Жанр: Электронное издание
vasina8
...ье с белым мехом на плечах и с бриллиантовой
диадемой в волосах. Жена французского
посла - ты только подумай - прошелестевшая через всю залу ко мне, застигнутому
врасплох, не успевшему запахнуть
разинутый рот, отвыкшему от приличий и ухаживаний, подошла, впилась глазами в
глаза и говорит на чистом русском
языке: "Это вы, я точно знаю, это не можете быть не вы!" Что мне оставалось
делать? "Что вы, - говорю, - мадам, это не я,
никак не я!" - и намерился бежать, но был настигнут ее душистой ручкой в длинной
перчатке. "Это вы, смешно отрицать!"
Я опять за свое: "Это не я, и баста!" - "Тогда, - говорит она, - давайте
знакомиться, раз уж вы такой смешной!" Я -
смешной! Я в костюме, взятом напрокат в похоронной конторе братьев Сурковых;
знаешь, еще вывеска у них была в стиле
раннего Пиросмани... Ах да, прости. Я ее ручку от рукава костюма братьев
Сурковых отцепил, нежно так спрятал в
ладонях...
- Ты что, бедствовал? - перебила я старика. В четырнадцать лет мне
казалось, что бедности стоит стыдиться.
- Конечно, бедствовал! Попробовал бы я тогда не бедствовать в столице
СССР! То есть, конечно, по средним
меркам я жил даже вполне прилично, но на английский костюм мне талонов в
Мосторгпреде не выдавали, я не был
человеком дипломатического статуса и быть им, собственно, не собирался. Я же
тебе объясняю, что пришел на этот прием
ради Йена Ланкастера Флеминга!
- Да зачем он тебе был нужен, если ты так и не завербовался в английскую
разведку, чтобы потом стать русским
шпионом! - не выдержала я раздражительности в голосе Богдана.
- А это просто. Это потому, что он в свое время учился в Женеве, и моя
кузина Вера там с ним училась, дочь Ольги
Халей! Я хотел узнать что-нибудь о ее судьбе!
- Вот всегда ты так! - Я в раздражении слишком резко встала, стул позади
меня упал. - Оказывается, причина была
банальная - узнать о кузине! Зачем тогда сейчас плести всякие разности о
шпионах, о Камилле - посланнице дьявола? Ты
все это выдумал?
- На что мне? - удивился Богдан так искренне, что мне стало стыдно. В том
возрасте - от четырнадцати до
пятнадцати - я впала в сплошное отрицание всего, что встречалось в жизни, и
старалась на каждом шагу уличить его во
вранье... Нет, не во вранье, а в непоследовательных выдумках, чем обокрала себя,
конечно, по-глупому. Богдан обижался на
мои разоблачения, терял вдохновение рассказчика или вообще мог потом-несколько
дней молчать.
- Зачем мне что-то выдумывать, я же еще не перешел к главному - как мы
встретились с Акви-нией?!
- Что это еще за имя? - Пряча глаза, я поднимаю стул и трогаю чайник. -
Сделать чаю?
- Сделай мне гоголь-моголь, а пока ты будешь стучать ложкой, я расскажу,
как увел жену французского посла.
Я отделяю от белков два желтка, насыпаю в них две чайные ложки сахару и
сажусь за стол напротив старика
взбалтывать это до белой пены.
- Она так сказала, представилась первая: "Аквиния Ландре, урожденная
Уточкина". Что мне оставалось делать? -
Богдан Халей, говорю, из кубанских Халеев. "Ага! - закричала она и даже
запрыгала на месте, - что я говорила? Вы - Халей!
Я так сразу и подумала".
На нас стали оглядываться, а ей все равно. Вцепилась в мой локоть и
скачет, как гимназистка. "У меня к вам
поручение, - говорит, - настоящее посмертное поручение!" - И глазами вся сияет.
Я тогда еще подумал: может, у
посольских жен жизнь в России такая бедная на приключения, кто ее знает?.. -
"Меня просили вам передать во-от такой
нож!" - И показывает руками размер.
Я увел ее в сторонку, прижал палец к губам.
- Потише, - говорю, - это наверняка страшная шпионская тайна!
А она от радости моего внимания вся сияет и примерно шепчет, прижав к
груди кулачки: "Ну очень страшенный
нож! Мне его мсье Куильи передал, мы с мужем прошлым месяцем прибыли из
Индокитая, вы не представляете!.."
Я вспомнил имя чиновника, с которым у меня состоялась трепетная беседа об
"unus munds" - не помню,
рассказывал я тебе ее? В той истории, кстати, тоже присутствовал костюм
странного происхождения, я склонен думать, что
костюмы для похорон странным образом сопровождают значительные перемены в
моей... Рассказывал? Ну хорошо, зачем
так кричать? О чем я?..
- О жене французского посла, - напоминаю я, подливая в пену из желтков
коньяка и теплой воды - поровну.
- Да, конечно, Аквиния... - старик бережно берет у меня из рук бокал со
своим гоголем-моголем, отпивает -
благодарственный кивок в мою сторону - и вот уже его глаза сморят сквозь меня. -
Как бы это получше объяснить, ты еще
совсем девочка...
- Я умная девочка!
- Да... Эта женщина слишком многого хотела от меня, слишком была
порывиста и непредсказуема в своих
желаниях. Я как устал от ее фонтанирующей энергии тогда же, на приеме, так и жил
потом с постоянным ощущением
невосполненного отдыха. Единственное, чем Аквиния руководствовалась в жизни, -
это ее желания. Она и людей оценивала
по быстроте и внимательности их исполнения. Прелестная, необычайно белокожая при
темных вьющихся волосах и
голубых глазах - красавицей я ее бы не назвал, - она завораживала умением
стремительного и одновременно плавного
жеста, соответствием полуулыбки на грустном личике и откровенной обреченности в
глазах. Вот! Эта ее постоянная
готовность исполнить все, что придет в голову, - и немедленно! Она была обречена
быть рабой собственных желаний, с
завидным упорством и исступлением преодолевая все препятствия на этом пути.
"Я хочу быть вашей женой!" - заявила Аквиния тотчас же, как я вспомнил,
кто такой Куильи. Представь!..
- Мадам, - сказал я, изо всех сил стараясь изобразить грусть и отчаяние,
- вы же замужем?!
Знаешь, что она ответила? - "Какие пустяки!"
Я струсил не на шутку. Одно дело заводить случайные связи с кем угодно,
другое дело - попасть на статью об
аморалке и разбитой семье - кого?! Французского посла! Тут стоит заметить, что
не далее как за пару месяцев до этой
встречи меня с третьей попытки приняли в Коммунистическую партию Советского
Союза. Дебаты, сопровождающие это
торжественное мероприятие, были достойны самых скандальных свар в Римском
сенате: дважды меня отправляли подучить
даты партийных съездов и цитаты из работ Ленина, но вот, наконец, свершилось. А
тут, представь, этакий любовный
конфуз, да и любовным его назвать трудно - я не привык, чтобы женщина руководила
игрой в этих делах, я сразу же
насторожился, а в таком состоянии мужчине уже не до любви.
Первым делом я осмотрел ее всю, сверху донизу, до острых носочков
блестящих туфелек, взял ладонь и поцеловал
ухоженные пальчики, отметив их породистое изящество, потом провел ее за эту
ручку по кругу, разглядывая, как она
движется.
"Нравится?" - только и выдохнула Аквиния.
Да заставь я ее в тот момент рот открыть, чтобы убедиться в целости
зубов, она бы и это сделала без промедления.
Другая женщина оскорбилась бы подобному лошадиному осмотру; другая! - но не эта.
Эта была готова на все ради
достижения своего каприза. Первый раз в жизни я был чьим-то капризом. Я
растерялся. Не скажу, что мысль о женщинеамазонке
не посещала меня раньше в потаенных уголках воображения, но в жизни
как-то так получалось, что выбирал
всегда я, завоевывал и уговаривал - я.
"Сегодня же скажу мужу, что ухожу к вам!"
- Право, не стоит так торопиться, мы могли бы сначала получше узнать друг
друга...
"Если вы меня отвергните, я покончу с собой!" - горячо зашептала она, а в
глазах - стыд и бешенство растворяются
друг в друге, меняя голубой цвет вокруг расширенных зрачков на темно-серый.
- И ты купился на такое? - не выдержала я, забрала пустой стакан и
сердито стукнула им по столу. - Сколько лет
было этой шантажистке?
- Сколько ей было?.. Двадцать два, радость моя, всего лишь двадцать
два... Вполне достаточно для шантажа, чтобы
в него поверили, и маловато для способности к разумным выводам. Но в тот момент
я еще, как ты говоришь, не "купился".
Я еще надеялся ускользнуть, уйти из карнавальности приема в стойкие рыбные
запахи коммуналки, а там, на следующее
утро, под звуки утробно клокочущего через стенку сливного бачка унитаза, кто
может вспомнить о фее с диадемой в
волосах, которая грозилась бросить ради тебя французского посла?.. Но в дверь
позвонили четыре раза - это было мое число.
Я подождал: может, ошиблись? Может, звонки продолжатся до шести?.. Потом встал,
накинул столь ненавистный моим
соседям "буржуйский", как они называли, шелковый китайский халат, по дороге еще
забрел в кухню и шлепнул на голову
мокрое холодное полотенце (эта женщина так меня расстроила накануне вечером, что
пришлось напиться), подошел к
двери, открыл...
А там - она, с огромным кожаным чемоданом у ног и с красным футляром в
вытянутых руках.
"Я принесла вам нож!"
Нож Мудрец и разорванные простыни
Клянусь, если бы я не узнал этот футляр, я бы захлопнул перед нею дверь.
Но это был футляр из коллекции Купина,
с иероглифом Шэн жень - золотом на красном; в этом футляре Купин хранил нож,
который он называл Мудрец. Я взял
футляр, осмотрел его. Ни слова не говоря, там же, у двери, открыл. Мудрец лежал
в выделанном для него углублении, я его
узнал и провел указательным пальцем по литой рукоятке.
"Правда, страшенный?" - восхитилась женщина.
Подняв голову, я угодил в ее светлые глаза и понял, что отделаться от
этого испытания мне удастся только однимединственным
способом - доказать ей неприкосновенность моего одиночества. Так
оно и вышло.
Богдан задумался, в квартире наступила та самая тишина, при которой
кажется, что книги и мебель подслушивают
нас.
В полнейшем молчании мы просидели минут десять. В кухне из крана капала
вода. Дети соседей сверху играли на
пианино в четыре руки, фальшивя и уродуя инструмент, искаженным звучанием
медленно затягивая наши нервы в
мясорубку тикающих часов.
- Это все? - не выдержала я.
- Все. Она пришла с чемоданом и осталась у меня. Мы были вместе почти
двадцать лет. Почти - потому что следует
вычесть годы войны. А потом расстались по обоюдному согласию.
- А не в лом тебе было двадцать лет доказывать неприкосновенность
одиночества? - съязвила я.
- Да, - кивнул Богдан, - стоит согласиться, что эта женщина была трудным
орешком. Она многому меня научила. С
укрощением своей второй жены я потом уже справлялся играючи.
- Не отвлекайся! - возмутилась я. - Давай закончим с первой!
- Ты уверена, что хочешь это слушать? - нахмурился Богдан. - Подумай
хорошенько: ты скоро сама станешь
взрослой, стоит ли сейчас огорчать твое неустоявшееся сердечко исповедью
укротителя женщин?
- Стоит, стоит! - Я была самоуверенна до глупости.
- Как знаешь... Итак?..
- Она стоит у открытых дверей твоей квартиры, ты смотришь на нож Купина,
в туалете то и дело сливают бачок, и
все соседи уже наверняка по нескольку раз прошлись по коридору, чтобы осмотреть
эту женщину!
- Точно! - улыбнулся старик. - Цаца. Они ее потом называли Цаца. "Ваша
Цаца опять не вымыла пол в кухне.
Ежели она на это неспособная в силу своего французского воспитания, наймите
домработницу!"
"Никаких домработниц! - уверила меня Аквиния. - Я все буду делать сама, я
научусь, я должна стирать тебе
рубашки и носки, мыть пол и клозет, стоять в очереди за продуктами, я должна!.."
- уверяла меня Аквиния после недели
совместной жизни.
- Конечно, дорогая, - согласился я.
"Все эти люди, - неопределенный жест в сторону коридора, - они меня
ненавидят. Ты можешь что-нибудь сделать,
объяснить им, что я еще не привыкла?.."
- Конечно. Но только если ты перестанешь стирать носки в раковине - по
одному за полчаса, мыть полы в кухне,
разливая сначала ведро воды, а потом промокая его куском нашей простыни, и
стоять в очередях с томом Дидро на
французском...
"Но я же должна! Почему люди такие жестокие?.."
- Не обращай внимания. Они думают, что ты издеваешься.
Пока Аквиния заходилась в изумлении, падала в продавленное кресло и
стонала, я пытался объяснить ей, что ни
затяжная стирка носка, ни французская книжка в часовой очереди за селедкой, ни
даже разлитое в разгар обеденного
времени в кухне ведро воды - ничто так не возмущает моих соседей, как тряпка,
которой она эту воду потом промокает.
"Пуркуа?.." - стонала Аквиния.
- Потому что каждый раз перед мытьем ты выходишь в коридор и отрываешь от
белейшей простыни с кружевами и
вышивкой в уголке изрядный лоскут для промокания воды, а после выбрасываешь этот
лоскут.
"Мои дьё! - заламывала руки моя гражданская жена, - что же мне потом
делать с этой тряпкой?! Хранить? А может
быть, им не нравится, что я рву простыню в коридоре? Скажи, что я больше не
буду!"
В чемодане Аквинии было три простыни с ее инициалами. Из каждой
получалось по восемь небольших лоскутов
для собирания воды с пола кухни. Когда от последней простыни остался только один
лоскут, Аквиния решила изменить
нашу жизнь. Я подозреваю, что отсутствие простыней, которые можно рвать (одна
моя все время застилалась, а когда
стиралась, мы спали на покрывале), сыграло в этом решающее значение.
"Мы поедем жить в деревню, я буду учить ребятишек французскому, а ты
будешь косить и пахать с мужиками!
Будем жить на природе, сольемся с нею нашими израненными душами, будем пить
родниковую воду, питаться тем, что
сами вырастим. Мы станем чистыми душой и радостными, как дети!"
- Конечно, дорогая...
Малахольная Аксиния и арабский скакун
- Почему ты так сказал? - накинулась я на старика. - Ты что, не видел,
как ей трудно?
- Трудно было мне. А она почти все время находилась в состоянии опьянения
новыми идеями устройства нашей
жизни или любовным томлением. Я думаю, что, кроме изничтоженных простыней, в
этом переезде свою роль сыграла и
отличная слышимость в квартире. Ей мечталось, что на природе никто не постучит в
стену и не обзовет ее похабным словом
за то, что она по часу содрогала меня под собой на продавленной сетке
металлической кровати и выла при этом, как раненая
собака.
- Ты не любил эту женщину. Зачем тогда согласился жить с нею?!
- Я любил, - грустно кивает Богдан. - Не так, конечно, как певицу в
Венеции, не до обморока. Я любил ее
обреченно, как ребенка-инвалида, я любил ее назидательно, можно даже сказать,
что я спас ее и позволил, наконец, увидеть
настоящую жизнь и ее место в ней.
- Ты что, вот так взял и поехал в деревню?..
- Поехал. Я дал себе слово, что буду исполнять любые ее желания.
- Зачем?..
- Иначе бы она не выжила. Эта женщина должна была сама понять
бессмысленность своих устремлений к счастью
при полной инфантильности души. Она играла, играла, играла в жизнь с
самозабвением статистки, которой вдруг
предложили главную роль. В твердой уверенности, что второго такого случая может
не подвернуться - прима выздоровеет,
или театр сгорит, - она отдавалась этой роли до отвращения вывернутого наизнанку
образа.
- И что ты там делал?
- Где?.. Ах, в деревне... Конечно, я не пахал, не косил с мужиками - я
устроился конюхом, хотя это и огорчило
Аквинию. Через год нашей чумной жизни там - с лучинами по вечерам, при которых
даже самая любимая книга может
оказаться болезненным источником тоски и ссоры, с постоянными горластыми
собраниями на тему плана и посевной, с
орущим с раннего утра до заката радио из развешенных на столбах
громкоговорителей - я проявил некоторую инициативу и
уговорил председателя купить за бесценок трех рысаков и одного арабского
скакуна-восьмилетку, пострадавшего где-то при
пожаре. Назвал я его Паленым, приручил до любовного рабства. Производителем он
оказался золотым, почти вся левая
часть крупа была обезображена огнем.
- А Аквиния?
- О, она с упорством миссионера рвалась работать в школу, но изучение
французского почему-то там не
приветствовалось, пришлось ей преподавать немецкий и арифметику. Потом - еще и
историю, потом - и русский с
литературой... По вечерам она заучивала в постели даты партийных съездов и
немецкие слова по словарю, я поправлял
произношение. Удивляюсь, почему нас за такие ночные бдения потом не арестовали
как немецких шпионов. В деревне ее
все называли "наша малахольная Аксиния", баловали пятком яичек в лукошке на
крыльце или даже половиной курочки в
холстинке. Тогда жена моя - все еще гражданская - впадала в счастливые рыдания и
с еще большими усилиями
штудировала учебники.
- Почему - гражданская?
- Это отдельный разговор. Аквиния сказала, что мы должны получше узнать
друг друга, да и развод оформлялся
больше года, а там и война подоспела.
В сорок первом я уже растил выбранных восьмерых жеребят от Паленого,
огородил большой выгон, уговорил
отстроить новые конюшни и заразил председателя своим восхищением лошадьми. До
этого я ему только экономическую
выгоду внушал.
- Вон тот, каурый, ну точно будет бегун! - кричал он и бросал в землю
затисканную в волнении шапку. - Гони его,
гони! Он скачет играючи, давай ему работу!
Понемногу и супруга моя привыкла к лошадиному духу, стерся мой образ
пахаря, насилующего плугом землю
("...тебе не кажется, что плуг у низа живота мужчины, это очень эротичный образ,
очень?..") или косаря, играющего косой и
мускулами груди на утреннем ветерке. Она стала приходить к конюшне, и,
естественно, ее озарила новая идея воспитания в
деревенских людях особого отношения к лошади ("...только и знают, что дрова
возить на них зимой или воду летом!").
На наши с Аквинией рассветные лошадиные выезды деревенские собирались
кучками, как раз после проводов
коров на пастбище. Обсуждали ее длинное платье-амазонку - Аквиния садилась на
кобылу Аришку боком, на шею
обязательно цепляла прозрачный шарф, чтобы он стелился за ее безупречной осанки
фигурой изящным облачком, развивая
в зрителях тягу к красоте и грациозности. Я ездил в кацавейке и сапогах, с
удовольствием отмечая большой интерес к
лошадям подростков и нервозные взгляды взрослого населения - у меня было сильное
подозрение, что они с трудом
сдерживаются, чтобы не стегануть исподтишка старую Аришку по крупу сочной
хворостиной и посмотреть, что из этого
будет.
- Когда тебя забрали на войну? Ты успел вырастить скакуна-победителя?
- Успел. И на войну меня не забрали - я сам попросился. В сорок втором.
Вернее, так захотела Аквиния.
- Шутишь?..
- Нет. Не шучу. Она сказала, что я должен пойти защищать Россию и
вернуться обязательно живым и
награжденным орденом героем. А она будет меня ждать, будет бегать с деревенскими
женщинами встречать почтальона и
плакать потом с ними от радости. Или от горя. Мне казалось, что ей не давали
покоя эти регулярные крики и плачи
женщин, ее смущало одиночество неучастия в чем-то странном и ужасном, она решила
таким образом влиться в общее горе
или в радость. Она ничего не понимала в смерти, она была редкостной дурой во
всем, что касалось настоящих ощущений
жизни. Аквиния все время боялась что-то упустить, не поучаствовать, не
попробовать, не соответствовать...
- Даже ценой твоей жизни? - уточнила я.
- Это звучит странно, но даже ценой моей жизни. Сознаюсь, когда она
предложила мне уйти на фронт, чтобы
вернуться героем с орденом, я ощутил внутри себя странную пустоту и принял эту
пустоту за предостережение смерти. "Ты
не умрешь! - уверила меня Аквиния. - Ты не можешь умереть, я буду молиться за
тебя каждый вечер и на рассвете, я буду
помнить о тебе каждую минуту, смерть никогда не найдет тебя, потому что ты
никогда не будешь одинок!" Так навязчиво
меня еще никто не защищал от собственного одиночества.
- Что ты ей сказал, этой малахольной?
- Конечно, дорогая, как скажешь...
- Ты что, никогда не кричал на нее? Ничего не объяснял?
- Никогда. Я сказал себе, что не повышу голоса, что бы она ни вытворяла.
- А стукнуть как следует желания не появлялось?
- Она сама попросила как-то избить ее плеткой. Но не думаю, что это было
осознанным наказанием за плохой
поступок - скорее всего, неудачный опыт приобщения к невинному извращению.
- Будешь рассказывать о войне? - прищурилась я.
- Ты знаешь, что не буду. Я выжил, вернулся почти здоровым, был принят
женой в самых лучших традициях
верности и счастья, узнал, что председатель не спас Паленого, зато уберег от
фронта четверых лучших его жеребцов. Только
было выписал соответствующую литературу и занялся изучением пород лошадей и
способов их тренировки, как Аквиния
решила, что пора менять устоявшуюся жизнь. "Тебе теперь, герою-освободителю,
везде открыта дорога. Мы вернемся в
Москву, мы должны отстраивать нашу столицу, поднимать ее из руин и двигаться
дальше, учиться, развиваться!" - "Как
скажешь, дорогая..." Действительно, в благополучной и почти не пострадавшей от
войны северной деревне заняться
действенным патриотизмом не было никакой возможности. И мы вернулись в Москву.
Расписались, так как войну я
пережил и никаких катаклизмов мировых, в которых я мог бы принять героическое
участие, поблизости не наблюдалось. Ну
что, маленькая, достаточно тебе описания моих методов воспитания жены?
- Недостаточно! - возмутилась я. - Когда она поняла, что ты издеваешься?
Тихон Богданович Халей, которого никогда не было
- Сильно сказано, но что-то в этом есть.
- А если бы она сказала!.. Сказала бы: прыгни с моста в воду, я не
знаю!.. Застрелись, например? Ты что, с
покорностью идиота выполнил бы это?
- К чему такие крайности, Фло? Мы же говорим о жизни женщины, которая
пробовала ее через рот и кишки
близкого человека. Чего я добивался исполнением всех ее желаний? Может быть,
взросления. А может быть - просто
испытывал судьбу.
- Но ты же не полный дурак, чтобы все это терпеть! Почему терпел? Зачем?
- А, это как раз просто. Я чувствовал себя виноватым перед нею. Вернее,
перед сотнями попавшимися мне на пути
женщинами. Я вдруг понял, что должен всем и каждой - от няни, которую обижал и
пугал в детстве, до тебя, еще не
появившейся тогда на свет. Кстати, о детях. Я попросил ребенка. Акви-ния
сказала, что у нас не будет детей - она никому не
позволит отнять у нее хоть частичку внимания и любви, которые принадлежат только
мне. Не дождавшись после подобного
заявления с моей стороны ни восторга, ни благодарности, она призадумалась и
через пару лет, вероятно, решила сделать
сюрприз: забеременела потихоньку, дождалась небольшого плотного животика и
пришла похвастаться. Я ощупал ее
равнодушно, хотя внутри себя удивился такой смелости. "Тебе не нравится? Ты не
рад?" - "Как скажешь, дорогая. Скажешь
радоваться - я буду радоваться". - "А ты будешь любить меня, некрасивую,
толстую?" - "Как скажешь, дорогая". - "А ты
достанешь денег - ребенку нужно будет хорошее питание?" - "Конечно, дорогая..."
- "А где ты достанешь денег?" - "Где
прикажешь, дорогая. Только вот... не знаю, как сказать..." - "Что? Говори
немедленно!" - "Ты обещала, что детей не будет?
Что будешь жить только ради меня?" - "Ну обещала, а потом передумала! В чем
дело? Ты против?" - "Нет, дорогая, только
стоит иметь в виду, что тогда, когда ты не хотела детей... Что я тебе ответил
тогда?" - "Да что ты все время отвечаешь? Как
скажешь, дорогая. Конечно, дорогая!" - передразнила она меня, уже дрожа голосом
в предчувствии подступивших
рыданий". - "Вот мне и кажется, что не будет этого ребенка". - "Как это - не
будет? Он уже есть! Я так хочу! Это будет
мальчик, я знаю. Это будет Тихон Богданович Халей!" - "Тихон - это хорошее имя,
только вот мне кажется все-таки, что его
не будет, потому что ты его раньше не хотела, когда я просил". Это было первое
произнесенное мною нечто назидательное.
До этого момента я не позволял себе ни одним словом, ни намеком ее воспитывать
либо указывать на недостатки.
Что я имел в виду? Я раскрутил рулетку судьбы. Она вращалась, вращалась
еще полтора месяца и... выкидыш.
- Ну, ты и злодей!
- Отнюдь. Я плакал тогда впервые, может быть, за последние двадцать лет.
Естественно, в наших отношениях
наступил перелом, то и дело я ловил на себе удивленные и опасливые взгляды
Аквинии. Поняла ли она что-нибудь или
просто почувствовала животным чутьем, что это ей наказание за исполнение
желаний, но мы стали отдаляться друг от
друга, и я вздохнул с облегчением. Иногда, правда, на Ак-винию нападали приступы
ностальгического бешенства по ее
счастливой и, как выяснилось, совершенно никчемной жизни; тогда жена моя билась
в истерике, требовала, чтобы я
поднялся на самую верхотуру Эйфелевой башни и оттуда кричал ее имя тридцать семь
раз - по разу за каждый прожитый
ею год жизни. - Как скажешь, дорогая!.. - И через три месяца я, к своему
удивлению, оказываюсь в Париже с
незначительным поручением от министерства по культурным связям, с постоянной
слежкой и прослушиванием номера, с
отлучками в самостоятельные прогулки по городу не более сорока пяти минут. А мне
больше и не надо! Я поднимаюсь на
эту уродину, на вершину технического арт-авангардизма и кричу: "Аквиния!..
Аквиния!.."
Еще одна жена посла и ее красная шляпа
Да... Поездка все равно оказалась кстати - удалось уладить некоторые
денежные дела, найти нотариуса,
пользующего тетушку Ольгу, и выяснить наконец секретные московские номера
телефонов ювелиров, работающих на
обеспечение в России наследственных поручительств. В эту поездку, на той же
улице Даврон, - вот и не верь потом в судьбу
- в крошечной лавочке для филателистов я встретил свою будущую вторую жену.
Рассмешить тебя? Она была женой посла!
- Хватит. - Я посмотрела на Богдана укоризненно. - Только не надо мне
заливать, что ты второй раз за двадцать лет
увел у французского посла еще одну жену.
- А кто тут заливает? Я увел жену у русского посла в Париже, и что в этом
странного? Это еще не самое смешное.
Ты не дослушала. Сядь, а то упадешь. Мы перебросились парой слов, обсудили
несколько марок и разошлись. Я - со
смутным ощущением чего-то незавершенного и ускользающего; она, как потом
выяснилось, с уверенностью в завтрашней
встрече. А назавтра у меня по плану было... посещение кладбища. Объяснив
сопровождающим меня идеологическим
соглядатаям, что мой отец похоронен здесь, в Париже, на русском кладбище, я
отправился на его могилу, чтобы там в
торжественной обстановке кладбищенского безвременья когда мои надзиратели не
позволят себе приблизиться с
...Закладка в соц.сетях
