Жанр: Электронное издание
vasina8
...ком худым; космы его надменно
закинутой назад головы светились
нимбом: я пришла вечером, он уже зажег люстру в гостиной, она подсвечивала
всклокоченную седину сзади.
- Что у тебя с лицом? - сразу же спросил он.
- Это ответ на твой вопрос об онанизме. - Я постаралась прошмыгнуть мимо
старика в комнату, но он цепко
схватил меня одной рукой за плечо, а другой с силой поднял вверх мой упирающийся
подбородок.
- Неплохой ответ, - кивнул он после длительного разглядывания моей левой
скулы. - Ты, надеюсь, поняла, что твоя
мать и одиночество и близко не стояли.
- Я ничего не поняла! - закричала и затопала я ногами, отталкивая его
руки.
- Она услыхала твой вопрос и, ни слова не говоря, залепила тебе пощечину,
так?
- Так, ну и что?
- Потом ушла к себе в комнату, заперлась и стала звонить по телефону?
Надеюсь, ты подслушала, кому?
- Она не ушла в комнату. Дело было в кухне, она ударила меня, потом
схватила полотенце и со словами, что лучше
меня сразу же придушить, погналась за мной по квартире, отхлестав как следует в
тех углах, где я была не слишком
поворотлива. А кому, по-твоему, она должна была звонить?
- Вариантов в этом случае мало. Она могла звонить твоему отцу, своему
другу или психиатру, к которому тебя
таскают два раза в месяц.
- Ладно, она никуда не звонила - она бегала за мной, пока не выдохлась,
потом немного поплакала, проклиная
судьбу и угрожая близкими похоронами, потом все-таки позвонила, но ты не угадал,
кому! Не угадал!
- Ладно, не угадал. Кому?
- Тете-кенгуру!
- Это универсальный ответ типа: "Кто? - Конь в пальто?"
- Да нет же. - Я стала совершенно звереть от его спокойствия. - Это
двоюродная сестра мамы, она многодетная
мать, у нее всегда один ребенок на руках, а другой уже в животе, поэтому мы с
мамой зовем ее Тетя-кенгуру!
- И почему бы этой Тете-кенгуру тогда не сойти за друга, о котором я
упоминал?
- Да потому что Тетя-кенгуру работает гинекологом!
- Странно, - пробормотал старик, - многодетная гинеколог?.. - Он хмыкнул.
- Ну и что? Почему бы тете-гинекологу
не быть при этом другом твоей матери?
- Да мама считает ее ненормальной, о друзьях так не говорят. И уж, во
всяком случае, ей и в голову не придет
просить ее совета. Она звонила Тете-кенгуру, чтобы та провела немедленный мой
осмотр на предмет дефлира... Дефроли...
- Дефлорации, - вздохнул старик.
- Именно. И что это значит? Это как-то связано с моим именем?
- С твоим именем? - не понял он, и я почувствовала по вдруг опустившимся
его плечам накатившую на старика
чудовищную усталость и разочарование. - Ах, да, - он потер лоб, вспоминая. - Ты
же Фло... Нет, твое имя здесь ни при чем.
Это слово означает нарушение девственности.
- Это может определить гинеколог? - Я старалась не смотреть на старика,
он все еще ничего не заподозрил, а мою
низко опущенную голову и спрятавшиеся глаза скорей всего объясняет
стеснительностью.
- Может, - кивнул он. - Гинеколог - может... Скажи: твоя мама очень
обеспокоена нашими встречами?
- Очень! Она даже напрашивалась к тебе в гости, но я не разрешила. У нее
и так полно знакомых мужчин, а у меня
только ты один на всю жизнь!
- Ты так ей и сказала?
- Да, а что?
- А потом поинтересовалась, не занимается ли она онанизмом? - Старик
говорил все тише и тише и еще закрывал
глаза.
- Это ты мне посоветовал спросить! - возмутилась я.
- Да, конечно... Ты хотя бы понимаешь, что означает это слово?
- Я не была уверена и посмотрела в словаре. У нас во дворе это называют
по-другому.
- Я должен с тобой серьезно поговорить, - решился старик.
- Ты меня прогоняешь, да? Боишься, что я окажусь этой, как там...
раздефлорированной и мама устроит скандал,
все свалит на тебя, да?
- Да нет же, сядь. Я тебя не прогоняю и ничего не боюсь. Может так
получиться, что силами общественности,
органов закона или просто по желанию твоих родителей мы больше не сможем
видеться. Я должен тебе кое-что объяснить.
Тогда, у мусоропровода, ты ведь не собиралась покончить с собой?
- Ну... - Я задумалась, своим вопросом он совершенно сбил меня с толку. -
Не то чтобы покончить... я просто хотела
уйти. Окно показалось мне проходом в другое место, где меня ждут, любят и все
прощают. Почему ты вдруг спрашиваешь?
Два года прошло - не спрашивал, а теперь спрашиваешь?
- Я боюсь не успеть. Ты должна знать, что ты не больна, тебе не нужно
лечиться у психиатра, а твое поведение
тогда было обыкновеннейшей истерикой, а не осознанным желанием самоубийства.
Твоя мама рассталась с отцом, в школе
ты не прижилась так легко, как это получается у других детей, не обремененных
одиночеством и воображением. Ты здорова
и, надеюсь, сумеешь воспользоваться историями из моего опыта самопознания. Будь
счастлива и не растрачивай свою
энергию счастья попусту. Может быть, тебе встретится человек достойной силы,
настоящий повелитель одиночеств, и ты не
сразу дашь себя победить благодаря моему скромному опыту.
- Что это ты, как на похоронах? - Я потрясла старика за плечо.
- Предчувствия, девочка, предчувствия скорой разлуки...
- Ну-ка, перестань киснуть! Сейчас я тебе покажу фокус, и ты сразу
развеселишься! Смотри, смотри же!
Оглядев в зеркале напоследок синюшно-красную скулу, я взяла со стола
накрахмаленную салфетку и усиленно
потерла скулу, потом послюнявила салфетку и опять потерла, пока лицо Бога
напротив не изменилось до полного
неузнавания - рот приоткрыт, челюсть расслабленно отвисла, глаза застыли на моем
лице с удивлением и недоверием.
Повернув к себе круглое зеркало, я убедилась, что синяк на лице почти
исчез. Еще чуть-чуть нужно подтереть у
глаза... Все. Готово.
- Это что... Это было нарисовано? - не поверил старик, тыча в
пространство между нами длинным скорченным
пальцем.
- Французская косметика, - снисходительно кивнула я.
- То есть твоя мама не била тебя по лицу?
- Не била. - Я раскручивала небольшое зеркало в стоячем обруче, и оно
мелькало то моим лицом, то люстрой - по
очереди.
- Правильно ли я понимаю, - старик сложил перед собой на скатерти ладони
- одну на другую, - что ты и вопрос
мой ей не задавала.
- Не задавала, а зачем? Я легла на ковер, закрыла глаза и в подробностях
представила себе, что бы сделала моя мама,
задай я ей такой вопрос. Было несколько вариантов, но кончались они одним и тем
же - избиением развратной дочери. И я
подумала... Если ты, обладая женщиной на слух, мог потом в подробностях...
- Это не одно и то же, - перебил старик. - Я никого не пугал своими
рассказами, всего лишь привлекал внимание,
очаровывал...
- Я не собиралась тебя пугать. Разговор о Тете-кенгуру у нас с матерью
происходил в реальности - неделю тому
назад, - когда я сказала, что влюблена и собираюсь посвятить тебе остатки своей
юности.
- Остатки?..
У старика почему-то сел голос. Может быть, я переборщила с синяком?
- Ну да... Я думаю, ты еще проживешь лет пять-шесть, я тебя похороню с
рыданиями, поставлю на могилке
памятник и только тогда смогу думать об устройстве личной жизни.
- Ты так не говорила, ты опять все придумываешь, да?
- Честно! - поднесла к губам два пальца и подула на них.
Он бы дожил до девяноста двух лет или даже до ста десяти, не потеряв ни
памяти, ни красоты, ни умения
повелевать. Доктор сказал после вскрытия, что у старика были "на редкость
здоровые внутренности, обширнейший мозг,
сердце двадцатилетнего и тело с отработанной для его возраста минимальной
жировой прослойкой и устоявшейся
жилистостью".
- Мне бы такое тело к восьмидесяти годам! - мечтательно вздохнул доктор.
Домашние задания
Я смотрела снизу в две ноздри, из которых торчали завитки пегих волос, в
подбородок с позавчерашней щетиной, в
подрагивающие при крике чуть провисшие щеки (опять он плохо спал, а вот почему,
интересно?..), я медленно осматривала
сантиметр за сантиметром все его лицо, но старик схватил меня за плечи, стал
трясти и требовать, чтобы - глаза в глаза.
- Значит, ты пришла сегодня с нарисованным на лице синяком, чтобы
посрамить меня?
- Я только хотела доказать, что хорошо обучаема.
- Хорошо обучаема? Да ты ничего не поняла. Ни капельки не поняла из того,
что я говорил! Ты пришла сюда
сегодня получить удовольствие! Всего лишь удовольствие, как плохонький актер,
который нанялся пугать публику
бутафорским ножом! Я же, рассказывая посторонним свои истории, прежде всего
ставил задачу доставить удовольствие!
Доставить - понимаешь разницу?
- Напугать - тоже неплохо получается, - неуверенно обороняюсь я.
- Плохо! Плохо получается, потому что количество пуганых людей растет и
так, само по себе, в силу навязанной им
жизнью отвратительной реальности! Скоро не с кем будет словом перемолвиться, -
устало отмахнулся он от моих
протянутых в мольбе рук.
- Прости-и-и-и!!
- Не визжи так, у меня ухо закладывает. - Он засунул в ухо мизинец и стал
трясти им там.
И я поняла, что прощена. Я попросила расписаться в дневнике, сразу
подсунула его открытым и с интересом
наблюдала, как, шевеля губами, старик читал те предметы в расписании, напротив
которых стояли двойки. Двоек у меня на
этой неделе две.
- Тебе не нравится биология? - поинтересовался он.
- Ни капельки.
- Объясни.
- Изволь. - Я манерно уселась напротив него на свое место за столом. Я
уже выучила достаточно древних слов.
Правда, некоторые не удается произнести с ходу, как родные. Например,
"нехристь", "взопреть", "ерепениться",
"жуировать", "лице-прият-ство-вать", "меркан-ти-лист-ка". Но есть и любимые.
Душегуб, например, или подмалевок. Как
раз вчера я с удовольствием заявила Свистунову с первой парты, что никакой он не
отличник, а так себе, подмалевок, и
бедняга потом полдня мучился, решая, ругательное это выражение или нет, пока не
добежал домой к словарю.
- Эй, сонливица, я задал вопрос.
- Ах да... Биология. Только представь, в этой науке жизнь объясняется
делением клеток.
- Это я отлично представляю, - старик скривил губы, пряча усмешку.
- Ну вот, а почему эти клетки вообще решили вдруг начать делиться, не
объясняет!
- Ладно, - отмахнулся он, решив избавить себя от спора и поберечь силы
для другого предмета, - литература-то тебе
чем не угодила?
- Не обращай внимания, просто у меня заскок на Некрасова.
- Заскок?..
- Ну не люблю я этого Некрасова и не воспринимаю как поэзию его
рыдательные стишки о тяжелой судьбе
простого народа.
Старик задумался.
- А если ты попробуешь на уроке изложить свои претензии к данному поэту?
Глядишь, и тройка накапает.
- Мои претензии никого не интересуют. Вся проблема в том, что я не могу
выучить его стишок.
- Принципиально?
- Нет. Просто не лезет. Как холодная манная каша.
- А что в тебя вообще лезет? - Старик откинулся на спинку стула и
осмотрел меня сверху вниз.
- Сомневаешься, в состоянии ли я вообще запомнить стишок? Зря. У меня
есть любимый поэт.
- И ты... можешь что-то прочесть из него? - с сомнением поинтересовался
мой Бог.
- Запросто. Заодно и обсудим двойку по истории.
- А история тут при чем?
- Все взаимосвязано. Приготовился? На поле боя поражают нас все виды
человеческих страданий. - Я с грохотом
повалилась на пол, со стоном перекатилась несколько раз, оказавшись у ног
старика. - Сведенных рук, остекленевших глаз:
все ужасы жестоких истязаний!.. - Скособочив лицо до предчувствия судороги, я
как можно дальше высунула язык, а глаза
скосила к переносице. - Ну, в общем, ты понимаешь: без всяких поэтических
прикрас! - Дернувшись несколько раз и
устрашающе захрипев, я раскинула руки, расслабила мышцы лица и застыла,
вытаращив глаза в пространство, и, стараясь
подольше не вздыхать и не моргнуть, просипела: - Так погибают тысячи созданий...
Иной же уцелеет как-нибудь. -
Быстренько вскочив, стала по стойке "смирно", выставив вперед грудь и гордо
задрав подбородок, и закончила: - И
ленточкой потом украсит грудь!1
- Потрясающе... - Старик поднял руки вверх и похлопал ладонями у себя над
головой. - Это кто?
- Это Байрон!
- Плохой перевод. Ты читала Байрона на уроке истории?
- Нет. Я только сказала, что Дон Жуан вместе с Суворовым принимал участие
во взятии Измаила, доблестно бил
турок и привез потом императрице Екатерине письмо о победе русских. Так написано
у Байрона в поэме "Дон Жуан". И вот
результат: двойка.
- Ну еще бы!.. А вот послушай такого Байрона. В хорошем переводе. "Ты из
смертных, и ты не лукава, ты из
женщин, но им не чета, ты любовь не считаешь забавой, и тебя не страшит
клевета". Нравится?
- Нет.
- Нет? "Сколько б бед ни нашло отовсюду, растеряюсь - найдусь через миг,
истомлюсь - но себя не забуду, потому
что я твой, а не их"1.
Он со вздохом закрывал дневник, прочел надпись на его обложке, задумался,
опять прочел - и, наконец-то, я
дождалась его удивленного взгляда.
- Евфросиния Куличок? Что это?
- Это мое имя, - злорадно доложила я. - Теперь понимаешь? Понимаешь, как
трудно выжить с таким именем?
Только представь - Фро-о-ся-а-а!
- Евфросиния? Ты сказала, что тебя зовут Фло.
- Это повелось с детства. Никакой ребенок не состоянии выговорить такое.
Я пыталась, но у меня получалось
только начало, да и то без твердой "р". С пяти лет я просто Фло.
- А мне нравится это имя.
- Конечно, ты же динозавр - небось в твоем доисторическом детстве каждая
вторая горничная или посудомойка
была Фросей.
- Знаешь, что я подумал, - обрадовался старик, - я ведь ни разу не
говорил, как меня зовут! Давай знакомиться,
Евфросиния!..
- Ты Бог - мне - дан. Ты Богдан Халей, - перебила я старика, взяла его за
подбородок и клацнула отвисшей нижней
челюстью, закрывая разинутый от удивления рот. - Неужели ты думаешь, что, впав в
абсолютный восторг поклонения, я не
поинтересовалась именем своего возлюбленного?!
Половина наследства
Через два месяца после встречи с Иеронимом Глистиным я получила диплом
психиатра. Стыдно сказать, но к тому
времени я еще не знала о "Теории самоубийств" Ангела Кумуса. По завещанию
старика, эта книга была мне вручена сразу
же после получения диплома. "Ни днем ранее, - так там было написано, - опоздание
же выполнения данного пункта особого
значения не имеет, книга может быть вручена и при получении второй половины
моего наследства, инструкции к
получению которой см. в п. 2".
Я приехала к адвокату с чемоданом: спешила на поезд. Адвокат - сухонький
и жалкий - держал книгу двумя руками
перед собой как щит, бормотал что-то о непредвиденностях жизни и о том, что
неподготовленным людям читать такое
совершенно противопоказано. Пришлось пообещать, что впредь, прежде чем
предлагать эту книгу, я буду интересоваться
медицинским образованием собеседника, а для ее сохранности непременно заведу
сейф. Пролистав книгу, я несколько дней
не могла избавиться от грусти и ощущения невосполнимой потери времени и сил: эта
книга была мне нужна позарез два,
три, пять?., все годы назад, а особенно сразу после смерти старика.
"...Опоздание выполнения данного пункта особого
значения не имеет..." Ты сам себя переиграл, Богдан Халей.
Я с такой неистовой жадностью пыталась получить разгадку смерти моего
Бога, что к последнему курсу сама себя
поставила на учет в психоневрологическом диспансере № 321, в котором проходила
практику. По теории Ангела Кумуса,
психиатр не может излечить больного, пока не войдет в его состояние до
критической фазы, то есть не ощутит болезнь
через себя. Шелдон Роут называет это трансфером или переносом - либо больной
переносит свои бессознательные желания
на психиатра, либо психиатр на больного. По той же теории, истинный лекарь,
излечив больного, избавляется от его
болезни в себе ровно настолько, насколько это удобно для анализа прожитого опыта
и для последующих исследований
других заболеваний.
Стоит ли это понимать так, что врач вынужден накапливать в себе опыты
различных заболеваний, сохраняя при
этом здоровую контактность с коллегами, внутреннюю обособленность личности,
профессиональный прагматизм - то есть
становясь самым опасным из всех больных?
Ангел Кумус строит свои основы лечения на том, что гениальность - это
наиболее недоступная лечению
психическая болезнь, галлюцинации - это отрывочные видения некоторыми людьми
бесконечного множества чужих или
своих жизненных орбит, в которых они либо вращались ранее в других обличьях,
либо будут жить впоследствии, а лекарь
подобен критику, который вынужден довольствоваться наблюдением и оценками
поведения своих пациентов, не в силах
безболезненно войти в сумеречное состояние любого из них.
Гениальности Ангел посвятил большую часть книги. Причем делириозное
состояние юного Моцарта исследовано
им, как это ни смешно звучит, с маниакальностью аментивного шизоида. Юный
Моцарт, по Кумусу, почти всегда
находился в галлюцинаторном состоянии расстройства сознания, слышал звуки, мог в
одну минуту представить себя
играющим на десяти музыкальных инструментах одновременно и при этом дирижировать
ими. И все это в состоянии
крайнего возбуждения, полностью отрешившись от реальности, от времени и
собственного самоосязания. Описывая
припадки Моцарта, при которых тот сочинял музыку, а вернее, даже не сочинял, а
едва успевал записать ее из вихря звуков
внутри себя, Ангел Кумус впадает в аментивное состояние полнейшего отрешения,
его тексты более похожи на поэзию, чем
на записанные наблюдения течения болезни, к концу текста чувствуется, что автор
начинает заговариваться, его нервная
система сильно истощена, он повторяется, не в силах остановиться, словно в
страхе перед подступающей амнезией.
"Почти всегда, - пишет Кумус, - самоубийство - это борьба в одном
человеке двух личностей, им же созданных в
упорной попытке объяснения жизни. Рассматривая некоторые случаи странных
ритуальных смертей, я столкнулся с
материализацией выдуманных образов. Так, при династии Линь, один монах перерезал
себе горло ножом, предназначение
которого настолько не соответствовало подобному его применению, что сам нож был
впоследствии проклят и захоронен с
соответствующими предосторожностями. В монастыре же этот случай объяснили как
присутствие второго человека - некто
пришел в келью к монаху и перерезал ему горло своим ножом странника, о чем и
сделал записи кровью умершего на его
одежде и на полу - от места смерти до самого входа в келью. Монах с перерезанной
почти до самых позвонков шеей не смог
бы написать такое и после вернуться в место смерти и сесть, подобающим образом
сложив под себя ноги. По другому
объяснению, сам нож сотворил такое, поскольку проклятие, хранившееся в нем,
иногда вынуждает человека даже через
прикосновения и игры вдруг впасть в исступление ненависти, то есть нож в тот
момент владеет и рукой и умом
играющего".
Я ехала в поезде, читала эту книгу и то заливалась слезами, то смеялась
сама себе, то есть, если говорить
профессионально, совершенно впала в сновид-ное грезоподобное состояние, которое
в учебнике по психиатрии определено
как онейроидное. Я знала, что еду в поезде, видела людей, но полное ощущение
присутствия старика рядом, запах его
квартиры, прорвавшееся через стук колес мяуканье котенка на занавеске и даже
укол шипа засохшей розы были реально
ощутимы и рвали сердце на части.
Кумус разделяет здоровых и больных людей "по яблоку". Здоровый человек,
отдыхая под деревом и получив
болезненный удар крупным спелым яблоком по темечку, возьмет плод в руку, съест
его или запустит с силой в ствол дерева,
реализовав в брызгах мякоти необходимость выхода своей агрессивности. "Больной"
будет рассматривать яблоко, тотчас же
намертво привязавшись к предмету изнутри, рисовать его, взвешивать в руке, чтобы
понять, почему оно всегда падает вниз
и при незначительной массе так больно лупит по голове, когда летит с большой
высоты.
Превращения
Я вела себя в поезде, как настоящая больная. Естественно, мужчина в купе
со мной не выдержал и сделал
единственно возможное предположение:
- Вы психиатр? - тронул меня за руку попутчик напротив, вероятно, еще и
разглядев обложку книги.
- Конечно, психиатр, разве не заметно? - пробормотала я, громко сморкаясь
и комкая платок в странном
возбуждении.
Он посмотрел на мою правую ногу - нога дрожала, как у голодного
фокстерьера в предчувствии охоты или близкой
случки. Я обхватила колено ладонью, и несколько слез успели сорваться на ладонь.
- Да не огорчайтесь вы так, - проникся попутчик. - Вас кто-то бросил?
- У-у-умер, - стала давиться я в платок неожиданными откровениями.
- Банальность, конечно, но все мы умрем. Извините, - добавил он, когда я
уставилась на него красными глазами.
Поерзав, все-таки поинтересовался: - С похорон едете?
- Не было похорон. - Я начала потихоньку хихикать. - Он не любил похорон.
Сказал, как только отпоют в церкви,
сразу отдать на разделку.
- Вот как?.. Послушайте, вы лягте. Ложитесь, я вам еще одну подушку
подложу, вот так... Разделка, это, конечно...
Это странно звучит, но я понимаю. То есть нет, не понимаю, что это значит? Это
что же, и могилы нет?
- Нет! - В положении лежа я подвывала и сучила ногами, даже не пытаясь
анализировать, как по-научному
называется такая истерическая расслабуха. 90
- Это, конечно, жаль, что нельзя прийти на могилку к любимому человеку,
посидеть, поговорить...
Я приподняла голову и внимательно оглядела попутчика.
В купе мы вдвоем. От странности обстановки и желания немедленно помочь,
уладить, успокоить мужчина
нервничал, суетился, но при этом в растерянности иногда деревенел на несколько
секунд. Я даже на расстоянии чувствовала,
как он не готов к моим истерикам, как ему муторно, как хочется побыстрее все
уладить и расслабиться в банальнейшей
вагонной болтовне, с чайком и нехитрой едой, вон и дорогая пробка виднеется на
горлышке бутылки из открытого
портфеля... С другой стороны, был он странно напряжен, прятал глаза, суетлив в
движениях.
- Почему же, - вздохнула я и медленно села. - Я могу увидеть его, как
только захочу. И даже подержать за руку. Для
этого нужно пойти в институт биологических исследований человека. Там на
четвертом этаже старого здания хранится его
скелет. Во весь рост! - Для наглядности я провела ладонью где-то над головой. -
Правда, - вздохнула удрученно, - по голове
не погладишь. Потому что череп он завещал частному лицу. На его скелете приделан
чужой череп. Это угнетает. Я не часто
туда хожу. За девять лет была всего-то три раза.
- Так он умер девять лет назад? - С чувством облегчения попутчик
постарался быстро переиграть ситуацию. - Тогда
почему вы так плачете?
- Потому что я имела право на наследство только после получения диплома
психиатра! И вот дождалась, получила!
Поздно!..
- Значит, вы уже дипломированный психиатр? - Попутчик пришел в себя и
сноровисто раскладывал на столике еду.
- Кошачий облезлый хвост я, а не психиатр! И почему это - уже?..
- Это я так, не обращайте внимания. Жизнь странная штука. Понимаете, меня
вдруг посетила одна мысль...
- Счастливчик! А меня за секунду могут посетить до пяти сразу, -
вздохнула я. - Вот сейчас, к примеру, я думала,
где могла раньше вас видеть; потом - сразу же - научатся ли наконец избавлять
человека от боязни высоты? Или от
клаустрофобии? Потому что я, к примеру, считаю, что не все болезни определяются
психическими расстройствами,
некоторые объясняются совершенно физиологически - опухоль в мозге, например, или
недостаточная тренированность
вестибулярного аппарата...
- Боитесь высоты? - поинтересовался попутчик.
- Я? Нет.
- Тогда - что? Клаустрофобия? Открыть дверь купе? - Он кивнул на дверь, я
повернулась, и несколько секунд мы
разглядывали друг друга в зеркале. Зеркало преломляет пространство, раздвигая
его. Я посмотрела на отражение окна и тихо
объявила:
- Я вас узнала.
- Не может быть! - тут же горячо среагировал попутчик.
- Зачем вы здесь? Вы что, следите за мной?
- Да нет же, я только начал объяснять, что жизнь - странная штука, как вы
перебили меня, занявшись
собственными измышлениями и насмешками.
- Что вы с собой сделали? - Я оглядела мужчину с головы, а чтобы
убедиться, что на огромных ляжках
действительно не лежит живот, наклонилась и заглянула под стол. Не лежит. Слегка
нависает, конечно, но это просто
бледная тень того грандиозного живота! Не говоря уже о том, что и ляжки напрочь
отсутствуют.
Усевшись ровно, я занялась разглядыванием его головы. По совершенно
выбритому лицу его, конечно, не узнать;
голова тоже гладко выбрита, обнаружив красивой лепки удлиненный череп. Я его
узнала по глазам навыкат и по ноздрям.
Из них, как у Богдана когда-то, торчали кустики волос. Рот у Урсы Бенедиктовича
без бороды и усов оказался крупный,
резко очерченный и в улыбке какой-то нарочито голливудский.
- Странно, что мы попали в одно купе, да? - растянулся рот в улыбке. Я
таким улыбкам не верю. - Давайте коротать
время в приятной беседе, - предложил Урса Кохан. - Как разрешите вас называть?
- Кристина или Камилла.
- Бросьте, я знаю, что вас зовут Фрося.
- Ну, тогда - Фло, - уныло разрешила я. - А что такое Урса? Что это за
имя?
- Угадайте. Мои родители были геологами. Давайте проверим ваши
экстрасенсорные способности. - Кохан
придвинулся через стол поближе, нашел своими глазами мои и впился в них с
исступленным отчаянием.
Так мы играли в перегляделки почти минуту. После чего, сдержав судорогой
зевок, я исключительно для разрядки
обстановки поинтересовалась: уж не Уральский ли Самоцвет сидит передо мной? И
угадала!
- Вы знали, - разочарованно оторвался от моих глаз Кохан, - вам ктонибудь
сказал в управлении.
- Неправда, и вы это знаете. Никто в вашем управлении понятия не имеет,
что означает ваше имя, а особенно
любопытным вы выдавали легенду о древнем скифском имени, обозначающем
"раскаленный меч". Мы с подругой
перерыли скифский и угро-финский эпос - нет там такого имени, и к мечу это слово
не имеет никакого отношения.
- Закаленный меч, - поправил Кохан. - Интересовались мною, да?
Расспрашивали персонал, позорили по полной
программе, чего еще ждать от такой ветреной красотки.
- На сколько вы похудели? - осторожно поинтересовалась я.
- Двадцать четыре килограмма за два месяца. Волосы опять же: где обл
...Закладка в соц.сетях
