Жанр: Электронное издание
wolfget
...полагалось. Однако у
Голована, священника, чуть ли не каждый день был свой поединок в прямом смысле
с нечистой силой, поскольку она в таких святых местах свирепствует особенно, и
не зря говорят: где мед, там и мухи, где святой дух- там и злые духи.
На сей раз случилось событие не то чтобы особенное, но хлопотливое: в
одной из деревень, уезжая на зимние квартиры, чета по-интеллигентски рассеянных
дачников забыла кота и бабушку. А когда спохватились и поехали за ними, то
оказалось, что старушка месяц как умерла и кот от голода и неспособности ловить
мышей обезобразил тело, объел нос и уши покойной.
В день, когда начался поединок, дачники пришли за отцом Николаем, дабы
отпел и разрешил схоронить на церковном кладбище. Вотчиннику ничего не
оставалось, как пообещать исполнить свой священнический долг, но под любым
предлогом стал оттягивать отпевание и похороны: не пускать же дачников в
Урочище, когда там поединок! Скорбные родственники требовали предать тело земле
немедленно, ибо опаздывали на последнюю электричку, а ночевать в нетопленой
даче - мол, сами к утру замерзнут. Голован причину нашел вескую - смерть должен
засвидетельствовать врач, и кроме того, кто-то должен выкопать могилу и
сколотить гроб.
Дачники-прихожане расконсервировали велосипеды, съездили за пятнадцать
километров в жилое село, притащили оттуда фельдшерицу, за бутылку пригнали
экскаватор, а за неимением гроба, достали с чердака длинный плоский ящик из-под
каких-то приборов. Поскольку старушка умерла от голода, то влезла бы и в кейс.
Одним словом, к обеду у них все было готово, и к дубраве уже полз трактор с
экскаваторным ковшом.
Отец Николай встал у него на пути, остановил, настращал, что тракторист
участвует в незаконном деле - способствует людям, которые уморили бабку, и тут
наверняка будет следствие; мужик перепугался, однако потребовал бутылку и
отправился восвояси. Короче, до четырех часов дня кое-как продержался, но потом
от деревни к дубраве направились сами дачники, с ящиком и лопатами. Пришлось
выходить к ним навстречу, совестить, убеждать, что не пристало православным
копать могилу своим родителям, и читать проповедь о спасении души. Дачники были
из новокрещеных, все лето исправно ходили в церковь, блюли посты и отрабатывали
грехи на восстановлении храма, но дачный период закончился, началась светская
жизнь, и они опаздывали на электричку. Он им- не по-божески это, сразу
хоронить, три дня следует подержать в доме, а они - мол, бабушка и так месяц
пролежала и превратилась в мумию. Переспорить их не удалось, пришлось тоже
напугать- все-таки смерть бабки имеет криминальный душок, хотя Голован
опасался, что народу сюда наедет еще больше, а неизвестно, когда засадники
закончат схватку.
Безутешные родственники забрали ящик, лопаты и вернулись на дачу. А ближе
к полуночи в хлеву вдруг завыл волк, о котором вотчинник в хлопотах слегка
подзабыл. Рана у него стала нагнаиваться, потому отец Николай начал колоть ему
пеницеллин. Прихватив с собой шприц, он открыл дверь хлева, и зверь в тот же
миг выскочил на улицу и пропал во тьме, чуть ли не сбив с ног нового вожака.
Полчаса он рыскал по окраинам Урочища, не смея приблизиться к ристалищу -
Молчун исчез. Раздосадованный вотчинник возвращался назад, когда случайно
наткнулся на свежий могильный холмик с крестом, связанным проволокой из двух
досок. Безбожие и дерзость дачников возмутили его так, что он, забыв о волке,
побежал в деревню, где и застал их с кошелками и котом-людоедом, спешащих на
электропоезд.
- Мы на вас жалобу в епархию напишем, - пригрозил дачник. - Вмесго того
чтобы исполнять священные обязанности, вы занимаетесь какими-то своими
делишками...
Отец Николай не дослушал - кота порешил сразу, шарахнув его головой об
угол, а новокрещеных взял за шиворот и привел к могиле.
- Откапывайте и несите в дом!
Они приступили было к холмику, но тут крест упал, земля разверзлась, и из
могилы встала бабушка. Она ничего не сказала, только посмотрела на сына с
невесткой, вздохнула тяжко и пошла. А дачники сначала Цепенели от ужаса, потом
заорали дурниной и кинулись в другую сторону.
Вотчинник знал, что они теперь совершенно безопасны, по крайней мере, до
утра в Урочище не покажутся, сровнял разрытую землю, присыпал листьями и
отправился искать волка. Он опасался, как бы зверь не пошел к ристалищу и не
вмешался бы в поединок, и чем ближе подступало утро, тем Головану становилось
тревожнее. На восходе, когда уже не оставалось сомнений, куда убежал Молчун,
вотчинник встретил Скифа, окликнул, однако тот отмахнулся и заспешил с холма к
дороге. Это значило, что инок был побежден и, по традиции, уходил с ристалища
первым.
Вотчинник не имел права кому-либо сочувствовать или за кого-то болеть и
тем самым помогать в поединке, однако по-человечески ему было трудно удержаться
от симпатий и он внутренне порадовался победе Ражного. После третьих петухов
все само собой образовалось, и, окончательно успокоенный, Голован вернулся к
храму, где нашел сначала молящихся дачников, блаженных, невменяемых и
наконец-то поверивших в Бога, потом и Молчуна, который забрался в загон, где
стоял жеребец-двухлетка, подаренный Скифом.
Да ведь и борющиеся с нечистой силой священники не ведают Промыслов
Господних.
Волк в своем поединке одолел жеребца, словно ножом, перехватил горло и
даже крови не полизал - лежал пластом поодаль и зализывал новые раны...
Солнце все-таки показалось в то утро, ненадолго осветило распаханное
ристалище, даже чуть пригрело, и на несколько минут расцвел перемолоченный
ногами портулак. Удивительное дело: цветы шевелились, как живые, высвобождались
из-под земли, стряхивали грязь и распускали уцелевшие бутоны. И их, уцелевших,
осталось так много, что пока светило солнце, обезображенный круг вновь
превратился в клумбу. Причем, не разглядеть было отдельного цветка; все плыло,
переливалось, двоилось и троилось, словно взрябленная сверкающая морская даль.
Иллюзия была настолько полной, что слышался даже плеск волн и крик чаек.
Потом сиреневые тучи заволокли восток, до графической четкости вычернела
голая дубрава, пронизанная неверным, тревожным светом, и Ражный ощутил тихое,
горестное одиночество. Вспомнив о волке, он наконец встал с земли, крикнул в
гулкий лес:
- Молчун!
Воронье встрепенулось, и эхо утонуло в шорохе крыльев. Оказывается, птицы
давно обступили его и терпеливо выжидали смерти. Черное полотнище стаи на миг
заволокло восток, ветер от крыльев взметнул палые листья и выстелил тускнеющие
цветы на ристалище. И когда эта туча рассеялась, Ражный будто проснулся и
заметил, что уже вечер и надо бы идти, однако сидел, слушал крик воронья и
пытался осмыслить, что же произошло, что же теперь будет после столь
сокрушительного поражения и куда теперь подаваться? Возвращаться домой, снова
распять себя на Правиле, терпеливо ждать, когда Пересвет вспомнит о нем и
сподобится назначить соперника, или отправиться в странствие: так часто делали
побежденные вольные араксы.
Но он был вотчинником, и на бродяжничество требовалось позволение
Пересвета - без хозяина борцовская нива быстро зарастала, дичала, и Урочище по
воле боярина могли передать кому-либо из опричников Ослаба, тяготеющих к
вотчинной жизни.
И чем больше думал, тем сильнее утверждался в мысли уйти по свету, и не
ради утешения или поиска приключений - хоть раз побыть вольным.
Лет десять назад, когда Ражный еще служил в Таджикистане, спецназ
погранотряда подняли по тревоге: из Пакистана через границу в буквальном смысле
прорвался нарушитель и ушел на территорию Горно-Бадахшанской области. Прорвался
с неслыханной наглостью, средь бела дня и не в горах - через плодородную
долину, где граница оборудована всеми средствами вплоть до вышек; каким-то
неведомым образом сжег, отключил или блокировал все системы сигнализации и
оповещения на участке в полтора километра. Пограничный наряд попросту оторопел
вначале, когда увидел преспокойно шагающего человека, а прибывшая тревожная
группа гнала его целые сутки, однако закордонный незваный гость был не новичок
на Памире, знал тропы и скоро оторвался от преследователей. О нем ничего не
было известно, кроме того, что он европейского вида, и одной примечательной
детали - поскольку через контрольно-следовую полосу он шагал как по проспекту,
то оставил четкие отпечатки подошв китайских кед, примерно сорок девятого
размера, поэтому нарушителя сразу же окрестили "снежным человеком".
Спецназ разбросали по горам на путях вероятного движения, и вот через двое
суток рано утром Ражный увидел в бинокль точку, движущуюся по склону перевала,
и к вечеру она выросла до размеров двухметрового, плечистого человека, а за ним
стелился гигантский шлейф оранжево-вишневого свечения. И не случайно
пограничники, солдаты срочной службы, в первый момент оторопели при виде
дерзкого, несущего угрозу нарушителя и, опасаясь брать живым, начали кричать и
стрелять с расстояния сорок три метра сначала по ногам, затем на поражение.
Высадили по магазину, а он лишь обернулся, погрозил кулаком и двинулся дальше.
Ни оружия, ни каких-либо вещей или горного снаряжения при нем не было, шел
налегке, словно не по Памиру - по Парку Горького. Ражный пропустил его и, зайдя
сзади, приказал лечь на землю. "Снежный человек" безбоязненно продолжал прыгать
по камням, и пришлось забежать вперед и встать на пути.
- Отдохни, приятель!
Он меланхолично обошел Ражного, спустился к речке, сбросил легкомысленную
в холодных горах майку и, забредя в воду, стал умываться.
На его правом плече была наколка - дубовая ветвь с желудями. Обычно ее
делали араксы, ушедшие бродяжить.
- Здравствуй, Сергиев воин, - дождавшись, когда нарушитель выйдет из воды,
проговорил Ражный.
Глаза у него были открыты, но тут он словно еще одни веки поднял, взглянул
на камуфлированного спецназовца с оружием и снаряжением, ответил знакомой
фразой:
- Богом хранимые, рощеньями прирастаемые... Воин Полка Засадного.
Выпал первый счастливый случай, когда ему встретился араке и был узнан. Да
не простой - бродяга, ищущий соперников на стороне: отправляясь в странствие,
молодые араксы выходили из-под воли Пересвета, лишались духовного и судного
слова Ослаба и, будучи вольными, сами определяли, с кем, где и на каких
условиях сойтись в поединке. Прослыша о каком-нибудь силаче, добирались к нему
за тысячи верст, иногда уходили за границу, уплывали за моря, чтобы устроить с
ним нечто вроде товарищеской встречи - единоборства, скрытого от глаз зрителей.
А если не находили достойного противника, схватывались с тиграми, медведями и
даже львами.
Бывало, что и не возвращались назад, в лоно Засадного Полка - гибли в
экзотических поединках, сидели в тюрьмах, поскольку такие схватки часто
заканчивались смертельным исходом, заключали длительные контракты и снимались в
кино, если попадали в поле зрения Голливуда, или скрывались от властей за
неосторожное или умышленное убийство.
Этот бродяга в буквальном смысле охотился за олимпийскими чемпионами,
обошел полмира, уложил десяток боксеров самых разных весовых категорий, столько
же каратистов, несколько айкидистов, вольников, дзюдоистов и самбистов.
Когда-то замыслил побить всех, кто за последние двадцать лет получал
олимпийское золото, однако их оказалось много, и многие из них были уже слабы
для схватки или недоступны, поскольку разбогатели, обставились охраной и не
допускали к себе странствующих рыцарей.
Бродяга-аракс разочаровался, потерял интерес и теперь возвращался в
Россию, но не домой, поскольку такового не имел и грустил об этом.
- Ничего, поживешь у кого-нибудь из вотчинников в Урочище, - успокоил его
Ражный.
- Мне одна дорога - в Сирое Урочище, по доброй воле.... Иначе сдадут
Интерполу.
Ражный знал истину - из Засадного Полка никогда, никого и никому не
выдавали. Закон этот входил в одно из главных положений устава. Иначе Воинства
давно бы не существовало.
Стало ясно теперь, почему он проломился через границу: у него на хвосте
наверняка висел Интерпол...
У Ражного язык не повернулся оспорить бродягу: наверное, знал, что
говорил.
И все-таки, несмотря ни на что, от него веяло таким высоким и чистым духом
воли, что Ражный, расставшись с ним через двое суток в Хороге, несколько
месяцев тосковал потом и служба была не в радость. И не сейчас, после поражения
на ристалище, а еще тогда в голове поселилась мысль побродяжить по свету, как
говорили раньше, на людей посмотреть и себя показать.
Судя по всему. Скиф тоже недавно вернулся из странствий, правда, не
поединков искал за морями, а как всякий инок, ума набирался...
Был бы вольным поединщиком - ушел бы сейчас прямо из дубравы...
Сиреневые холодные тучи окончательно накрыли восток, портулак спрятал
соцветия, мир потускнел, и лишь тогда Ражный встал и пошел от ристалища
последним, как победитель.
Вотчинник встречал его на тропе, ведущей к храму, и, верно, уже знал исход
поединка. Однако не это заботило его сейчас, ибо ничего не спросил, не
посочувствовал, не утешил, не взбодрил хотя бы взглядом.
- Поспеши, Ражный, - сказал вместо приветствия. - Боярый муж тебя желает
видеть.
Это прозвучало так неожиданно, что Ражный дважды переспросил: обыкновенно
Пересвет приезжал к победителям, и то не ко всяким и не после каждого поединка,
а лишь в исключительных случаях.
Он видел боярина единственный раз, когда ездил на Валдай, за камнем на
могилу отца. Встреча была внезапной и короткой, однако носила вполне ясный и
определенный характер: отец думал не только о памятном надгробии и о своем
намеленном камне - передавал сына, еще не достигшего совершеннолетия, в руки
Сергиева воинства.
Впрочем, нет, была еще одна встреча, можно сказать, неофициальная, однако
они оба поклялись забыть о ней...
Боярый муж сидел на выпирающем из земли корневище Поклонного дуба, словно
нахохлившийся старый орел. Было ему лет восемьдесят - возраст, переходный к
иночеству, однако внешне выглядел на полсотни. Синий плащ, шляпа и складной
зонтик в руках делали его похожим на обыкновенного горожанина, заехавшего сюда
на дачу; на Валдае он показался Ражному крепче, выше ростом и царственнее, что
ли, возможно, потому что встречал в боярском кафтане бордового сукна и высокой
собольей шапке. Театрализованный этот наряд был никак не сопоставим с
современной внешностью, и Пересвет, верно, зная об этом, но следуя традиции,
вынужденно обряжался в официальный костюм боярого мужа и чувствовал себя
несколько скованно. Кроме того, он еще там, на Валдае, запретил называть его
Пересветом, велел звать мирским именем - Воропай.
И это было не данью приближения к боярину; таким образом Пересвет как бы
унижал себя, искупая свою прошлую вину перед отцом, которому в поединке
изуродовал правую руку и лишил его возможности жить жизнью аракса- выходить на
ристалища.
Ражный поздоровался как подобает, однако боярин только вскинул взгляд на
него, оторванный от каких-то собственных, нелегких размышлений, подвинулся,
освобождая место на корневище, но посадить рядом отчего-то передумал. В синем
цивильном плаще он более походил на сурового начальника, чем в боярском
кафтане.
В его присутствии нельзя было воспарить нетопырем и взглянуть, с чем же
пришел Пересвет, с чего это вдруг ему понадобился побежденный араке?
О поединке он и словом не обмолвился, будто и не было Тризного Пира...
- Ручного волка завел?- спросил будто между делом.
- Он не ручной, - с первой же фразы стал противоречить ему Ражный, и
получилось это случайно, без всякого умысла, однако Воропаю не понравилось.
- Зачем таскаешь за собой?
- Не таскаю, - опять сказал поперек. - Привез его в дар вотчиннику. А
потом... Это не зверь.
- Я видел зверя, - невозмутимо произнес Пересвет, однако Ражный знал, что
таится за таким спокойствием. - И повадки звериные. Одарил ты вотчинника!
- Полагал, он рад будет. А повадки у него не волчьи- человеческие, и отец
Николай с ними справится.
- Да уж, много радости. Твой волк только что зарезал жеребчика в стойле.
- Говорю же, это не просто зверь, - после паузы произнес Ражный. - Жаль,
Голован и жеребчику обрадовался...
- От души сделал дар? Иди предвидел исход поединка?
- Суди сам, Воропай. Ты мой род знаешь.
- Род знаю, и тебя... знаю.
Он явно намекал на потешный поединок...
- Пришел встряску мне учинить? - в упор спросил Ражный.
- Встряску тебе Ослаб устроит... А у меня несколько вопросов есть, -
боярин глядел мрачно.- Старец в гневе на тебя. Что ты там натворил, в своей
вотчине?
- В моей вотчине все спокойно...
- В прошлом году на тебя насела одна компания, - перебил боярый муж. - А
ты начал либеральничать с ней, вместо того чтобы сразу отвадить оглашенных.
- Что я и сделал...
- Сделал? - недружелюбно оживился он. - Сделал, когда они тебя за горло
взяли, когда вотчину оккупировали.
- На то были причины,- обронил Ражный, не желая вспоминать "Горгону".
- Садись и рассказывай, - велел боярый муж.
- О чем, Воропай? - Ражный остался стоять. - Ты и так все знаешь.
- Например, о том, почему "Горгона" выбрала жертвой тебя. К десятку Урочищ
подкрадывалась, а влезла в твою вотчину... Давай, араке, я слушаю!
Ражный долго молчал, затем переступил с ноги на ногу, как застоявшийся
конь, хотел сказать- во рту пересохло, и язык не повиновался, но не от страха:
за сутки поединка если и попадала влага, то это были капли дождя, хлопья снега
или пот соперника...
- Да ты садись! - прикрикнул боярый муж. - Садись, в ногах правды нет...
Он сел рядом и, не поднимаясь над землей летучей мышью, старой своей раной
ощутил синий холодный свет, источаемый Пересветом, и в тот миг подумал, что
бродяжить по свету, может быть, и придется, но лишь каликом перехожим из Сирого
Урочища...
Молчун вначале освободил Кудеяра из "шайбы", прорыв ход снаружи до
размеров, чтобы пролез человек, после чего отвел его к болоту и там приговорил.
Видеоглаза Поджарова отсмотрели и отсняли, как все это происходило,
пожалуй, за исключением развязки, и потому скрывать труп и прятать следы не
имело смысла. Хозяева отдали своего верного раба на заклание или не могли
помешать волчьей мести, хотя Ражный полагал, что "Горгона" находится где-то
поблизости от базы, по крайней мере, операторы видеонаблюдения, и при большом
желании могли бы воспрепятствовать расправе.
Не таясь, он пошел в егерский домик, разбудил Карпенко и Агошкова, велел
взять лопаты, брезент и схоронить Кудеяра. Егеря поняли, что началось
от-рабатывание греха своего и преследования за московскую шлюху не будет,
схватились за дело с азартом.
- Может, утопить его в болоте, суку? - предложил Агошков. - Там такие окна
- дна не достанешь!
- Пусть и у него будет могила, - заключил Ражный. - Холм не насыпайте, но
камнем отметьте место.
Егеря ушли в лес, а он отыскал в номерах гостиницы бандершу, спящую
по-детски безмятежно, выложил перед ней украшения Мили.
- Это от сестры, подарок. Собирайся и уезжай отсюда сейчас же.
- От какой сестры? - спросонья не поняла или привычно стала выкручиваться
Надежда Львовна. - Что это значит?
- От Мили! От Мили!.. Только не тебе, а Вере и Вике. И все, гуляй.
Она вскочила, осторожно и боязливо потрогала золото на тумбочке, отдернула
руку.
- Нашли... Она жива?
- И просила сказать, чтоб не искали. Я жду, когда уйдешь.
- Послушайте, Вячеслав... Вы не знаете, как нам приходится... Я работаю
одна и содержу семью из шести человек. Вы не знаете!..
- Знаю, уходи! Я исполнил свой долг. А выслушивать и утирать слезы не
намерен. Особенно женщине, торгующей живым товаром.
- А вы не тем же бизнесом занимаетесь? - в ее голосе послышался вызов. -
Не досугом?.. Только я продаю проституток, тварей, порожденных родом
человеческим. А вы?.. А вы продаете вольных, диких зверей, природу. И
доставляете наслаждение убийством.
Кажется, бандерша тоже владела волчьей хваткой и умела отдирать кожу от
ребер, однако он мысленно с ней согласился, ибо нечто подобное уже приходило в
голову, только никак не связывалось с бизнесом проституции, точнее, никогда не
думалось, что можно провести такие аналогии.
Но не рассказывать же ей о вотчинном Урочище...
- В самом деле, есть сходство, - подтвердил он. - Охота на зверей -
древнейшая профессия... Так что вдвоем нам всегда будет тесно. Освободи мою
территорию.
Будто заведенная игрушка, она механически исполнила женский танец сборов в
дорогу: беспрестанно двигаясь, механически побросала вещи, спрятала украшения в
кошелек, невидящими глазами стреляя в зеркало, набросала грим на лицо, мазнула
губы помадой и, сгибаясь под тяжестью ноши, медленно побрела к воротам.
Охранница Люта вдруг злобно заметалась на цепи, залаяла, перекрывая выход, но
бандерша словно и не заметила этого, прошла мимо и уже за воротами вдруг
бросила сумку и облегченная, сначала пошла скорым семенящим шагом, потом
неловко и некрасиво побежала.
И ее не следовало жалеть...
Едва она скрылась за поворотом дороги, как из лесу прибежали возбужденные
и одновременно подавленные егеря, воткнули лопаты.
- Слушай, Сергеич! Не понял, что за дела? - с ходу начал Карпенко. - Нет
там Кудеяра! Кровь есть, обрывки тряпок на месте схватки, шерсть волчья... И
больше ничего!
- Опоздали, - заключил тот и развел руками. - Спите на ходу!
- Он что, рвань, ожил и уполз? Убежал? "Горгона" сработала быстрее,
опередила и убрала труп.
- И к лучшему. Нет трупа- нет преступления...
- Кто его порешил-то?- опасливо поинтересовался старший егерь. - Неужели
волки?
- Божья десница...
Они ничего не поняли, затосковали.
- А что нам-то делать? - угрюмо спросил Агош-ков.
Но прозвучало - чем искупить вину? Повязаться с президентом тайно
схороненным Кудеяром для них сейчас было самым надежным средством: не то что
позволит арестовать- сам защищать станет...
- Идите по домам, там жены скучают, - посоветовал Ражный.
Они все еще надеялись на что-то, хотели быть полезными, однако при этом
из-за жесткости и упрямости характера не могли унижаться и просить милости,
пощады.
- Кстати, - заметил Агошков. - Эти-то не все уехали. У них тут за старой
поскотиной джип застрял.
- Джипы не застревают, - буркнул он. - Все, валите, ребята.
- На хрен! Не застревают! - немедленно встрял Карпенко. - Чуть свернул с
дороги и уханькался! Посадка-то низкая, только по асфальту кататься.
- Зачем он туда свернул - вот в чем вопрос, - загадочно добавил
наблюдательный Агошков. - И еще момент! Когда я только заметил джип, у него над
крышей тарелка была, круглая такая, аллюминиевая, что ли...
- Да не было никакой тарелки! - Карпенко на правах старшего говорил с
легким пренебрежением. - Куда бы она делась? Улетела?
- Сергеич, я видел! Сначала тарелку заметил, потом только машину! Это же
антенна...
- Может, летающая тарелка? - съязвил старший егерь.
Агошков уже не обращал внимания, чуял интерес Ражного.
- Мы подошли, предложили толкнуть. А в кабине этот сидит, ну, тот, самый
борзой, который на тебя чуть драться не кинулся. И на нас чуть не кинулся! Мы к
нему по-человечески- он как с цепи сорвался... Хотели сделать козью морду, но
там в кабине еще кто-то сидел. И может, даже не один...
- Никого там не было! - разгорячился Карпенко. - Я ж видел! Хоть и стекла
черные! Ты просто ссыканул!..
- Я ссыканул?!
Ражный не дослушал этой перепалки и демонстративно ушел в дом. Еще около
получаса расстроенные егеря толкались по территории, после чего выгнали
мотоциклы и уехали.
Зарезанный Молчуном Кудеяр, должно быть, сильно смутил "Горгону": такой
оборот и для Ражного был внезапным, для Поджарова тем более. Финансист не верил
в колдовство и догадывался, что может на самом деле стоять за столь жестокой и
неожиданной расправой; конечно же, он считает, что волк действовал не
самостоятельно, а по команде. Они бы отдали своего надежного агента под полную
волю Ражного, но для другой цели - посмотреть, записать на пленку отработку
неких ударов или приемов борьбы и заодно получить видеоматериал смерти Кудеяра,
которым можно связать еще прочнее. Теперь же если у Под-Жарова и есть какой-то
компромат, то лишь на Молчуна...
Сейчас ему важно было остаться на базе одному, и им тоже. Защита своей
вотчины всегда была делом самого вотчинника, и лишь в исключительных случаях,
когда речь шла о спасении священной рощи или сохранении тайны существования
Сергиева Воинства, с ведома Пересвета подключались и независимо действовали
вольные араксы. Случай был тот самый, но пока свяжешься с каликами из Сирого
Урочища, пока те расшевелятся и сообщат боярому мужу, а тот, уподобясь штабному
генералу, изучит обстановку и примет какое-то решение, пройдет неделя.
Исполнять же святой долг вотчинника следовало сегодня и немедленно. Ражный был
волен сам избирать тактику и стратегию защиты. Поскольку же он вел свой род из
охотников, то и действовал сообразно, хотя сам сейчас находился, как волк, в
окладе.
Противник, вооруженный электроникой, находился сейчас в "застрявшем" джипе
и видел больше, чем он сидя у мониторов, мог одновременно быть повсюду,
тщательно контролируя каждый шаг в пределах базы. Лишить его з
...Закладка в соц.сетях
