнял свое дело, к
которому сам казался приговоренным, - он оказывал ей величайшее внимание.
Пока она шла к ступенькам эшафота, несколько лошадей встали на дыбы,
несколько пеших охранников и солдат покачнулись, потеряв равновесие; потом
словно какая-то тень скользнула под эшафот. Но спокойствие почти тотчас же
восстановилось; никто не хотел упустить и малейшей подробности свершающейся
великой драмы: все взгляды устремились к приговоренной.
Королева уже находилась на площадке эшафота. Священник продолжал ей
что-то говорить, один из помощников палача тихонько подталкивал ее назад,
другой развязывал косынку, прикрывавшую ее плечи.
Мария Антуанетта, почувствовав позорную руку, при-: коснувшуюся к ее
шее, резко отшатнулась и наступила на ногу Сансону, который так, что она
этого не видела, привязывал ее к роковой доске.
Сансон высвободил свою ногу.
- Простите, сударь, я сделала это нечаянно...
Это были последние слова дочери цезарей, королевы Франции, вдовы
Людовика XVI.
На часах Тюильри пробило четверть первого - и в эти секунды Мария
Антуанетта отошла в вечность.
Ужасный крик (в нем смешались все страсти: радость, ужас, скорбь,
надежда, триумф, искупление) заглушил собой, подобно урагану, другой крик,
слабый и жалобный, прозвучавший под эшафотом.
Однако жандармы его услышали, как ни слаб он был; они сделали несколько
шагов вперед. Воспользовавшись этим, толпа хлынула, как река, прорвавшая
запруду, перевернула ограду, раскидала охрану и, подобная приливу, налетела
на эшафот, начала бить его ногами; тот стал раскачиваться.
Каждому хотелось вблизи увидеть останки королевской власти, которая, как
полагали, на веки веков уничтожена во Франции.
Но жандармы искали другое: они искали ту тень, что, преодолев их заслон,
скользнула под эшафот.
Двое из них вернулись, держа за ворот молодого человека, чья рука
прижимала к сердцу окрашенный кровью носовой платок.
За ним бежал жалобно завывающий спаниель.
- Смерть аристократу! Смерть бывшему! - закричали несколько фанатиков,
указывая на молодого человека. - Он смочил свой платок кровью Австриячки;
смерть ему!
- Великий Боже! - произнес Морис. - Лорен, ты узнаешь его? Ты его
узнаешь?
- Смерть роялисту! - требовали одержимые. - Отнимите у него этот
платок: он хочет сделать его святыней; вырвите его, вырвите!
[Sheval10]
Гордая улыбка пробежала по губам молодого человека. Он рванул рубашку,
обнажил грудь и уронил платок.
- Господа, - вымолвил он, - это не кровь королевы. Это моя кровь; дайте
мне спокойно умереть.
На левой стороне его груди сверкала глубокая рана. Толпа вскрикнула и
отступила.
Молодой человек стал медленно опускаться и упал на колени, глядя на
эшафот, как мученик смотрит на алтарь.
- Мезон-Руж! - прошептал Лорен на ухо Морису.
- Прощай! - прошептал шевалье, опуская с божественной улыбкой голову. -
Прощай или, вернее, до свидания!
И он скончался среди ошеломленных охранников.
- Да, только это остается сделать, Лорен, - сказал Морис, - прежде чем
стать плохим гражданином.
Маленькая испуганная собака с воем бегала вокруг трупа.
- Смотри-ка, это Блек, - узнал ее какой-то мужчина, державший в руке
толстую палку, - надо же, это Блек! Иди-ка сюда, старина!
Собака побежала к тому, кто ее позвал. Но едва только она приблизилась к
мужчине, как тот, разразившись смехом, поднял палку и размозжил ей голову.
- О! Подлец! - воскликнул Морис.
- Тише, - прошептал Лорен, останавливая его, - или мы погибли... это же
Симон.
XXIV
ОБЫСК
Друзья вернулись к Лорену. Морис, чтобы не слишком явно компрометировать
друга, взял за правило покидать его дом рано утром и возвращаться поздно
вечером.
Вновь вовлеченный в водоворот событий, он присутствовал при доставке
заключенных в Консьержери, каждый день подстерегая, не привезут ли
Женевьеву, ибо так и не смог узнать, в какой тюрьме она содержится.
Дело в том, что после своего визита к Фукье-Тенвилю Лорен дал понять
Морису, что первым же открытым действием он погубил бы себя, а значит,
принеся себя в жертву, не смог бы помочь Женевьеве; и Морис, который
немедленно дал бы посадить себя в тюрьму, где надеялся соединиться со своей
возлюбленной, стал теперь осторожным из страха быть навсегда разлученным с
нею.
И вот каждое утро он ходил от тюрьмы к тюрьме - от кармелитского
монастыря к Пор-Либру, от мадлонеток к Сен-Лазару, от Ла Форс к
Люксембургу - и стоял там, ожидая, пока выедут повозки, доставляющие
обвиняемых в Революционный трибунал; бросив взгляд на жертв, он бежал к
другой тюрьме.
Но скоро он увидел, что даже десяти человек не хватило бы для того,
чтобы вести наблюдение сразу за тридцатью тремя тюрьмами тогдашнего Парижа.
Пришлось ограничиться пребыванием в самом трибунале, ожидая, что Женевьеву
привезут туда.
Он уже начал приходить в отчаяние. И действительно, какие шансы были у
осужденного после приговора? Иногда трибунал начинал заседать в десять
часов, а к четырем осуждал на смерть двадцать или тридцать человек. Таким
образом, первому еще давали возможность насладиться жизнью в течение шести
часов, тогда как последний, приговоренный без четверти четыре, попадал под
топор уже в половине пятого.
Смириться с тем, что подобный жребий предназначен и Женевьеве, означало
бы перестать бороться с судьбой.
О, если бы он заранее был предупрежден, что Женевьеву заключат в
тюрьму!.. Какую шутку сыграл бы он с этим человеческим правосудием, таким
ослепленным в эту эпоху! Как легко и быстро вырвал бы он Женевьеву из
тюрьмы! Никогда еще побеги оттуда не были такими удобными; но можно также
сказать, что никогда они не были и такими редкими. Все это дворянство,
оказавшись за решеткой, устраивалось там как в родовом замке и со всеми
удобствами готовилось умереть. Побег приравнивался к попытке уклониться от
дуэли. Даже женщины краснели от свободы, приобретенной такой ценой.
Однако Морис не был бы таким щепетильным. Убить собак, подкупить
ключника - что может быть проще! Женевьева не относилась к числу
блистательных личностей, привлекающих всеобщее внимание... Побег не
обесчестил бы ее; впрочем... даже если бы и так!
С какой горечью он представлял себе эти сады Пор-Либра, куда можно так
легко пробраться; эти камеры у мадлонеток, откуда так удобно выбраться на
улицу; эти низкие стены Люксембурга и темные коридоры кармелитского
монастыря, куда решительный человек мог легко проникнуть через окно!
Но была ли Женевьева в одной из этих тюрем?
Пожираемый сомнением, разбитый тревогой, Морис осыпал Диксмера
проклятиями. Он упивался ненавистью к этому человеку, скрывавшему свою
подлую месть под кажущейся преданностью королевскому делу.
"Я и его найду, - думал Морис. - Если он захочет спасти несчастную
женщину, то объявится; если захочет ее потерять, он оскорбит ее. Я найду
этого подлеца... и горе ему тогда!"
Утром того дня, когда произошли события, о которых мы собираемся
рассказать, Морис, как обычно, направился в Революционный трибунал. Лорен
еще спал.
Его разбудили громкие голоса женщин за дверью и удары прикладами.
Он бросил вокруг себя испуганный взгляд застигнутого врасплох человека,
желающего удостовериться в том, что на виду нет ничего компрометирующего.
В эту минуту вошли четверо членов секции, два жандарма и комиссар.
Их визит был настолько красноречив, что Лорен сразу начал одеваться.
- Вы арестуете меня? - спросил он.
- Да, гражданин Лорен.
- За что?
- Потому что ты подозрительный.
- Вот как!
Комиссар нацарапал внизу протокола об аресте несколько слов.
- Где твой друг? - продолжал он.
- Какой друг?
- Гражданин Морис Ленде.
- Очевидно, у себя дома, - ответил Лорен.
- Нет, он живет у тебя.
- Здесь? Ну, полноте! А впрочем, ищите, и если вы Найдете...
- Вот донос, - сказал комиссар, - вполне ясный.
И он протянул Лорену бумагу, исписанную безобразным почерком, с
загадочной орфографией. В нем сообщалось, что видели, как каждое утро от
гражданина Лорена выходит гражданин Ленде - подозрительный, о чьем аресте
принято постановление.
Донос был подписан Симоном.
- Ах, вот в чем дело! Этот сапожник потеряет практику, - сказал
Лорен, - если будет заниматься сразу двумя этими ремеслами. Ну, каково -
доносчик и набойщик подметок! Да он просто Цезарь, этот господин Симон...
И он расхохотался.
- А гражданин Морис? - спросил комиссар. - Где гражданин Морис? Мы
требуем, чтобы ты его выдал.
- Но я же сказал вам, что здесь его нет!
Комиссар прошел в соседнюю комнату, потом поднялся на небольшие
антресоли, где жил служитель Лорена, осмотрел еще одну комнату внизу:
никаких следов Мориса.
Но на столе в столовой внимание комиссара привлекла недавно написанная
записка. Это ее утром, уходя из дома, чтобы не будить друга, хотя они спали
в одной
...Закладка в соц.сетях
