Жанр: Электронное издание
vasina8
...лишком
близко для подслушивания, обсудить некоторые проблемы с заранее приглашенными на
этот день и в это самое место
двенадцатью родственниками по отцу и по матери, проживающими большей частью во
Франции, но некоторые приехали
ради такого случая из Рима и даже из Вены. Что в этом смешного? Подожди, ты еще
не поняла, как я был одет? Ну вот,
улыбается... Естественно, в траурный костюм, подобающий такому случаю.
И уж в тот раз я на него денег не пожалел. Теперь представь: я - в
похоронном костюме и Анна - тоже в черном,
кроме шляпы с огромными полями и башмачков с пряжками - они были красными, -
идем навстречу друг другу сквозь
кресты, в запахах увядающих цветов, и птица с дерева роняет помет на ее огромную
шляпу. Анна останавливается, снимает
шляпу, смотрит насмешливо на кучку белого птичьего дерьма и вдруг запускает
шляпой в небо, и шляпа летит, вращаясь,
над крестами. За этот жест, за полет красной шляпы по кладбищу я полюбил ее в ту
же секунду.
Вот, собственно, и вся история моей жизни с Ак-винией. Узнав, что я
выполнил ее поручение и добросовестно орал
с башни много-много раз ее имя (больше тридцати, это точно, потом сбился со
счета), она вдруг превратилась в настоящую
фурию. Стала бросаться предметами, визжать и брызгать слюной в припадке
ненависти. "Посмотрите на себя, вы смешны,
об вас можно ноги вытирать, ничтожество!" И много всего еще достаточно
поучительного. Я же только наблюдал и
улыбался. "Вы пресмыкающееся! Вы будете делать все, что я вам прикажу?!
Ненавижу! Вы меня уничтожили своим
нелепым поклонением, будьте прокляты! Я ухожу от вас, я буду учиться жить
заново, вы украли мою молодость, но именно
сейчас я чувствую себя как никогда красивой и сильной, я! - Аквиния Прекрасная,
проклинаю вас, Богдан Халей, и
проклинаю этот чертов нож, из-за которого мы встретились! - Тут она вдруг
вытащила откуда-то из-за спинки дивана нож
Мудрец, но вместо того чтобы броситься на меня и зарезать, положила его на
вытянутые ладони и дрожащим, севшим от
крика голосом, закончила: - Пусть мое проклятие соединит вас с этим ножом
навек!"
Теперь ты понимаешь? Она выздоровела от меня. И так вовремя!
С чувством облегчения я упал на колени и, как только Аквиния бросила нож
и в изнеможении огляделась, как
только в ее лице, вопреки всему только что сказанному, промелькнул намек на
сострадание и нежность, я радостно объявил:
- Поздравь меня, жена, - я совершенно влюбился в жену русского посла в
Париже! И знаешь, где? На кладбище!
Нет, подожди, не отворачивайся! - Аквиния, очнувшись, смотрела несколько секунд
с недоверием, потом оценила степень
моей радости и поверила - резко встала и вытащила свой заветный чемодан из
крокодиловой кожи. Я же кричал, не давая ей
ни малейшей возможности на жалость: - Это было совершенно фантастично, ее шляпу
закакала птичка, и тогда эта
женщина!..
Чемодан оказался полностью собран.
"Паяц!" - было ее последним словом мне.
Цветов не надо
Я плакала во сне. Обнаружила это по мокрой подушке, по слипшимся ресницам
и куче соплей в носу. Сев в перине,
я некоторое время осматривалась, не узнавая эту комнату и не понимая, как я
здесь очутилась, и мутнеющие за окном
сумерки, слегка разбавленные подступающим рассветом, только усугубили чувство
одиночества и страха.
- Хорошо ты встаешь - вовремя, - послышался голос откуда-то сверху. - Как
раз пора коров выгонять.
Я дернулась, и тело само развернуло меня лицом к иконному углу.
Это всего лишь была Акимовна - она спала на печи, сторожа мой сон.
- А ты как думала? - зевая объяснила она, свесив вниз крошечные ножки в
шерстяных носках. - У нас тут мужики
простые, тонкостей разных не понимают. А тетрадочка твоя со списком очень даже
располагает к некоторым мыслям. Вот я
и решила поспать тут, рядышком. А ничего - тихо было, только ты поскулишь,
поскулишь маленько, я слезу, перекрещу
тебя - ты и успокоишься. Ну что, девонька? На кладбище небось собралась? И
правильно, сейчас самое время - тихо, и
земля с небом целуются. Иди, зарой свою ношу тяжкую и вертайся - я тебя водичкой
святой окроплю, ножки вымою,
соломкой оботру, и иди дальше по жизни без всяких плохих мыслей.
На кладбище - ни души. Ни сторожа, ни костюмированной охраны. В легком
тумане кресты и памятники будто
плыли по молочной реке времени вспять, навязчиво высвечивая на себе даты.
Я завернула блокнот в полиэтиленовый пакет, стала шагах в трех от березы
и посмотрела в небо. Потом передумала
и опустила глаза в землю. Мне показалось, что славный предок Богдана лучше
услышит все снизу.
- Богдан! - произнесла я с чувством и задумалась. Сказать, что выполнила
его поручение? Глупо. Если я закапываю
блокнот, значит - выполнила... Сказать, что у меня все хорошо?.. Честно говоря,
ничего особенно хорошего после его смерти
со мной не происходило: всех мужчин я сравнивала с ним, и общение даже с самыми
удивительными представителями
мужского пола ни разу не доставило мне пронзительного ощущения удивления и
восторга, как это происходило от общения
с Богданом. Может быть, попросить чего? А чего?.. Он сам научил меня добиваться
всего самостоятельно и чтить заповедь
каторжанина Солженицына: "Не верь, не бойся, не проси!" И вдруг, стоя по
щиколотки в уползающем тумане, я сначала
подумала, что хотела бы знать, куда делась голова Богдана, а потом - чем буду
копать ямку для блокнота?
Осмотрелась. Прошлась у соседних могил, ничего копательного не обнаружила
и, в странном азарте преодоления
трудностей любой ценой, подобрала какую-то щепку и стала рыть ею землю,
сдерживая подступившие слезы.
Минут через десять моего исступленного ковыряния твердокаменной
поверхности земли кладбища в
Незамаевском, я услышала позади тактичное тихое покашливание и оглянулась, не
вставая с колен.
Метрах в десяти сзади стоял сторож с лопатой и, как я подозреваю, давно и
с интересом наблюдал сначала за моими
потугами произнести торжественную речь, а потом за моей задницей в джинсах в
обтяжку.
- На сколько? - спросил он, когда я показала кончиком туфли место.
- Сантиметров на пятьдесят.
Сторож молча и сосредоточенно принялся за работу, совершенно поразив меня
сначала подготовительным этапом,
- он обозначил неглубокими полосками приблизительный размер будущей ямки, как
это делают, вероятно, для настоящей
могилы (что ж, это и будет могила моим тридцати семи любовным приключениям), а
потом, когда яма углубилась, вдруг
заявил, что он бы закопал поглубже, "а то некоторые звери кровь чуют глубоко".
От такого заявления я только слегка покачнулась.
- Прикажете поставить отличительный знак? - спросил он, когда земля над
блокнотом бьла достаточно хорошо
утоптана его сапогами и заботливо отложенный в сторону прямоугольник дерна
возвращен на место.
- Я хотела бы положить камень. Небольшой. Светлый.
- Прикажете посадить цветов?
Я молчала и ждала, когда он поднимет голову в ожидании ответа. Наши глаза
встретились. Сторож оказался не
простым копальщиком могил - он изо всех сил хмурился, но сдержать мерцающую в
зрачках насмешку не мог.
- Цветов не надо.
На обратном пути я все время спала.
Анекдот: Сидят два психиатра в креслах напротив друг друга. Лечатся...
В шесть утра я позвонила с вокзала Лумумбе и попросила ее провести со
мной сеанс психотерапии.
- С ума сошла?.. - бормотала она спросонья. Я честно ответила, что пока
еще не совсем, но, если мне не помочь,
могу запросто свихнуться.
- А-а-а ничего, если доктор будет в ночной рубашке?.. - зевала в трубку
Лумумба.
- Ничего.
- А-а-а если по квартире будут бегать двое чертенят?
- Ты же почти не пьешь?!
- Зато я нюхаю. Приезжай. Купи молока. Раздевшись в ее квартире, я первым
делом ошарашено спросила:
- Что это значит?..
На раскладном диване в гостиной спали два маслянисто-кудрявых негритенка.
- Это значит, что сегодня воскресенье, - объяснила Лумумба. - К
одиннадцати - зоопарк, потом аттракционы, потом
мороженое с фантой, потом - магазин игрушек.
- Я ничего не понимаю!
- Это не страшно. - Лумумба увлекла меня в кухню, силой усадила за стол,
а сама занялась кофемолкой. - Я
подозреваю, что ты даже не знаешь, какое сейчас время года.
- Осень. Нет, подожди...
- Вот именно. Подождать, пока ты вспомнишь, давно ли видела настоящую
живую землю, давно ли трогала ее
руками.
- Вчера трогала; и не просто трогала, а ковырялась палкой, а потом еще
сторож кладбища выкопал персонально для
меня ямку поглубже, - созналась я. - Сейчас у нас или осень, или весна, но не
лето - это точно, потому что даже к югу от
Москвы нет зеленой сочной травы и разных там одуванчиков.
- А какая погода была вчера в Москве, ты помнишь? Шел дождь или снег?
- Не знаю, - с чистой душой созналась я.
- Тогда, может быть, ты припомнишь: еще год назад я тебе говорила, что
два раза в месяц беру на выходные
детишек из детского дома?
- Ну да... - неуверенно кивнула я, вспоминая, - мы еще обсудили с тобой
комплекс неимущего...
- Если ты так хорошо все помнишь, почему впадаешь в ступор при виде моих
детишек выходного дня? - Лумумба
поставила передо мной чашку с кофе и села напротив.
- Наверное, потому что... Где ты взяла сразу двоих негритят?
- Я только что сказала - в детском доме. В городе Зеленограде! Там их
только двое, больше нету! А в других
детских домах чистокровок вообще нет, только мулаты. Мой комплекс неимущего и
заключался как раз в том, что я никогда
не смогу иметь детей-чистокровок!
- Лумумба... - Я закрыла глаза и дождалась, пока головокружение
установится в плавное маятниковое покачивание.
- Если хочешь, я могу провести с тобой сеанс психотерапии. Я правда могу, я в
порядке.
- Ты не в порядке - это раз; и мне не нужен сеанс психотерапии - это два!
Я как раз для обретения полнейшего
душевного спокойствия и провожу с этими очаровательными обезьянками почти все
свои выходные! Сейчас ты поймешь,
что я абсолютно душевно здорова. Ну вот скажи: могу я, по-твоему, иметь детей -
чистокровных негритят?
- Да... То есть я не понимаю, почему бы нет?
- Не могу! Потому что для этого мне пришлось бы выйти замуж за негра, а
мне нравятся блондины. Блондины,
понимаешь?!
- Не кричи так громко, - скривилась я. - Голова раскалывается.
- И не просто блондины, - не может успокоиться Лумумба, - а желательно
еще и огненно-рыжие.
Такая вот, идиотизьма, как говорил стойкий к моим глазам преподаватель
философии. Вот я и подумала, кто их
еще погулять возьмет, не будучи обвиненным в желании эпатажа коренных москвичей?
- Кого?..
- Этих братишек-негритят, оставленных в московском роддоме мамой -
нелегалкой из Конго! Может, тебе правда
чего-нибудь выпить? Ты плохо выглядишь, а соображаешь еще хуже.
- Нет, спасибо, это последствия употребления самогонки после рома.
Достаточно кофе. Значит, ты берешь этих
мальчиков-негритят на выходные, чтобы подавить внутри себя чувство невозможности
чистокровного материнства?
Постой-ка, помнишь: у нас были лекции об этническом происхождении некоторых
психических расстройств?.. Еще
преподаватель был адыгеец, помнишь?
- Помню, у меня пока что с памятью все в порядке. Если ты закончила с
предварительным анализом моих
отклонений, можем перейти к твоим фобиям. Стоит поторопиться - времени осталось
мало, мальчики проснутся около
девяти, я обещала им грандиозный завтрак.
- Последний вопрос. Как к твоему желанию гулять этих мальчиков по
выходным отнеслись в детском доме? Сразу
разрешили брать детей?
- Еще бы они не разрешили! Правда, пришлось показать диплом психиатра,
чтобы не проходить тестирование у их
специалиста. Ладно. Расслабься. Если хочешь, я просто посмотрю минуты три-четыре
в твои глаза и скажу, что с тобой
происходит.
- Валяй...
Маятник внутри моего черепа отсчитывает секунды - от левого зрачка к
правому, от правого - к левому... Глаза
Лумумбы смерчем затягивают реальность: еще пять-шесть качков маятника туда-сюда,
и мы с нею окажемся в абсолютной
пустоте присутствия отсутствия - термин Богдана, - это когда двое целиком
поглощаются друг другом, нащупав глазами в
глазах других лазейку в вечность.
- Ты грустишь о мужчине, хочешь его вернуть навязанными образамизаменителями,
но этого мужчины больше
не существует, - приговорила меня Лумумба. - Кого ты пытаешься воскресить
воспоминаниями? Своего любимого?
Странно, в этот момент, хоть я и подумала о Богдане, но удивилась ее
проницательности именно в отношении
Киры.
- Дело в том... Кого считать любимым, - неуверенно произнесла я... И меня
понесло. - Из тридцати семи мужчин, с
которыми я занималась любовью, любимым можно назвать каждого, потому что я ни
разу не делала это без азарта,
интереса, похоти и жалости, что в совокупности и определяет для женщины любовь.
В некоторых случаях сюда можно
добавить еще восхищение, азарт заменить восторгом, похоть - нежным материнским
чувством или поклонением, жалость -
ненавистью, но, в общем, понятие любви от этого не изменится, разве что
приобретет оттенок индивидуальности.
Единственный мужчина, спектр чувств к которому невозможно перечислить (но похоть
в нем отсутствует, это точно), был
Богдан Халей, и меня всегда поражала животная привязанность, которую я
испытывала к нему. Представь собаку, которую
человек спас от смерти, принес домой и подлечил, она на все готова ради хозяина,
а хозяину, уставшему в конце жизни от
столь любимого им одиночества, хочется научить собаку говорить и думать на
нескольких языках, разбираться в
литературе, правильно распознавать хороших и плохих людей, пить водку, слушать
музыку...
- Собаку - разбираться в литературе? Я не поняла. - Лумумба потерла лоб и
медленным жестом потом развернула
перед моим лицом яркую розовую внутренность своей ладони. - Собака - это образ?
Чего?..
- Собака - это я, а хозяин - это Богдан.
- А кто тогда твой Кира?
- Вот, кстати, о Кире. Я поэтому и пришла к тебе, что стала сомневаться в
адекватности своего восприятия мира.
Богдан, объясняя мне в шестнадцать лет превратности любви и ревности, сказал,
что такая требовательная девочка, как я,
должна иметь только невинных юношей.
- Это, в смысле?..
- Именно в этом смысле. Я должна быть первой женщиной у каждого мужчины,
с которым захочу переспать.
Иначе врожденная обособленность моего собственного "я" вступит в конфликт с
жизненным обозначением приобретенного
образа приручителя. То есть я никогда не должна быть Лисом.
- Еще и лис? Только что ты говорила о спасенной собаке, Фло. Что
происходит? - успела спросить Лумумба, пока я
готовила следующее объяснение.
- Лис - это из Экзюпери, это нужно знать даже негритянкам! Прости... В
"Маленьком принце" мальчик приручает
Лиса. Там подробно описано, как он это делает, а потом оказывается, что мальчик
тем самым попал в ловушку
приобретенного образа приручителя, то есть стал ответственным за поступки
прирученного!
- Этот старик... - задумалась Лумумба, - он был психиатр?
- Нет, он был отличный психолог и авантюрист, он все определил правильно.
Лис тоже попал в ловушку - его
приручили! - и получается, что все люди в процессе сексуальных связей выбирают,
кем они хотят или могут быть -
приручателем или прирученным. Так вот, по мнению Богдана, единственная
возможность для меня выжить - стать
приручателем.
- Легко сказать, - покачала головой Лумумба. По ее лицу я поняла, что она
пока не может определить "предмет
исследований".
- Да нет, на деле тоже все очень просто. Я поняла это вчера на кладбище.
Если ты приручатель, ты берешь на себя
ответственность, то есть право выбора. Если прирученный - подчиняешься выбору
другого. Он не просто сумел объяснить
это мне, шестнадцатилетней девчонке, но и навязал свою волю, которую я пообещала
исполнить.
- Зачем это ему было нужно?
- Очень просто - чтобы я смогла выбраться из образа прирученной собаки, в
который сама себя поместила. Чтобы я
после его смерти не занялась поисками следующего бога-покровителя, а начала
новую жизнь.
- А ты только что сказала о навязанной им воле?
- Он подарил мне блокнот для имен, сказал, чтобы я записывала на каждой
новой странице имя прирученного - то
есть лишенного невинности мужчины, причем ни одно имя не должно было повториться
дважды, это важно. Поняла,
почему? Не поняла, я так и думала. Потому что эта разноимен-ность вынуждала меня
к поиску, к тщательному отбору, я не
могла просто так бросаться на всех девственников подряд. Таким образом, я всегда
помнила, что это только игра на
выживание. После тридцать седьмого я должна была сама решить, кем хочу быть -
приручателем или прирученным.
"Сколько тебе лет нужно для этого?" - спросил он. Я ничего не понимала, идея
такая меня тогда совершенно не
вдохновляла. Сказала наобум: десять. "Десять маловато, - заметил Богдан и
добавил: - Если, конечно, ты не впадешь в
экстаз коллекционера. Но это зависит от твоего первого мужчины".
Он открыл блокнот и постучал пальцем по первой странице. "Вот здесь будет
решающая запись: если ты, невинная,
обнаружишь в невинности первого своего мужчины нечто, что заставит тебя
усомниться в правильности свободы
одиночества, забудь об обещании, живи по законам прирученной". Я спросила, что
мне делать с этим блокнотом после
тридцать седьмого имени. Он сказал, что блокнот нужно будет закопать на кладбище
Халеев, неподалеку от любой могилы
его родственника, и что все имена в этом блокноте должны быть записаны кровью
познающих со мной удовольствие
мужчин.
- Ну все! Хватит! - стукнула Лумумба по столу ладонью, и, как по
волшебству, на этот звук тут же прибежали два
совершенно одинаковых негритенка в голубых пижамах. Она гладила руками их
курчавые головки. Я видела, что руки эти
дрожат.
- Не кричи на меня, лучше помоги.
- Тебе нужен специалист со стажем, профессор в области исследования
шизофрении. Я не могу тебе помочь. Такой
бред может прийти в голову только шизофренику с дипломом психиатра!
- Я еще не сказала, в чем проблема, а ты уже испугалась! Почему ты не
можешь мне помочь?
- Потому что я тебе почти верю! Меня засасывает! А оказывается, это еще
не проблемы, а так, вступление! Ну-ка,
давайте умываться и чистить зубы! - Она подталкивала мальчиков в коридор. -
Видите эту тетю? Ее зовут Фло, она
ненормальная. Поняли? Убегайте поскорей. - Лумумба встала, нервно прошлась по
кухне, потом согнулась, медленно
выдохнула, коснувшись руками пола, и выпрямилась, перечисляя: - Отварные
креветки в винном соусе, печеные бананы,
финики с шоколадом, скумбрия, замаринованная в ананасе.
Пока она говорила, я сначала подумала, что это такая успокаивающая
считалка - некоторые люди от расстройства
впадают в обжорство. Может быть, Лумумба с ее уникальной фигурой оттягивается,
просто перечисляя экзотические
вкусности?.. Но из холодильника была изъята половина выскобленного ананаса с
кусочками рыбы, плавающими в соке.
Лумумба водрузила ананас на стол и поинтересовалась: - Ты будешь пробовать все
или тебя шокирует сочетание рыбы с
шоколадом?
- А разве такое можно детям? - только и смогла ошарашенно
поинтересоваться я.
- Можно и не такое. Два раза в месяц. Продолжай.
- Что?..
- Я буду накрывать стол, а ты говори. Говори все, что взбредет в голову;
все, что ты собиралась мне рассказать. Не
обращай внимания на мои слова - я все равно тебе верю, как бы ни уговаривала
себя относиться к твоим излияниям
профессионально непредвзято.
- Но дети, они будут есть с нами...
- Они глухонемые, - равнодушно заметила Лумумба, потом повернулась от
плиты и вдруг заговорщицки
подмигнула мне, застывшей с открытым ртом. - Не падай в обморок, это мне сказали
в детском доме, потому что мальчики
не говорят и, когда им нужно, не делают того, что приказано. Я знаю, что они
слышат, и заставлю их говорить. Когданибудь,
- добавила она задумчиво.
Впервые в жизни я ела печеные бананы.
- Ты их собрала? - поинтересовалась Лумумба. - Ты собрала тридцать семь
имен, записанных кровью?
Я кивнула.
- Поехала на кладбище, где похоронены родственники твоего старика, и
закопала там этот блокнот?
Я кивнула.
- И что теперь собираешься делать?
- В этом-то и проблема...
- Заведи еще один блокнот, поставь сама себе условие, что там должны быть
записаны только... - Лумумба,
вспоминая, чертила в воздухе рукой с вилкой, - например... Елистраты. Да,
двадцать три Елистрата ты должна будешь
лишить девственности за пять лет. Слабо?
- А зачем?
- Да какая разница! За столом не смеяться! - погрозила она захихикавшим
от Елистрата мальчикам, и я подумала,
что Лумумба, вероятно, права относительно их слуха.
- Если ты успокоишься и перестанешь искать в моем рассказе символы,
фетиши и комплексы, я, наконец, объясню,
в чем моя проблема.
- Идет, - пожала она плечами.
- Дело в первом имени.
- Постой-ка, а тот медик, с которым я тебя видела на первом курсе?.. Он,
как бы это сказать...
- У тебя потрясающая интуиция. Да, это был Ланский - мой первый мужчина.
- И он?..
- Да, он был девственником, его имя записано на первой странице блокнота.
- Кровью? - уточнила Лумумба.
- Кровью, - кивнула я.
Негритята опять захихикали и были отправлены смотреть мультфильмы.
- Но вы же долго встречались?
- Долго и счастливо. И расстались за один день.
- То есть вы расстались, как только ты сделала выбор? - уточнила Лумумба.
- Получается, что так. Я сделала выбор.
- Ты не захотела быть прирученной.
- Точно.
Мы обе встали и молча убрали со стола грязную посуду. Потом Лумумба
устроилась ее мыть у раковины, а я
загружала остатки еды в холодильник.
- Предлагаю покурить, - сказала Лумумба, когда вытерла руки. - Это плохой
пример детям, но нам стоит
расслабиться, а пить я не могу - мы с мальчиками едем гулять и веселиться на
машине.
Курили мы тоже молча. Когда все следы после этого были уничтожены и
открыта форточка, а мне на плечи
наброшен шерстяной платок, Лумумба предложила поиграть в перечисления образов. Я
должна была кратко перечислить
особенно запомнившиеся или сильно поразившие меня в жизни события и вещи.
- Ты не против, если я включу магнитофон? - спросила она.
- Лечить, так лечить... Начнем? Мой портфель никак не залазит в
мусоропровод. Высушенная роза на стуле в
коридоре у зеркала. Бриллиантовое ожерелье в полмиллиона долларов у меня на
талии. Заряженный пистолет в авоське,
авоська висит на полке с книгами. Рваный зонт - там же, рядом с авоськой. Котята
на занавеске, старик их не ест, как я
думала, а в войну он вообще был снайпером, но после тридцать седьмого убитого
отказался убивать вообще. Что еще?..
Китаец, который работал гейшей и предлагал себя женщиной. Выдуманные шпионы.
Породистые лошади. Эйфелева башня
- с нее нужно тридцать семь раз прокричать женское имя. Выкидыш, в честь
которого на могилке посадили березку. Черт,
казалось, всего было так много... Две жены Богдана - обе почему-то сначала жили
с послами. Похоронный фрак - символ
новых встреч и влюб-ленностей. Перерезанное горло - нож Мудрец. Из рваного зонта
пропало ожерелье. К старику
приходил психиатр - это мог быть Кира Ланский. Он за год до смерти Богдана,
приехал в Москву из Новгорода, чтобы
поступить в аспирантуру, практиковал... Девять детишек Тети-кенгуру, хомяки
лезут из дупла, а кошка размазала на
кровати по моей простыне свой послед. Богдан не мог покончить с собой, он
говорил, что подобный поступок
противоестественен для повелителя одиночества, потому что самоубийство выбирают
только люди, сильно истощенные
жизнью, преодолевшие предел усталости от нее. Любителям одиночества это
несвойственно. Я познакомилась с Кирой,
когда мне было девятнадцать, а ему - двадцать семь. Посылка из Новгорода -
коробка от обуви, в которой мне прислали
плюшевого лисенка с глазами из янтаря - мой подарок, несколько не отправленных
им писем, пять моих, написанных в
первый месяц знакомства, и свидетельство о смерти Киры - сердечный приступ, 1998
год, зима... зима... месяц не помню,
зима. Вселенский космос, лишившийся энергетической поддержки Иеронима Глистина.
Допрос - после него жирный
толстяк решил похудеть, чтобы увидеть наконец свой член глазами, а не в зеркале,
и обнаружил внизу живота нечто
потрясающее - связку бриллиантов, целую гроздь! Теперь он писает только в
бутылку, чтобы ни один не потерялся.
Потерпи еще немного, сейчас закончу. Русская негритянка Маша, которая знает, как
пахнет помет страуса. Она хотела
съесть печень своего возлюбленного. У нее вакуумное косоглазие, зрачки - черные
дыры во Вселенной, хотя некоторые
обнаруживают в них эрогенно предпочитаемые части тела. Все... Пленка кончилась,
проектор вертится впустую, тапер устал
играть на скрипке - он хочет быть женщиной; в зале зажигают свет, зрители и
участники этих образов выходят из теплого
помещения под холодный дождь, кто-то набрасывает капюшоны плащей, кто-то
открывает зонты, но все зонты
оказываются рваными, у светофора горят сразу три огонька, чтобы расцветить
яркими полосами мокрый асфальт, по
которому глухонемой негритенок ползет на четвереньках к пальме на горизонте,
держа в зубах кривой нож с широким
лезвием.
Я выдыхаю последние слова. Лумумба смотрит на меня, не мигая, и ее глаза
сквозь наплывшие линзы слез кажутся
еще ужасней своей убийственной силой притяжения. Наконец она моргает, слезы
срываются, Лумумба кусает полные и
вечно потрескавшиеся губы, это не помогает, она хватает на столе мои руки,
сжимает их и начинает громко всхлипывать,
нарушив тем самым мою отрешенную устойчивость к чужому реву.
Прибегают два негритенка, мы обнимаем их по очереди и плачем еще минуты
три. Потом долго сморкаемся,
смущенно тычемся в разные углы, потом вдруг один из мальчиков, дергая Лумумбу за
руку, начинает что-то говорить, он
говорит: "Зоопарк! Тигры! Зоопарк! Тигры!" - и Лумумба опять плачет, теперь - от
радости, что негритенок заговорил.
Кое-что о разнузданном сексе и нервном ожирении
Вечером в тот же день я позвонила Урсе.
- Зарыли? - спросил он.
- Да. Блокнот теперь хорошо закопан, глубоко и надежно. Мне нужен телефон
и адрес психиатра Киры Ланского.
- Я тоже зря время не терял, - многозначительно заметил он. - Я выяснил
много интересного о в
...Закладка в соц.сетях
