Жанр: Электронное издание
Shevalie
...ний в ширину
хватало для того, чтобы между двумя плечами увидеть уголок зала и фигуры
судей, десяти линий в высоту - чтобы увидеть поверх чьей-то головы весь зал
и фигуру обвиняемой.
К несчастью, этот проход из коридора в зал, это узкое ущелье занимал
один человек; он почти полностью загородил его своими широкими плечами и
руками, поднятыми вверх в виде подпорной арки, и сдерживал волнующуюся
толпу, готовую хлынуть в зал, если этот заслон из плоти и крови не выдержит.
Этот человек, непоколебимо стоявший на пороге трибунала, был молод и
красив; при каждом натиске толпы он встряхивал густой, как грива, шевелюрой,
а под ней сверкал мрачный и решительный взор. Затем, оттолкнув взглядом или
движением толпу, постоянный напор которой он сдерживал подобно живому молу,
он вновь застывал в настороженной неподвижности.
Сотню раз плотная толпа пыталась опрокинуть этого человека, ибо высокий
рост его не давал стоявшим сзади хоть что-нибудь увидеть; но, как мы
сказали, он был неколебим подобно утесу.
Тем временем с противоположной стороны этого человеческого моря, в самой
гуще давки, другой человек прокладывал себе дорогу с упорством, похожим на
жестокость. Ничто не останавливало его неукротимое продвижение вперед: ни
удары тех, кто оставался позади, ни проклятия тех, кого он давил, ни жалобы
женщин (их в толпе было немало).
На удары он отвечал ударами, на проклятия - таким взглядом, что перед
ним отступали даже самые храбрые, на жалобы - безучастностью, схожей с
презрением.
Наконец он приблизился к тому могучему молодому человеку, кто, если
можно так сказать, запирал собой вход в зал. И среди всеобщего выжидания -
поскольку каждому хотелось увидеть, что произойдет между двумя этими
жестокими противниками, - так вот, среди всеобщего выжидания он решил
испробовать свой метод, заключающийся в том, чтобы раздвинуть локтями, как
клином, двух стоящих впереди зрителей и своим телом разделить их спаянные
тела.
А между тем это был невысокий молодой человек, бледный, хрупкий и даже
тщедушный на вид; но в его горящих глазах была непоколебимая воля.
Едва его локоть коснулся бока молодого человека, стоявшего перед ним,
как тот, удивленный таким нападением, быстро повернулся и вскинул кулак,
грозящий мгновенно уничтожить безрассудного смельчака.
Противники оказались лицом к лицу, и у них одновременно вырвался легкий
вскрик.
Они узнали друг друга.
- О! Гражданин Морис, - произнес хрупкий молодой человек с невыразимой
печалью в голосе, - пропустите меня, позвольте мне увидеть ее, я умоляю вас!
Вы убьете меня потом!
Мориса, а это действительно был он, тронула и восхитила эта
беспредельная преданность, несокрушимая воля.
- Вы! - прошептал он. - Вы здесь, безумец!
- Да, я здесь! Но я уже изнемог... О, Боже мой! Она говорит! Позвольте
мне увидеть ее! Позвольте ее услышать!
Морис посторонился, и молодой человек встал перед ним. Теперь, поскольку
Морис сдерживал толпу, ничто больше не мешало видеть происходящее тому, кто
вынес столько ударов и окриков, чтобы попасть сюда.
Эта сцена и глухой говор, возбужденный ею, привлекли внимание судей.
Обвиняемая тоже взглянула в их сторону, она заметила и узнала шевалье,
стоявшего в первом ряду.
Что-то похожее на дрожь пробежало по телу королевы, сидевшей в железном
кресле.
Допрос, проходивший под председательством Эрмана (обвинителем был
Фукье-Тенвиль, защитником королевы - Шово-Лагард), продолжался до тех пор,
пока позволяли силы судей и обвиняемой.
Все это время Морис оставался неподвижным, тогда как зрители и в зале и
в коридоре уже сменились по нескольку раз.
Шевалье нашел себе опору у колонны. И был так же бледен, как гипс, к
которому он прислонился.
День сменился непроглядной ночью. Несколько свечей, зажженных на
судейских столах, и несколько чадящих ламп вдоль стен зала зловещим красным
отблеском освещали благородное лицо этой женщины, что было таким прекрасным
на сверкающих огнями праздниках в Версале.
Она отрешенно и надменно отвечала на вопросы председателя несколькими
короткими словами, иногда наклоняясь к уху своего адвоката и что-то тихо
говоря ему. Ее бледное лицо нисколько не утратило своей обычной гордости; на
ней было платье с черными полосами, с которым после смерти короля она не
хотела расставаться.
Судьи поднялись, чтобы удалиться на совещание; заседание закончилось.
- Я вела себя очень высокомерно, сударь? - спросила она у Шово-Лагарда.
- Ах, мадам, - ответил он, - вы всегда хороши, когда остаетесь сами
собой.
- Смотрите-ка, какая она гордая! - воскликнула женщина из зала, как бы
отвечая на вопрос, который несчастная королева только что задала своему
адвокату.
Королева повернула голову в сторону женщины.
- Да, да, - откликнулась женщина, - я сказала, что ты слишком горда,
Антуанетта, и эта гордость погубила тебя.
Королева покраснела.
Шевалье повернулся к женщине, произнесшей эти слова, и тихо заметил:
- Она была королевой. Морис схватил его за запястье.
- Пойдемте, - чуть слышно сказал он ему, - имейте мужество не губить
себя.
- О! Господин Морис, - отвечал шевалье, - вы мужчина и знаете, что
говорите тоже с мужчиной. Скажите, как вы думаете, ее могут приговорить к
смерти?
- Не только думаю, - ответил Морис. - Я в этом уверен.
- Как, женщину?.. - с рыданием воскликнул Мезон-Руж.
- Нет, королеву, - ответил Морис. - Вы это только что сказали сами.
Шевалье с силой, какую невозможно было предположить в нем, в свою
очередь схватил запястье Мориса и заставил наклониться.
Была половина четвертого утра; в рядах зрителей виднелись большие
пустоты. То тут, то там гасли лампы, погружая ту или иную часть зала в
темноту. В одной из самых неосвещенных находились Мезон-Руж и Морис, готовый
выслушать все, что ему скажет шевалье.
- Почему вы здесь и что вы здесь делаете? - спросил шевалье. - У вас
же, сударь, не сердце тигра!
- Увы! - отозвался Морис. - Я здесь лишь для того, чтобы узнать, что
случилось с одной несчастной женщиной.
- Да, да, - отозвался Мезон-Руж, - с той, кого муж толкнул в камеру
королевы, не так ли? С той, кого арестовали у меня на глазах.
- Женевьеву?
- Да, Женевьеву.
- Значит, Женевьева - узница, принесенная в жертву своим мужем, убитая
Диксмером?.. О, теперь я понимаю, все понимаю. Шевалье, расскажите мне, что
произошло; скажите, где она, как я могу найти ее? Шевалье... Эта женщина -
моя жизнь, слышите?
- Да, я ее видел; я был там, когда ее арестовали. Я тоже пришел, чтобы
помочь королеве бежать! Но наши планы - мы не могли их друг другу сообщить -
вместо помощи лишь повредили один другому.
- И вы не спасли хотя бы Женевьеву, вашу сестру?
- Как я мог? Ее отделяла от меня железная решетка. Ах, если бы вы были
там, если бы могли соединить ваши силы с моими, проклятая решетка поддалась
бы и мы спасли бы их обеих.
"Женевьева! Женевьева!" - простонал Морис. Потом, взглянув на Мезон-Ружа
с выражением неизъяснимой ярости, спросил:
- А Диксмер? Что стало с ним?
- Не знаю. Мы спаслись порознь.
- О! - шептал Морис, стиснув зубы, - если я когда-нибудь его встречу...
- Да, я понимаю. Но для Женевьевы еще не все потеряно, - сказал
Мезон-Руж, - тогда как здесь, тогда как для королевы... О, послушайте,
Морис, вы сердечный человек, вы могущественны; у вас есть друзья... О, прошу
вас, как просят Бога... помогите мне спасти королеву!
- Вы еще об этом думаете?
- Морис, Женевьева умоляет вас моими устами.
- Не произносите этого имени, сударь. Кто знает, может, и вы, как
Диксмер, тоже пожертвовали бы бедной женщиной?
- Сударь, - с гордостью ответил шевалье, - когда я ставлю перед собой
цель, то умею жертвовать только собой.
[Sheval09]
Морис хотел что-то сказать, но открылась дверь совещательной комнаты.
- Тише, сударь, - остановил его шевалье, - тише. Судьи возвращаются.
И Морис почувствовал, как дрожит рука, которую Мезон-Руж, бледный и
шатающийся, положил на его руку.
- О! - прошептал шевалье. - О! У меня останавливается сердце.
- Мужайтесь и держитесь или вы погибли! - ответил Морис.
Трибунал действительно вернулся, и весть о его возвращении
распространилась в коридорах и галереях.
Толпа опять ринулась в зал, и, кажется, даже лампы в этот решающий,
торжественный момент сами собой ожили и засветились ярче.
Привели королеву. Она держалась прямо, твердо, надменно; взгляд ее был
неподвижен, губы сжаты.
Ей зачитали решение суда, приговаривающее ее к смертной казни.
Она выслушала приговор, не побледнев, не нахмурившись, ни один мускул на
лице не выдал ее волнения.
Повернувшись к шевалье, она послала ему долгий и выразительный взгляд,
словно хотела поблагодарить этого человека, кого всегда воспринимала как
олицетворение преданности; затем, опираясь на руку жандармского офицера,
командовавшего вооруженной охраной, спокойная, полная достоинства, покинула
зал трибунала.
Морис глубоко вздохнул.
- Слава Богу! - сказал он. - В ее показаниях нет ничего, что
скомпрометировало бы Женевьеву. Еще есть надежда.
- Слава Богу! - в свою очередь прошептал шевалье де Мезон-Руж. - Все
кончено, борьба завершилась. У меня не было сил идти дальше.
- Мужайтесь, сударь, - тихо произнес Морис.
- Постараюсь, сударь, - отозвался шевалье.
Затем, пожав друг другу руки, они покинули зал через разные выходы.
Королеву увели в Консьержери. Пробило четыре на больших часах, когда она
вернулась туда. Перейдя Новый мост, Морис попал в объятия Лорена.
- Стой! - сказал он, - хода нет!
- Почему?
- Прежде всего, куда ты направляешься?
- К себе. Именно теперь я могу вернуться: я знаю, что с ней произошло.
- Тем лучше; но домой ты не пойдешь.
- Причина?
- Причина проста: два часа назад приходили жандармы, чтобы тебя
арестовать.
- Ах так! - воскликнул Морис. - Тем более следует вернуться.
- С ума сошел? А Женевьева?
- Да, ты прав. И куда же мы пойдем?
- Ко мне, черт возьми!
- Но я погублю тебя.
- Тем более надо идти. Итак, в путь! И он увлек Мориса за собой.
XXI
СВЯЩЕННИК И ПАЛАЧ
Из трибунала королеву отвели назад, в Консьержери.
Вернувшись в камеру, она взяла ножницы и обрезала свои длинные
прекрасные волосы, ставшие еще прекраснее из-за отсутствия пудры, отмененной
год назад. Она завернула волосы в бумагу, написав сверху: "Разделить между
моей дочерью и сыном".
Затем она села, а вернее, упала на стул, разбитая усталостью (допрос
длился восемнадцать часов), и уснула.
В семь часов ее внезапно разбудил шум отодвигаемой ширмы; она
повернулась и увидела совсем незнакомого человека.
- Что хотят от меня? - спросила она.
Человек подошел к ней и поклонился так же вежливо, как если бы она
по-прежнему была королевой.
- Меня зовут Сансон, - сказал он.
Королева слегка вздрогнула и поднялась. Одно это имя говорило больше,
чем длинная речь.
- Вы пришли очень рано, сударь, - сказала она. - Не могли бы вы явиться
немного позже?
- Нет, сударыня, - возразил Сансон. - У меня приказ. Ответив, он сделал
еще один шаг в сторону королевы. Все в этом человеке сейчас было
выразительным и ужасным.
- А, я понимаю, - произнесла узница, - вы хотите обрезать мне волосы?
- Это необходимо, сударыня, - ответил палач.
- Я знала об этом, сударь, - сказала королева, - и мне захотелось
избавить вас от такого труда. Мои волосы здесь, на столе.
Сансон проследил за движением руки королевы.
- Только, - продолжала она, - я бы желала, чтобы сегодня вечером они
были переданы моим детям.
- Сударыня, - ответил Сансон, - это не моя забота.
- Однако я думала...
- Мне принадлежит, - продолжал палач, - только то, что остается
после... людей... приговоренных... их одежда, их драгоценности, да и то,
если они их формально отдают мне. Иначе все это идет в Сальпетриер и
распределяется между бедняками в больницах. Так предписывает постановление
Комитета общественного спасения.
- Но, в конце концов, сударь, - настаивала Мария Антуанетта, - могу ли
я рассчитывать, что эти волосы вручат моим детям?
Сансон молчал.
- Я обещаю постараться, - сказал Жильбер. Узница бросила на жандарма
взгляд, полный невыразимой признательности.
- Я пришел, - объяснил Сансон, - чтобы обрезать вам волосы. Поскольку
эта работа уже сделана, я могу, если желаете, ненадолго оставить вас одну.
- Прошу вас об этом, сударь, - сказала королева, - мне нужно
сосредоточиться и помолиться.
Сансон поклонился и вышел.
Королева осталась одна: Жильбер высунул голову из-за ширмы лишь для
того, чтобы произнести приведенные нами слова.
В то время как приговоренная преклонила колени на стул (он был ниже
других и служил ей скамеечкой для молитвы), другая сцена, не менее
трагическая, чем та, о которой мы рассказали, происходила в доме священника
маленькой церкви Сен-Ландри в Сите.
Местный кюре только что поднялся, а старая экономка накрывала стол для
скромного завтрака, как вдруг в дверь дома громко постучали.
Даже в наши дни для священника непредвиденный визит всегда возвещает
какое-нибудь событие: речь идет или о крестинах, или браке in extremis [В
предсмертный час (лат.)], или о последней исповеди. Ну а в то время визит
незнакомца мог означать нечто еще более серьезное. Действительно, в ту эпоху
священник больше не был уполномоченным Бога, а должен был давать отчет
людям.
Однако аббат Жирар принадлежал к числу тех, кому можно было бояться
меньше других: он присягнул конституции, совесть и порядочность взяли в нем
верх над эгоизмом и религиозностью. Несомненно, аббат Жирар допускал
возможность того, что новый образ правления может быть успешным, и жалел о
многочисленных злоупотреблениях, совершенных во имя божественной власти;
сохранив своего Бога, он принял братство республиканского режима.
- Посмотрите, госпожа Гиацинта, - попросил он, - посмотрите, кто это
так рано стучит в нашу дверь. Если меня требуют не по какому-нибудь
неотложному делу, то скажите, что я вызван на это утро в Консьержери и
вынужден немедленно туда отправиться.
Госпожу Гиацинту раньше называли г-жой Мадлен, но она согласилась
обменять свое прежнее имя на название цветка, как и аббат Жирар согласился
вместо кюре стать гражданином.
По приказу хозяина г-жа Гиацинта поспешила спуститься в маленький сад,
где была дверь на улицу. Она отодвинула засовы и увидела молодого человека,
очень бледного, очень взволнованного, с приятным и честным лицом.
- Дома господин аббат Жирар? - сказал он. Гиацинта обратила внимание на
беспорядок в одежде,
длинную бороду и нервную дрожь пришедшего; все это показалось ей дурным
предзнаменованием.
- Гражданин, - запротестовала она, - здесь нет ни господина, ни аббата.
- Простите, мадам, - продолжал молодой человек, - я хочу сказать
священника церкви Сен-Ландри.
Гиацинта, несмотря на свой патриотизм, была тронута словом "мадам",
обращенным отнюдь не к императрице; однако ответила:
- Его нельзя видеть, гражданин: он читает свой требник.
- В таком случае, я подожду, - ответил молодой человек.
- Но, - продолжала г-жа Гиацинта, которой эта настойчивость вновь
напомнила о дурных предчувствиях, охвативших ее вначале, - вы напрасно
будете ждать, гражданин: его вызывают в Консьержери, и он сейчас уезжает.
Молодой человек ужасно побледнел, а точнее, из бледного превратился в
мертвенно-бледного.
- Значит, это правда, - прошептал он. Потом уже громче сказал:
- Именно эта причина, сударыня, и привела меня к гражданину Жирару.
Продолжая говорить, он шагнул вперед, осторожно, но с твердостью
задвинул засовы двери и, несмотря на настояния и даже угрозы г-жи Гиацинты,
вошел в дом и проник в комнату аббата.
Тот, увидев его, удивленно вскрикнул.
- Простите, господин кюре, - торопливо сказал молодой человек, - но мне
нужно поговорить с вами об очень важном деле. Позвольте сделать это без
свидетелей.
Старый священник по опыту знал проявления больших несчастий. На
взволнованном лице молодого человека он прочитал всю силу страсти, а в
прерывающемся голосе - крайнее волнение.
- Оставьте нас, госпожа Гиацинта, - сказал он. Молодой человек с
нетерпением следил глазами за экономкой: привыкнув принимать участие во всех
тайнах своего хозяина, она колебалась - уйти или остаться. Потом, когда она
наконец закрыла дверь, незнакомец заговорил:
- Господин кюре, вы, наверное, хотите знать, кто я такой. Я вам сейчас
скажу. Я изгнанник; я человек, приговоренный к смерти и живущий только
благодаря своей дерзости; я шевалье де Мезон-Руж.
Аббат подскочил от ужаса в своем большом кресле.
- О, не бойтесь ничего! - продолжал шевалье. - Никто не заметил, как я
вошел сюда, а если бы кто-нибудь меня и увидел, то не узнал бы. За два
месяца я очень изменился.
- Но что, наконец, вам угодно, гражданин? - спросил кюре.
- Сегодня вы направляетесь в Консьержери, не так ли?
- Да, меня вызвал тюремный смотритель.
- Вы знаете, зачем?
- К какому-нибудь больному, умирающему или, возможно, приговоренному.
- Именно так: вас ждет приговоренная.
Старый священник с удивлением взглянул на шевалье.
- А вы знаете, кто она? - продолжал Мезон-Руж.
- Нет... не знаю.
- Ну так вот, это - королева... Аббат горестно вскрикнул:
- Королева? О Боже мой!
- Да, сударь, королева! Я навел справки и узнал, кого из священников ей
должны дать; узнал, что это вы, и прибежал сюда.
- Чего же вы от меня хотите? - спросил священник, напуганный
возбужденным голосом шевалье.
- Я хочу... я не хочу, сударь. Я пришел просить вас, умолять, взывать к
вам.
- О чем?
- Взять меня с собой к ее величеству.
- О! Да вы сошли с ума! - воскликнул аббат. - Но вы меня погубите! Вы
погубите себя самого!
- Ничего не бойтесь.
- Бедная женщина приговорена, и ничего нельзя изменить.
- Знаю; я прошу вас вовсе не для того, чтобы попытаться спасти ее, я
хочу видеть ее... Но выслушайте же меня, отец мой. Вы меня не слушаете.
- Я не слушаю вас, потому что вы просите невозможного; я не слушаю вас,
потому что вы ведете себя как безумец, - сказал старик. - Я не слушаю вас,
потому что вы приводите меня в ужас.
- Отец мой, успокойтесь, - ответил молодой человек, пытаясь и сам
успокоиться. - Отец мой, поверьте, я в здравом уме. Королева погибла, я
знаю. Но если бы я мог броситься к ее ногам хотя бы на секунду, это спасло
бы мне жизнь. Если я не увижу ее, я покончу с собой, и вы, поскольку будете
причиной моего отчаяния, убьете одновременно и тело и душу.
- Сын мой, сын мой, - сказал священник, - вы ведь просите меня
пожертвовать жизнью, подумайте об этом; хоть я и стар уже, моя жизнь, тем не
менее, нужна еще многим несчастным; хоть я и стар, но не могу идти сам
навстречу смерти - это значило бы совершить самоубийство.
- Не отказывайте мне, отец мой, - ответил шевалье. - Послушайте, вам
ведь нужен прислужник: возьмите меня с собой.
Священник пытался призвать всю свою твердость, которая начинала уже
слабеть.
- Нет, - промолвил он, - нет. Это значило бы изменить своему долгу; я
присягнул конституции, присягнул ей всем сердцем, душой и совестью.
Приговоренная женщина - это виновная королева. Я согласился бы умереть, если
бы моя смерть могла быть полезной моему ближнему, однако я не могу изменить
своему долгу.
- Но, - воскликнул шевалье, - если я вам скажу и повторю, если я
поклянусь вам, что не собираюсь спасать королеву! Вот на этом Евангелии, на
этом распятии клянусь, что иду в Консьержери не для того, чтобы помешать ей
умереть.
- Чего же вы тогда хотите? - спросил старец, взволнованный этим
непритворным отчаянием.
- Послушайте, - проговорил шевалье, казалось вложив свою душу в
слова, - она была моей благодетельницей. У нее была ко мне своего рода
привязанность! Увидеть меня в свой последний час, я уверен, будет для нее
утешением.
- Это все, чего вы хотите? - спросил священник, уже готовый уступить
такому натиску.
- Более ничего.
- И вы не замышляете никакого заговора, чтобы попытаться освободить
приговоренную?
- Никакого. Я христианин, отец мой, и если есть в моем сердце хотя бы
тень лжи, если я надеюсь, что королева будет жить, если я чем бы то ни было
содействую этому, то пусть Господь Бог покарает меня вечным проклятием.
- Нет, нет! Я ничего не могу вам обещать! - воскликнул кюре, которому
вновь пришли на ум многочисленные и опаснейшие последствия подобной
неосторожности.
- Послушайте, отец мой, - произнес шевалье с глубокой печалью, - я
говорил с вами как покорный сын, взывая только к христианским чувствам и
милосердию. Ни одного дурного слова, ни одной угрозы не вырвалось из моих
уст; однако голова моя в горячке, однако лихорадка сжигает мою кровь, однако
отчаяние гложет мне сердце; к тому же я вооружен... Смотрите, вот мой
кинжал...
И молодой человек вытащил из-за жилета блестящее тонкое лезвие,
отбросившее мертвенный отблеск на его дрожащую руку.
Кюре быстро отступил.
- Не бойтесь, - с грустной улыбкой сказал шевалье. - Другие, зная о
том, как вы верны своему слову, вырвали бы клятву у вашего страха. Нет, я
умолял вас и продолжаю умолять с молитвенно сложенными руками и кланяясь до
земли: сделайте так, чтобы я хоть на мгновение увидел ее. Вот вам для
гарантии...
Он достал из кармана записку и протянул ее аббату Жирару. Тот развернул
и прочитал следующее:
"Я, Арман, шевалье де Мезон-Руж, клянусь Богом и честью, что под угрозой
смерти заставил достойного кюре из Сен-Ландри провести меня в Консьержери,
несмотря на его отказ и сопротивление. В чем и подписываюсь.
Мезон-Руж".
- Хорошо, - сдался священник, - но поклянитесь мне также в том, что вы
не совершите ни малейшей неосторожности. Недостаточно, чтобы моя жизнь была
в безопасности: ведь я отвечаю и за вашу.
- Не будем думать об этом, - ответил шевалье, - вы согласны?
- Приходится согласиться, поскольку вы этого непременно желаете. Будете
ждать меня внизу, и, когда она пройдет в канцелярию суда, вы увидите ее...
Шевалье схватил руку старца и поцеловал ее с таким почтением и пылом,
словно это было распятие.
- О! - прошептал он. - По крайней мере, она умрет королевой, рука
палача ее не коснется!
XXII
ПОВОЗКА
Получив согласие кюре из Сен-Ландри, Мезон-Руж тотчас кинулся в
полуоткрытую дверь, успев разглядеть за ней туалетную комнату аббата. Одно
движение руки - его борода и усы упали под бритвой. Только теперь он смог
увидеть свою бледность: она была ужасающей.
Возвратившись, он выглядел совершенно спокойным. Впрочем, он, казалось,
совсем забыл, что, хотя он сбрил усы и бороду, его могут узнать в
Консьержери.
Шевалье последовал за аббатом, за которым уже приехали два чиновника. И
с храбростью, устраняющей всякое подозрение, в лихорадочном возбуждении,
преображающем даже внешность, он прошел за решетку, окружавшую в те годы
внутренний двор Дворца.
Как и аббат Жирар, он был одет в черное - священнические одежды были
упразднены.
В канцелярии находилось больше пятидесяти человек; это были тюремщики,
представители власти, комиссары. Они хотели увидеть, как пройдет королева;
одни находились здесь по долгу службы, другие - из любопытства.
Когда Мезон-Руж подошел к тюремным дверям, сердце его билось так сильно,
что он даже не слышал переговоров аббата с жандармами и смотрителем.
Какой-то человек, державший в руках ножницы и кусок только что
отрезанной ткани, на пороге толкнул его.
Повернувшись, Мезон-Руж узнал в нем палача.
- Что тебе нужно, гражданин? - спросил Сансон. Шевалье пытался унять
трепет, невольно пробежавший по всем его жилам.
- Мне? - сказал он. - Ты же прекрасно видишь, гражданин Сансон, я
сопровождаю кюре из Сен-Ландри.
- Тогда ладно, - ответил палач, направляясь дальше и отдавая приказы
помощнику.
В это время Мезон-Руж проник в канцелярию, из нее - в отделение, где
находились два жандарма.
Эти честные люди выглядели подавленно: приговоренная, полная достоинства
и гордости по отношению к другим, с ними была добра и кротка, и они больше
походили на ее слуг, чем на охранников.
Но отсюда шевалье не мог видеть королеву: ширма была закрыта. Она
открылась, чтобы смог пройти кюре, но тотчас задвинулась за ним.
Когда шевалье вошел в камеру, беседа королевы со священником уже
началась.
- Сударь, - произнесла королева резко и надменно, - поскольку выдали
клятву Республике, именем которой меня предают смерти, я не могу
исповедоваться вам. Мы молимся теперь не одному и тому же Богу!
- Сударыня, - ответил Жирар, весьма взволнованный этим
пренебрежительным заявлением. - Христианке надлежит умирать без ненависти в
сердце и не следует отталкивать Бога, кем бы ни был он представлен перед
нею.
Мезон-Руж сделал шаг, чтобы приоткрыть ширму, надеясь, что королева,
увидев его и узнав о причине, которая привела его сюда, изменит отношение к
кюре; но оба жандарма тут же поднялись.
- Однако, - сказал Мезон-Руж, - поскольку я помощник кюре...
- Если она отказывается от кюре, - ответил Дюшен, - ей не нужен и его
помощник.
- А возможно, она согласится, - повысил голос шевалье, - не может быть,
чтобы она не согласилась.
Но Мария Антуанетта была слишком поглощена волновавшими ее чувствами,
чтобы услышать и узнать голос шевалье.
- Ступайте, сударь, - продолжала она, обращаясь к Жирару, - ступайте,
оставьте меня: поскольку сейчас мы живем во Франции при режиме свободы, я
т
...Закладка в соц.сетях
