Жанр: Электронное издание
wolfget
...сь, чувствуя боль во всем теле, он отполз к стене, с трудом
встал на ноги и исторг стеклянные осколки из пасти вместе с накопившейся
кровью. Его качало, подгибались лапы, и красная муть стояла везде, куда бы он
ни смотрел, однако не собственная слабость заботила сейчас, и даже не поражение
в схватке со светом; он чуял, что в его существе от удара коварного и жестокого
противника произошло какое-то возгорание и теперь голову обжигала саднящая,
сладковатая боль. Звереныш мучался и одновременно жаждал ее, ибо вдруг начал
понимать, что она обязательно пройдет, как прошла та, родовая, и после
испытанных страданий откроется мир, недоступный другим его сородичам.
Стоя на широко расставленных лапах, он гнул голову к полу, тяжело и редко
дышал и словно погружался в красно-черную пучину, висящую перед взором. Цвет
боли не изменялся, но на его фоне начала проноситься диковинная череда чувств,
никак не связанных с образом жизни зверя, ибо он воспринимал мир, как ^еду
обитания, и не более того: земля с лесами, полями и водоемами существовала лишь
для того, чтобы на ней жить, охотиться и воспроизводить потомство. Ни один волк
не вглядывался в суть иной жизни, и ощущал ее, лишь когда нарушалась
целостность мира - не хватало корма, начинался мощный лесной или степной пожар
или появлялся другой сильный хищник, непримиримый и вечный враг - человек, и
борьба с ним грозила катастрофой.
Сейчас же, сквозь изматывающую боль он испытывал гнетущее состояние от
замкнутого пространства, хотя еще недавно спокойно сидел в тесном бельевом
ящике дивана; или внезапно тяготился тем, чего так жаждал- кромешной тьмой
вокруг, и невыносимо хотел света, пусть не яркого, призрачного, как лунный...
Повинуясь такому желанию, волчонок доковылял до ямы, откуда тянуло свежим
воздухом, и вслепую выбрался на улицу. Сразу же легче задышалось, боль
отступила, потускнел красный туман, и проявились очертания предметов. Все было
знакомо, привычно: огороженная сетчатым забором база, дома, дорожки, сосны и
березы, но это уже воспринималось иначе: все обрело самостоятельную форму и
существовало отдельно друг от друга, являя собой законченность и целостность.
Знакомый мир, словно электрическая лампочка, взорвался, разбился на тысячи
мелких частиц, невероятно усложнился, но в своем многообразии стал прекрасен. И
при этом все волчье осталось с ним...
Потрясенный и придавленный этим миром, он выслушал все звуки- от шороха
мышей до ночных птиц и человеческих голосов, и вместо того, чтобы удалиться от
последних, как сделал бы это раньше, потрусил к реке.
Люди сидели и лежали возле костра и ничего далее, чем он освещал, не
видели, поэтому он смело подошел к границе света и лег. Было совсем тихо, если
не считать треска дров, далеких сигнальных воплей машины и заунывного крика
дергача на другой стороне, так что негромкие голоса доносились отчетливо, и
если раньше волчонок слышал в человеческой речи только яркие интонации, то
сейчас начал различать отдельные слова и оттенки чувств.
Над сидящими у огня по-прежнему довлел страх. Все- мужчины и женщины,
собравшись в плотную стаю, жались к костру, хотя многие страдали от жара, дыма
и острого, болезненного неприятия друг друга. Так бывает, когда звери бегут от
пожара, когда, забывшись от ужаса, сбиваются в одну лавину лисы и зайцы, волки
и козы. Только в мире людей все было наоборот: они тянулись к огню, тщательно
прятали искреннее и естественное чувство страха и подчеркивали взаимообразную
неприязнь. Не окажись рядом очистительного пламени, в котором сгорали всякие
излучаемые энергии, над этой стаей стоял бы бурый столб ненависти. Люди тут
были каждый сам по себе, но все совершенно беззащитны перед непривычно глухим
местом, темной, беззвездной ночью, перед открытым, незнакомым пространством,
чужой средой обитания, которая воспринималась ими сейчас так же, как
воспринимают ее травоядные, оказавшись на территории хищника.
Вслушиваясь в завораживающую речь, волчонок одновременно всматривался в
каждого из стаи и начинал отличать одного человека от другого, видеть их
цельность и понимать, что руки- это не отдельные существа, живущие
самостоятельно. Наверное, он бы познал многое из жизни людей в ту ночь, однако
это пристальное наблюдение за их поведением было внезапно прервано далеким
одиночным выстрелом. И тотчас все вскочили, завертели головами, а там, откуда
прилетел звучный хлопок, застучало часто и гулко, словно на волчьей облаве. В
мгновение ока мужчины бросились к машинам, достали оружие и заспешили к воде,
на катер; женщины не захотели оставаться у костра и скрылись в гостинице. Не
прошло и минуты, как волчонок остался на берегу один, сделав еще одно,
парадоксальное с точки зрения зверя, открытие...
Как только началась стрельба, у людей пропал страх.
Всадник взлетел на холм, ничуть не замедлив аллюра, помчался прямо в
дубраву и еще миг - был бы выбит из седла низкими толстыми сучьями, однако
невероятным образом спешился на полном скаку, точнее, оставил коня, как пилот
подбитую машину, и мягко приземлился перед вотчинником и Ражным, идущим чуть
позади.
Изумил не этот головоломный прыжок, а возраст Скифа: было ему далеко за
сотню лет, значит, и имя он носил не то, что дали родители при рождении, другое
- Ослаб. Если совершеннолетие наступало в сорок, то пора зрелости в сто
двадцать, и лишь в этом случае начиналась иная жизнь, почему старые засадники
уже не именовались араксами, а получали чин инока. Для того чтобы не вызывать
повышенного интереса окружающих и скрыть возраст, с благословления старейшины
меняли имена, местожительство и являлись миру в другой ипостаси. Все: дети,
друзья, знакомые, привычки и привязанности, имя и родовая фамилия - оставалось
в прошлой жизни. Если араксов часто называли по имени-отчеству, то иноков звали
коротко и просто, как этого - Скиф...
Молодые араксы вольны были избирать на вече из своих рядов главу братства
поединщиков, первого из первых- Пересвета, боярого мужа; иноки обладали
привилегией назначать судного боярина, духовного старейшину- Ослаба,
избираемого, как патриарха, пожизненно.
Они были давно знакомы с вотчинником, но ни тот, ни другой не выдали своих
чувств, раскланялись по обряду, пожали руки, после чего инок свистнул, и его
буланый, золотистый от заходящего солнца конь тотчас же вылетел из дубравы и
затанцевал подле хозяина.
- Прими в дар, вотчинник! - Скиф снял с шеи лошади повод и подал Головану.
- Прости, немного передержал. Третий год пошел жеребчику. Да ведь ждал, когда
Пересвет сподобится да сыщет мне соперника. Все отбояривался, даже смеялся,
мол, нет тебе равных среди всего Засадного Полка.
Говоря это, он даже не глянул в сторону Ражного. В его движениях,
затаенной или невзрачной улыбке, повышенной возбудимости и многословии
скрывались признаки старчества. И румянец на щеках тоже был не от здоровой
молодой энергии. Инок хорохорился, пытался произвести впечатление на
противника, и прыжок с лошади был исполнен только с этой целью.
Хозяин Урочища слушал, а сам не мог оторвать взгляда от танцующей перед
ним лошади.
- Сколько мы не виделись, отец Николай? А поди, лет пять! Да... Кажется, в
Белореченском Урочище встречались?
Упоминание об этом несколько сбило радость Голована. Он разнуздал коня,
ослабил седельные подпруги.
- Пусть покормится... Травка еще зеленая.
- Давненько не бывал в твоей вотчине, - балагурил Скиф. - Пожалуй, лет
пятьдесят, а? Ты не помнишь точно? Когда я на твоей клумбе Весну уложил? До
войны или после?.. Постой-ка, да в тридцать девятом! Я же в тот год женился во
второй раз, да... А вот уж недавно одиннадцатую жену взял.
Несмотря на проступающее старчество, инок был здоров и, при невысоком
росте, имел квадратную, чисто борцовскую фигуру на мощных, столбообразных, но
невероятно подвижных ногах. Однако при этом Ражный почувствовал, что сила Скифа
кроется в чем-то ином, неуловимом, ускользающем пока от сознания.
- Ты так и живешь вдовцом?- продолжал он, тоже подтанцовывая от какого-то
внутреннего нетерпения. - Да, я помню твою матушку, зашивала мне ухо. Весна же
тогда мне чуть только ухо не оторвал!.. Прекрасная была женщина! Но ведь давно
умерла, взял бы и женился?
- Нельзя мне во второй...
- Это почему еще?
- Я священник, Скиф. Даже пословица есть-последняя у попа жена...
- Ах, ты!.. Из головы вылетело! Мне все кажется, холостые люди -
несчастливые. Вот придет зима, заметет тебя тут с головой - до весны не выйдешь
из логова. Тоскливо станет, поговорить не с кем. А с женой, скажу я тебе,
особенно с молоденькой, так и хочется, чтоб все дороги перемело, реки
разлились, мосты сгорели...
- Я одиночества не боюсь, - смиренно и стойко ответил вотчинник. - А
говорю с Богом...
- Постой, постой! - внезапно спохватился инок, на сей раз уже откровенно
играя склеротика. - Зачем я сюда приехал? Ты не помнишь ли. Голован?
Тот лишь ухмыльнулся в бороду, коротко глянув на Ражного, дескать,
полюбуйся, каков хитрец! Не слушай, что он тут мелет, все пустое, все, чтоб
молодую доверчивую душу заболтать, а тело потом положить на лопатки...
Наконец, Скиф "заметил" своего соперника, раскинул руки, будто обнять
хотел.
- Здравствуй, Ражный! Здравствуй, аракс!.. Как ты на отца похож! Нет,
вернее будет, на деда! - однако же по правилам только руку пожал, по-старчески
слабо и долго. - И хорошо долго жить, и плохо. С Ерофеем бывал на ристалище,
более суток возились, кое-как одолел. Теперь вот с его внуком судьба сводит...
Да по правде сказать, и не судьба! Поединок с тобой мне ведь не по Поруке
достался - Пересвет назначил. Полтора года дома сидел, в Урочищах не бывал, так
Ослабу жаловаться пришлось. Так-то... А Поручный твой соперник вон под камнем
лежит. Да... Может, сразу и начнем, благословясь? Что нам время-то терять? С
вечерней зари и до утренней?
Отказываться от предложения соперника-инока было неловко, но в тот миг
Ражный вспомнил слова отца, сказанные однажды походя и невесть по какому
случаю: "Никогда не допускай двух вещей: не спи и не начинай никакого нового
дела на закате. Наше время- восход".
- Я бы не прочь, Скиф. - отозвался Ражный будто бы нехотя. - Да ты на
дареном коне как ветер примчался, а я свой дар вотчиннику едва живой привез.
Боюсь, сейчас к ветеринару везти придется.
- Начинайте, как принято, на утренней заре, - поддержал его вотчинник. -
Успеете еще намять бока друг другу...
Инок недоуменно взглянул на Голована - его советы не входили в расчеты
старого поединщика, избравшего тактику мгновенного ошеломляющего натиска и
жесткого диктата. Он думал, что молодой араке сейчас хватит шапкой об землю и
скажет - а давай! Тогда и вотчинник не удержит...
Но спросил совершенно о другом:
- Что это за дар такой, если на ладан дышит?
- Аракс мне волка подарил, - признался хозяин дубравы. - Но по пути сюда
его подстрелили. В хлеву лежит...
- Волка?- инок глянул на своего противника с интересом и сразу
переменился, вместо старчества выказывая жесткость. - Редкостный дар... Я сам
вотчинник, много всяких приношений видывал, но чтоб живого волка- даже не
слыхал... А можно посмотреть, отец Николай?
Наверняка за свою жизнь он перевидал диких зверей, и его ребячье
любопытство сейчас было по другой причине - хотел по дару, как по плодам,
судить о древе...
- Почему бы и не посмотреть?- обрадовался Голован. - Ради Бога! Я даров не
таю, у меня тут все открыто!
Молчуну действительно было худо, лежал пластом, не касаясь раны, дышал,
как загнанный. При появлении Ражного чуть приподнял голову и заскулил едва
слышно - никого больше не замечал.
- К тебе льнет, - заметил инок. - Еще не понял, что хозяин теперь
другой...
- У волков нет хозяев, - Ражный пощупал нос зверя - на удивление холодный.
- Они живут с человеком только при условии, если принимают его как вожака стаи.
Скиф прикинулся старчески рассеянным, покряхтел в ответ на информацию и
сказал определенно:
- Да... Плохи дела. Придется тебе, араке, ночку рядом с ним посидеть, пока
кризис. Видишь, как тянется к тебе... Живая душа! Как ты считаешь, отец
Николай, у зверей есть душа? Или нет?
- Господь вложит, так и в дереве душа будет, - уклонился от прямого ответа
Голован, - А не вложит, так и в человеке ее не будет... Ты иди отдыхать,
Ражный, теперь ведь я вожак стаи...
С сумерками инок окатился ведром холодной воды, растерся осокой и,
обрядившись в штопаное холщовое рубище, расположился на голом полу в доме
хозяина, подложив под голову скрученный в рулон широкий пояс поединщика. А
Ражный взял у Голована кусок войлока, ушел под дуб Сновидений и лег там,
укрывшись сухими листьями.
На заре он проснулся сам - накрапывал мелкий осенний дождик, небо
затянуло, и лишь на востоке слабо пробивался дымчатый свет. Вид с холма
открывался на несколько километров, и он знал, что огромное, сумеречное
пространство сейчас пустынно, что нет на этих просторах ни одной живой души,
однако то ли почудилось наяву, то ли это было продолжением сна или игрой
воображения, но вместо лесов по обе стороны огромного поля он отчетливо увидел
две стоящих друг против друга пеших рати: матово отсвечивали доспехи,
поблескивали навершия копий, и тяжело развевались на сыром ветру намокшие,
огрузшие стяги.
Видение было настолько реальным, что он мог разглядывать детали одежд и
вооружения близко стоящих воинов: у одного поверх кольчуги кожаное оплечье с
бляшками, у другого - стальные наручи, у третьего за поясом шестопер...
Пора было самому переодеваться в бойцовские одежды и выходить к ристалищу,
а он стоял на опушке дубравы и смотрел на изготовившееся к битве воинство, пока
серый рассвет не приподнял мглистое, дождевое небо и не осветил землю, обратив
рати в леса с пиками елей и стягами ветвей плакучих берез.
И все-таки к ристалищу он пришел первым, и первым же коснулся его
ладонями, стараясь не давить цветы. Нежный, чувствительный к погоде портулак не
распускался и вряд ли теперь распустится: дождь усилился, и рубаха уже липла к
плечам. Это считалось хорошей приметой - начинать схватку на влажной,
окропленной земле...
Она и завязалась в тот же миг, причем внезапно и сразу яростно. Скиф,
будто свирепый секач, вылетел из дубравы и, не давая время на проверку и
испытание соперника, навязал стремительный, боксерский темп. Вероятно, старец
долго разогревал себя перед этим и, набрав нужную температуру, как в паровозном
котле, снялся с тормозов и вылетел на круг.
Надолго ли пару хватит?..
Боевая стойка у инока была странная, танцующая и открытая; он выкатывал
грудь вперед, при этом держа руки по сторонам и чуть назад, словно
подставлялся, мол, на, бей, и одновременно с этим наступал, приплясывая широко
расставленными ногами. Он то вызывал таким образом нападение, и Ражный проводил
серию ударов, то наносил их сам, причем не сильные, молотящие- так, словно
работал с оглядкой на судью, дескать, считай!
Боксерский зачин не понравился Ражному, и он начал предлагать настоящий,
кулачный, стал водить соперника по кругу, резко меняя направление. Скиф
откликнулся своеобразно - заплясал, как медведь, закачался и, точно рассчитав
момент, вдруг оказался с правого бока и нанес короткий, сильный удар.
Ражный посчитал это за случайность: не мог он знать уязвимого места! Даже
если встречался с Колеватьш, который видел провал напротив печени- ни один
араке никогда не выдаст тайн своего бывшего соперника.
Спас от стариковского кулака неожиданный волчок- полный оборот через левое
плечо и ответный удар наугад, пришедшийся вскользь по горлу. Инок не увернулся,
отскочил и резко, гулко выдохнул, словно выплюнул из гортани боль, и тут же
опять разразился дробью пустых, лишь щекочущих ударов. Рукавицы у него были
старые, сшитые из кабаньего панциря, но обмятые в доброй сотне поединков и не
наносили вреда, не драли кожу и не пускали хоть и малую, но кровь, которая
действует психологически. Ражный уже стал думать, что Скиф, наверное, много лет
занимался боксом и заразился его кроличьей торопливостью и бестолковщиной, но
тут внезапно разгадал замысел этой казалось бы бесполезной молотьбы.
Он не давал войти в состояние "полета нетопыря"! В Урочище, где Ражный
весьма легко отрывался чувствами от земли и парил, с начала поединка он ни разу
не мог глянуть на Скифа иным взором. Вчера он отвлекал бесконечной болтовней,
сегодня - мельтешением кулаков перед носом. Вот об этой родовой, наследственной
тайне Ражных он прекрасно знал, ибо когда-то боролся с дедом Ерофеем! И сейчас
помнил об одном - не дать внуку воспользоваться шестым чувством и увидеть
истинное состояние инока.
Он был опытный поединщик, но кулачник несильный - укладывал противника в
третьей стадии, в сече, и хоть не принято верить каликам, но на сей раз не
соврал сирый, когда рассказывал, как Скиф пахал Голованом ристалище в
Белореченском Урочище. Да и сам отец Николай вчера это подтвердил и намекнул
Ражному, чего следует опасаться, хотя как вотчинник не имел на то права. А
значит, надо все время ломать его тактику, расстраивать замыслы, чтобы в зачине
измотать максимально, выстоять в братании. Ну а в сече держись, инок! Если не
знавал волчьей хватки- узнаешь!
Эх, если бы на несколько секунд взлететь и глянуть на него взором летучей
мыши...
А инок, между тем плясал все азартнее и казалось, вот-вот вприсядку
пустится. Защищаясь от его многочисленных мелких тычков, Ражный еще раз сделал
левый волчок, однако кулак, словно камень из пращи, просвистел над головой
противника, но сразу же последовал очень опасный правый.
Скиф его не ожидал - не ушел и, сам завертевшись от удара в висок,
забурился лицом в клумбу. Однако, будто гимнаст, сделал воздушный кувырок и
вновь был на ногах. Только желтоватые от седины волосы, охваченные кожаным
главотяжцем, стали зелеными от цветочного ковра.
Противоядие он вырабатывал мгновенно, и теперь вертушки не годились. Отец
всегда повторял, что в поединках с иноками нельзя более чем дважды повторять
один и тот же прием, и то с разбежкой во времени. И бит будешь непременно, если
не хватит багажа знаний, арсенала и хитрости.
Зелень на голове - пятно от ристалища, вдохновило Ражного. И хоть соперник
в общей сложности лет двадцать провисел на Правиле и обладал способностью
преодолевать земное тяготение, однако же коснулся ее и покрасил соком свои
седины. Машинально прикрывая правый бок, он поводил Скифа по кругу, будто цыган
пляшущего медведя, резко покачался перед ним на расстоянии прямого удара,
последил за глазами и только сейчас обнаружил, что противник находится в неком
особом состоянии, которое вызывалось танцем.
Он включился в определенный ритм обязательных движений, выученных до
последнего штриха, и нет ни одного случайного выпада или удара. Скорее всего,
существовал какой-то рисунок этого танца, известный только ему, и пока он
оставался тайной, нельзя было ни свалить его, ни нанести ощутимого, шокирующего
удара. Все эти качания, подергивания руками и ногами, притопывания и приседания
чем-то отдаленно напоминали казачий спас, но лишь внешне, ибо движения
повторялись в непредсказуемой последовательности. И плясал он самозабвенно,
будто бы даже не заботясь о течении кулачного боя, всецело положившись только
на технику, которая автоматически вывезет его из любого положения. Он пропустил
удар в висок, однако при этом сработал защитный механизм - элемент танца, не
позволивший ему упасть. А ведь казалось, сейчас обвалится мешком и хоть на
мгновение, да ляжет на землю.
Он же лишь волосы вымарал...
В подтверждение своего открытия Ражный трижды попытался пробить его эту
странную "открытую" защиту, и всякий раз кулак инока в кабаньей рукавице
оказывался в нужном месте, или- легкий доворот тела, и удар улетал мимо.
Но поразительно! Отчего же дед Ерофей, сходившийся со Скифом на ристалище,
ничего не сказал своему сыну о пляске? А тот в свою очередь ему, Вячеславу?!
Наверное, опыты соперника веселили старика, почудилось, он плясал и
улыбался, как актер на сцене. Выходило, не он его, а инок выматывает Ражного,
вводит в замешательство, заставляя искать способы и приемы противостоять столь
редкому способу кулачного боя и не давая воспользоваться главным оружием -
воспарить нетопырем и почувствовать энергетическую структуру противника.
Между тем, Скиф в очередной раз чуть изменил ритм, старчески попихал
кулаками, словно притомившийся боксер, и внезапно еще раз пробил в правый бок.
Тяжелый, каменный кулак угодил в локтевой сгиб, так что удар был косвенным,
опосредованным, но и этого хватило, чтобы печень словно ножом прокололо.
Он знал уязвимое место...
Боль наконец-то взорвала состояние пытливого, статичного замешательства.
Вначале он ощутил прилив ярости, однако благоразумно ушел в защиту и
непроизвольно сам запрыгал по-боксерски. И на какое-то мгновение, совершенно
случайно попал в ритм танца инока. Попытался считать, узнать, определить, что
это за балет- ничего подобного! Вроде бы знакомо, нечто среднее между гопаком,
русской пляской, однако тут и испанские мотивы, и восток, и Африка, и даже
Кавказ!
Тем часом Скиф что-то почуял и пошел в атаку. Дождь смыл зеленое пятно с
волос, мокрая рубаха облепила его мощный торс, и сам он будто помолодел лет на
полета. Серии пустых молниеносных ударов изменились по темпу, и среди каждой
теперь обязательно был один сильнейший, как бы отбивающий такт неизвестной
музыки.
- Та-та, та-та, та-та, та! Та, та, та-та, та!
И по этим ударам, то и дело пропуская их, как по камертону, Ражный наконец
попал в ритм и сам заплясал, практически точно копируя пляску инока. А тот еще
не узрел этого, увлеченный охотой за правым боком, и спохватился, когда сам
получил еще раз по горлу и следом справа - по челюсти.
Остальные части тела у Скифа попросту не пробивались и можно было стучать
кулаками, как по бесчувственной груше. Он отпрянул, не прекращая танца,
передернулся от внутренней судороги и снова выдохнул, выплюнул боль из себя. И
будто лишь сейчас увидел пляшущего соперника, резко поменял ритм, стал злее,
короче в движениях, однако Ражный, уже интуитивно угадывая рисунок танца, как
песню подхватил, но пошел дальше, добавил силы и азарта. Защита инока вдруг
рассеялась как дым, осыпалась пылью на мятые цветы ристалища. Он был опасен
еще, ибо по-прежнему так и висел у правого бока, но теперь один за одним
пропускал удары и все чаще хукал, исторгая боль.
Через полчаса такого боя, наконец-то боя на равных, инок должен был бы
вымотаться, поскольку Ражный не давал ему опомниться и теперь полностью владел
инициативой. Он ждал, когда старец сдернет рукавицы и бросит их под ноги
противнику, тем самым признавая себя побежденным в кулачном зачине (но не в
поединке!), дабы сохранить силы для братания и сечи.
Время шло, удары Ражного становились точнее, и каждый почти был вальным,
но Скиф стоял на ногах и более кульбитов не делал! Устоял даже после того как
Ражный вплел в "чужой" танец свое коленце - еще раз повторил левого волчка и
угодил иноку чуть ниже уха.
Вообще-то от такого попадания свалился бы всякий. Волчок был его
собственным защитным изобретением, чтобы вывести уязвимое место из-под удара. И
лишь впоследствии Ражный раскусил, что мгновенный сверхскоростной оборот с
последующим, правда, слепым ударом (глаз не успевает отслеживать движение)
может стать оружием нападения, ибо центробежная сила при этом вливается в кулак
и удар получается хлесткий, как щелчок пастушьего бича. И противник практически
не видит этого вращения и не ведает, откуда сейчас прилетит.
Инок же устоял!
Он был насыщен какой-то особой, неиссякаемой энергией. Такую не получишь
от самой изощренной пищи. Она не дается за счет "чародейства" с землей,
деревьями, водой, огнем и звездами, ибо получаемая от всего этого энергия -
тонкая и относится к области чувственных, духовных. Ее даже не обрести на
Правиле: там достигается состояние, способное длиться считанные секунды, очень
сходное по природе с оргазмом, и воспользоваться этим приемом можно лишь в
самой критической ситуации, о чем знают все засадники.
Состояние Правила или, как это называют индийские араксы, состояние
Париништы, незаменимо, когда нужно дожать, додавить соперника, когда до победы
остается так мало, а силы на исходе, особенно если схватка длится вторые или
третьи сутки.
И это была еще одна загадка Скифа - источник его силы и выдержки.
Маленькие, пугливые люди назвали бы ее сатанинской, но увы, в человеке все
только от Бога и от самого человека, и если поискать, присмотреться, заглянуть
вглубь, непременно найдется природа такой силы и будет она обязательно
божественной, коль скоро создан человек по образу и подобию. Иное дело,
высвободить ее, научиться пользоваться дано не каждому, поскольку эта сила и
есть талант.
В ненастье солнечные часы не работали, и портулак, побитый, изжеванный
ногами, так и не распустился в тот день, хотя дождь порой прекращался и
холодный север приятно обдув
...Закладка в соц.сетях
