Жанр: Электронное издание
vasina8
...ас с Ланским и
лишился еще пяти килограммов. Согласны встретиться со мной сейчас на
Кропоткинской?
- Зачем?
- Хочу посмотреть в ваши коварные, злые, змеиные глаза.
- Да ладно, не заводитесь. Это была небольшая доза, глубокий сон пошел
вам только на пользу.
- На Кропоткинской работает Ланский - у него сегодня вечером прием, но
пока я не посмотрю в ваши коварные,
злые, змеиные, беспощадные, холодные...
- Уже еду!
Мы встретились в переходе. Я дважды прошла мимо Кохана, пока он не тронул
меня за руку. Я с удивлением
оглядела постройневшего Урсу с горящими жаждой мести глазами.
- Отлично выглядите! Уже перешли на молодежный стиль одежды, поздравляю.
- Кто пойдет к нему лечиться? - проигнорировал комплимент Кохан. - Меня
он знает, мы виделись с ним лет
восемь назад.
- А меня он не должен видеть вообще. Понимаете, Урса, как бы это
объяснить...
- Вы были его любовницей с девяносто пятого по девяносто седьмой год,
сожительствовали гражданским браком,
жили тут неподалеку - он снимал квартиру. Назвать адрес или помните?
Я весело оглядела его покрасневшее лицо и свирепые глаза навыкат:
- Я только хотела сказать, что...
- Это вы вышли на него или он узнал о вас от Богдана Халея? - опять
перебил меня Урса.
- Я. Я вышла на него в коридоре института; мы шли навстречу друг другу в
длинном пустом пространстве -
почему-то в тот час коридор оказался совершенно пустым, стояла полнейшая тишина,
только наши шаги стучали по
деревянному полу, сначала - вразнобой, а потом - мы стали идти синхронно,
понимаете? Как будто идет один человек - тумтум,
тум-тум...
- Не надо таких подробностей, - скривился Урса. - Я хотел узнать, кто
проявил инициативу?
- Ноги! Они пошли в ритме одинаково стучащих сердец.
- Бросьте! Вы узнали, что Ланский наблюдал Халея в девяносто третьем, и
хотели выяснить что-нибудь о
пропавшем ожерелье, так ведь?
- Разве что на подсознании - там, глубоко-глубоко! - тычу указательным
пальцем в лоб. - И тогда, по вашей теории,
Ланский тоже, как вы выражаетесь, вышел на меня из-за сокровища, и мы три года
занимались разнузданным сексом, пока
Урса Венедиктович Кохан решал, куда спрятать найденные в квартире Халея
бриллианты. Жадность и долг боролись в нем,
и от такого нервного насилия над самим собой он стал есть все подряд, пока не
раздулся, как бегемот!
- Вы заметили, что психиатры с удовольствием занимаются преувеличениями?
- совсем не обиделся Урса. - Что, к
примеру, вы имели в виду под разнузданным сексом? Я видел ваш блокнот: первое
имя в нем - Кира, там даже и дата стоит
и какие-то цифры - подозреваю, что это размеры некоторых органов. Потом до таких
подробностей вы не опускались.
Получается, что Кира Ланский в свои двадцать семь лет был девственником, и
разнузданности его могли обучить только вы.
- Неправильная гипотеза.
- А как вы узнали, что я ожирел именно в девяносто пятом?
- Я не знала - я предположила и угадала. У меня предложение. Давайте
посмотрим на Ланского издалека.
- Боитесь встречи с бывшим любовником?
- Если вы мне разрешите договорить, я скажу, чего боюсь. Я боюсь, что
этот человек окажется моим бывшим
любовником.
Урса выждал немного и только потом спросил:
- А почему вы боитесь?
- Потому что у меня дома лежит свидетельство о смерти Киры Ланского.
- Во-о-от как... - Он задумался. - И что, похоронили, как полагается, с
рыданиями, венками?
- Я его не хоронила. Мы к тому времени уже больше года как расстались с
обещанием не тревожить друг друга лет
десять как минимум. Он защитился и уехал в Новгород.
- Десять лет, значит... А сколько прошло?
- Пять.
- Понятно... А не мог ваш любовник опасаться некоторых провокаций с вашей
стороны и потому умереть
документально на всякий случай, чтобы вы его не тревожили?
- Хватит болтать! - не сдержалась я от крика. - Идите и посмотрите, тот
ли это Кира Ланский, который вам
показывал медицинскую карту Богдана Халея после его смерти!
- А вы...
- А я подожду в машине. И не анализируйте, прошу вас, не анализируйте!..
Опознание
Урса ушел. Я сидела в машине, рисуя пальцем вензеля на запотевшем окне. Я
увидела, как Кохан вышел из
массивной двери здания неподалеку, молодцевато пробежался, перепрыгивая через
лужи.
Когда он сел рядом, запахло растаявшим снегом и аптекой.
- Это он, - кивнул Урса. - Это тот человек, который наблюдал в девяносто
третьем году Богдана Халея. Войдете в
четвертый подъезд, в холле скажете охраннику, что пришли на прием к доктору
Ланскому. Третий этаж, офис 401. Кстати!
У вас есть оружие?
Я вышла из машины и зло хлопнула дверцей.
Чем быстрее я дойду до этого офиса 401, тем быстрее все кончится.
Допустим, это он. Ну и что? Пошутил. Хотя,
конечно, могилку на кладбище на окраине Новгорода шуткой назвать язык не
поворачивается. Фотография, имя, даты - все
было его, я трогала буквы в черном камне, чтобы и пальцы тоже запомнили
вырезанное для меня клеймо одиночество.
Через пять минут я уже была в машине.
Села и стала ждать, пока сердце перестанет искать выхода наружу.
- И что? - не выдержал Урса.
- Это не он! - Я победно посмотрела на Урсу и радостно стукнула его по
плечу. - Это не он, понимаете?! Не он! Не
он!
- Перестаньте драться. Это психиатр, который наблюдал в девяносто
третьем...
- Плевать мне на ваши воспоминания. Это не мой любовник, это не мой
первый мужчина, это не моя несбыточная
грусть, хотя имеет тот же рост, что и Кира, и телосложением схож. Вы могли
ошибиться!
- Тогда нам остается одно, - кивнул Урса. - Мне - работа, а вам -
развлечение.
- В каком смысле - развлечение?
- Вы должны как-то увидеть этого психиатра голым. Надеюсь, в голом виде
он будет вами стопроцентно узнан или
отвергнут?
- Интересная мысль. А что тогда вы называете работой?
- О, это очень сложно, очень... Я уже пытался по возвращении в Москву
выяснить что-нибудь о Ланском. Глухо.
Закрытая тема, секретные материалы. Собрал кое-какие слухи, сплетни,
предположения. Фло, посмотрите на меня. Вы
сегодня прошли мимо и не узнали, а ведь мы виделись в моем прежнем состоянии
всего-то несколько месяцев назад!
Может быть, вы все-таки ошибаетесь? И это тот самый Лан-ский, он только
поправился?..
- Почему вы сказали - поправился?
- Мне так показалось.
- Этот человек схожей комплекции и действительно более полный, чем Кира.
- Если я наберу через пару месяцев хотя бы килограммов десять и обрасту
волосами, спорим: вы меня не узнаете,
хотя я тоже записан в вашем заветном блокноте! - не удержался от ехидства Урса.
- Вы его представляете таким, каким
запомнило сердце, а глаза ваши сейчас противятся виду постаревшего и
располневшего любовника.
- Я видела его руки и глаза, это не мой Кира! Закройте глаза. Так, теперь
представьте мою руку. Давайте-давайте!
Руки всегда привлекают внимание, человек больше смотрит на них, чем в лицо
собеседнику. Ну? Представили?
- Извините, Фло, - улыбнулся Урса с закрытыми глазами. - Я почему-то
больше помню вашу ногу. Ту, которая
случайно попала мне в рот тогда, в кабинете, помните?..
- Опять вы ерничаете!
- Да нет, это, скорее, профессиональное. Я смотрю в лицо собеседнику.
Всегда - в лицо, отслеживая глаза; а на руки
- только тогда, когда хочу узнать, насколько он скрывает свою нервозность. Руки
выдают беспокойство. Помните, вы
предложили мне дружбу?
- Помню. Опрометчивое было предложение.
- Ладно, я не обижаюсь за то, что вы усыпили меня в поезде. Не обижайтесь
и вы на затворничество в купе.
- К чему это вы клоните?
- Уже поздно. Ланский скоро закончит, и я хотел бы ненавязчиво проводить
его.
- И что?..
- Ничего. Счастливой вам охоты! - Урса вышел из машины и аккуратно закрыл
дверцу.
- Как вы себе это представляете? - крикнула я ему вслед.
- С вашим-то опытом даже неудобно давать какие-то советы!
Сплошная развлекаловка
Через два месяца я знала поименно всех платных пациентов кандидата
медицинских наук психиатра Ланского. Три
недели из этих двух месяцев пришлось вообще ходить за ним по пятам. Грим,
маскировка, ощущение даром потраченного
времени, уныние и тренинг - "я сделаю это, я сделаю это!" - по двадцать раз
перед сном и десять-двенадцать на завтрак.
Шесть раз я была на его лекциях в институте; дважды в опере: он - в партере, у
меня - бельэтаж; четыре раза я плавала
вместе с ним в "Олимпийском" на соседних дорожках - и восемь раз - по одному в
неделю - мы благополучно отоварились
продуктами и предметами первой необходимости в супермаркете у его работы. Итак.
Он - одинок, скорее всего -
вегетарианец; спиртное потребляет умеренно, педантичен, любит побаловать себя
раз в два месяца дорогущей парой
ботинок, его дезодорантом я опрыскала кладовку и заходила туда по три-четыре
раза в день, пока этот запах не застрял в
ноздрях и на подсознании.
Этот запах я слышу впервые. В отчаянии смотрю на себя в зеркало. Синяки
под глазами, морщинки в уголках рта,
взгляд заблудившейся собаки.
- Что с тобой случилось? Новый роман? - решила посочувствовать Лумумба.
- Нет. Опера. Не люблю оперу...
- Знаешь лучшее средство от оперы?
- "Лебединое озеро", да?!
- Не заводись. "Жизель" тоже ничего себе, помогает.. Что ты будешь
делать, если наконец столкнешься с ним
носом к носу, а он кинется к тебе с распростертыми объятиями: "Любимая, это ты?"
- Поеду в Новгород и раскопаю его могилу.
На следующий день вечером я в сердцах позвонила ей по мобильнику, в
полнейшем отчаянии осматривая Большой
и его афиши.
- Спасибо тебе! Ланский припарковался у театра оперы и балета! Угадай с
одного раза, что сегодня дают?!
- "Жизель", что же еще, - вздохнула где-то далеко Лумумба. - Может,
хватит уже изображать синдром навязанного
присутствия? А то он скоро привыкнет к тебе, здороваться начнет...
- Сплюнь! Я извела кучу денег на костюмы! А мои усы на сегодняшний вечер?
Ты видела мои усы - ниточкой,
соединяющиеся в уголках рта с бородкой в форме туза пик?
- Сочувствую...При росте метр шестьдесят пять, да еще с такими усами
смотри не попади случайно в мужской
клуб!
Ох, Лумумба!..
Ланский не пошел в театр. Он обошел его дважды, странно петляя, потом мы
вышли на Петровку - здесь Ланский
звонил по телефону-автомату, закидывая монетки и раздраженно жестикулируя, потом
свернул на Кузнецкий, потом - на
Неглинную, по Неглинной дошел до Звонарского переулка и нырнул в какую-то дверь,
слабо подсвеченную фонарем под
старину, болтающимся на цепочке. Я стояла в арке за три дома до этой двери и
ждала, когда он выйдет. Через тридцать
минут, рискуя столкнуться с ним носом к носу, я прогулялась к фонарю на цепочке
и обомлела: ночной клуб "Голубой
фламинго"! Ну, Лумумба, ты просто ходячее проклятие!
"В таких местах не курят", - это было первое, что я подумала, оглядев
небольшой зал с мягкими диванчиками у
столиков, подиум с роялем, стойку бара и огромный ностальгический фикус в кадке.
Сталкиваясь несколько раз с
искусственными цветочными изделиями высокого качества - совершенными обманками,
- я пощупала листок фикуса и
была застигнута за этим преступлением огромного роста детиной в трескающемся по
швам смокинге.
- Оставьте Леопольда в покое, - прогундосил он насморочным басом и
подозрительно осмотрел меня с ног до
головы. - Впервые у нас?
Отпираться бессмысленно, поскольку по лицу качка сразу понятно, как они
определяют новичков - те сразу же
ощупывают фикус. Стараясь лишний раз не раскрывать рта, покаянно развожу руками.
- Зарегистрируйтесь у бара и имейте в виду: все столики заказаны на
сегодня. Будет петь Улькис, сами понимаете.
Вытягиваю губы в трубочку и таращу глаза, явно преувеличивая степень
своего понимания.
У бара первым делом закрываю лицо картой вин и поверх нее осматриваю зал.
Ланский сидит за столиком с
измученного вида мужичком с напомаженными волосами. Минуточку, я его знаю!..
Вздыхаю с облегчением: это пациент
Ланского. Хоть что-то приятное за сегодняшний вечер: появилась надежда, что
Ланский не голубой. Приободрившись,
убираю карту и заказываю коктейль. Вероятно, по моему взъерошенному виду
заметно, насколько я робею, потому что
бармен подзывает меня умопомрачительно медленным движением указательного пальца
и шепотом интересуется:
- Вишенку или оливку? Киска...
Проглотив "киску", шепотом выбираю вишенку. Эта сволочь, вероятно, чтобы
доставить мне приятное,
демонстративно достает маринованную ягоду пальцами, катает ее между большим и
указательным и с размаху закидывает в
бокал. Спасибо, что не облизал... Десять секунд успокоительного тренинга.
Я застываю зрачками на бокале и на шестой секунде чувствую на своем плече
чью-то руку.
Первым делом я покосилась в зал - Ланский продолжает лечить своего
пациента, это не он. На счете десять я
медленно повернула голову и чуть не упала со стула: с удивлением и готовностью к
извинениям на лице на меня смотрел...
Амадей!
- Что вы здесь делаете? - Он в изумлении оглядывает мой костюм.
- Модя! Какая неожиданность! - Я решила и дальше изъясняться шепотом.
Не зная, как в этом месте принято обмениваться приветствиями, я
расставила в сторону руки, а потом, видя его
нерешительность, еще и ноги. Получилось смешно, если учесть, что с высокого
сиденья они не доставали до пола.
Удивленный Амадей наклонился и прикоснулся своей щекой к моей, обозначив в
воздухе чмок.
- У нас столик, можно там посидеть. - Он тоже перешел на шепот. - Ваш
коктейль?
Модя уже протянул руку, но я зашептала что есть силы, что в этом пойле
бармен успел помыть два своих пальца,
поэтому лучше заказать другой и найти, кому можно пожаловаться.
Я не могла остановиться, хотя Модя и делал мне знаки глазами. Потом он
решил перейти к действиям. Он стащил
меня со стула и поволок, извинительно улыбаясь в сторону бара и лопоча:
- Извини, она такая брезгливая, ты не представляешь!..
Бармен, подозрительно скалясь, яростно натирал бокал полотенцем.
Психиатр, кандидат медицинских наук Ланский, жестикулируя, продолжал
беседу за два столика от того, к
которому меня подвел Модя.
Только было я хотела устроиться так, чтобы вполоборота видеть его, как
второй?., нет, кажется, третий раз за этот
вечер чуть не упала. Ноги мои подкосились: к столику подошла пациентка Люся в
костюме байкерши с банданой на голове
и с распущенными волосами до пояса!
- Классные усы, - похвалила она, ставя на стол вазочку с орехами и бокал
с чем-то слишком ярко-розовым.
- Вы познакомились? Как я рада!.. - Это все, что я могла пробормотать,
усаживаясь.
- Мужчины так не сидят. - Амадей кивнул на мои ноги, переплетенные под
столиком. Я поспешно расставила их в
стороны.
- Уже лучше, но слишком навязчиво... Нет, ступни чуть сдвиньте, а колени,
наоборот, расставьте. Хорошо.
- Модя научился стрелять, - сообщила Люся. - У него неплохо получается.
Восемь ворон с двенадцати выстрелов.
Я в ужасе уставилась на Амадея.
- Да, - кивнул он. - Люся помогла мне преодолеть страх и отвращение к...
оружию. Меня как-то в молодости
затащили на охоту. Ужасные впечатления. Ружье разбило мне лицо. Прикладом, вот
здесь. - Он показал на правую скулу.
- Как это? - содрогнулась я.
- Очень просто, - снисходительно объяснила Люся. - Это случается, когда
дилетанты палят из дробовика по утке
вверх.
- Амадей, вы ведь давно ходите по психиатрам? - Я тронула его за руку. -
Всякие там обследования, заключения?
- Да, а что?
- Почему вы в прошлом году выбрали в нашем центре Лумумбу?
- Она черная, - просто ответил Модя. - До нее у меня был психиатр-горбун.
- Это принципиально?
- Вероятно. Я больше доверяю людям с комплексами. Они мне ближе. А почему
вы спрашиваете? Я не пошел к
вам, потому что... потому что вы красивы и заразны.
- Посмотрите незаметно на третий от угла столик. Не поворачивайтесь.
Знаете его?
- Ланского? - слишком громко спросил Амадей и тут же помахал рукой в
ответ на удивленный взгляд психиатра. -
Хотите, я вас... - начал было Амадей и осекся.
Потому что я мгновенно сползла под стол и совершенно по-глупому пыталась
спрятаться. Отсюда мне отлично
были видны ноги Ланского. Ноги шли к нам.
- Добрый вечер, Амадэ-эус, - произнес голос совсем рядом. - На Улькиса
пришли? Это голос не моего Киры.
- Я, да... Нет, мы, собственно, с Люсей заглянули...
- Ко мне в гости приехал коллега из Амстердама, - не дослушал Ланский. -
Я описал вашу проблему. Он очень,
очень заинтересовался. Не хотите ли?..
Его туфли рядом с моими коленками чуть подвинулись, я быстро свернулась,
закрыв голову руками, почувствовав,
что сейчас этот Ланский заглянет под стол.
- Вам там удобно? - спросил совсем рядом его голос.
Я сжалась еще сильнее.
- А вы присаживайтесь к нам за столик, я вас познакомлю. Представляете,
это мой... - начал было объяснять
Амадей, но тут Люсин тупоносый ботинок пнул его лаковую туфлю, и Амадей
замолчал.
- Это наш друг, - продолжила за него Люся. - Очень стеснительный. Еще два
месяца назад был женщиной, никак не
привыкнет к новому образу. Не может выдержать внимания незнакомых людей, чуть
что - под стол...
- А вы и друга возьмите с собой, - радушно предложил Ланский. - В
Амстердаме подобные проблемы - уже
рутинны. Продвинутый мир новых человеческих отношений, нам до них далеко.
Спасибо за приглашение, у меня дела.
Люся, вы прекрасно выглядите. Помните наш уговор?
В зале погас свет. Туфли Ланского удалились.
В кромешной темноте я выбралась из-под стола, отряхнула брюки и в
изнеможении рухнула на диванчик.
От столика к столику передавали бокалы со свечами.
- Евфросиния Павловна. - Люся положила свою ладонь на мою. - Вы зачем
здесь?
- Я? Я изучаю некоторые аспекты безличного... этого самого, как его?..
Безличного элемента воображения.
- Евфросиния Павловна, вам не понравится, как поет Улькис.
- Да, наверное... Не знаю, я не слышала. Это у него жабры? Амадей,
послушайте, я спрашивала...
Амадей в темноте, чуть подсвеченной свечой, прикладывает к губам палец. Я
подвигаюсь к нему вплотную и
шепчу, позволив себе при такой близости перейти на "ты":
- Я хотела у тебя узнать: кто этот человек, с которым говорил Ланский?
- Байрон? Так себе - не знаю, зачем он здесь. Банальнейший традиционал.
Хотя и суицидник. Он невезучий какойто,
- шепчет Амадей.
Я слышу щекой его теплое дыхание и нежные прикосновения губ.
- В каком смысле - невезучий?
- В смысле - смерти. Не получается у него со смертью никак, что только ни
делает.
- Чем он занимается?
- Что?
- Я спрашиваю, чем он занимается? Что делает?
- Вешается, режет вены...
- Да кем он работает?
- А, это... Не знаю, но могу спросить.
Вдруг раздался резкий пронзительный визг, и еще до того, как раздвинулся
подсвеченный занавес, я зажала уши
пальцами и сползла с кресла, согнувшись. Пока появившийся на сцене человекамфибия
набирал воздуха для следующего
звука, я помахала рукой Люсе и показала пальцами, что ухожу.
- Я же говорила - вам не понравится.
Несколько способов сойти с ума и никогда больше в него не вернуться
В семь утра зазвонил телефон. Спросонья я некоторое время с ужасом
рассматриваю раскиданную на полу
мужскую одежду, потом, ткнувшись ухом в трубку, вспоминаю вчерашний вечер - это
же мой прикид! - и с облегчением
откидываюсь на подушки. Мама настаивает на встрече сегодня в обед.
- Я не знаю, как сложится день...
Мне не хочется с ней встречаться, не хочется ехать в тот дом, проходить
мимо дверей квартиры Богдана, не хочется
выслушивать причитания по поводу моего внешнего вида и замученных глаз, но мама
категорична:
- Специально для встречи с тобой к обеду прибудут две женщины, одна из
них совсем старуха - ей девяносто или
около того, им нужна твоя помощь, так что не ставь меня в идиотское положение!
Жду! - Она повесила трубку.
Бедная моя мама, сообщавшая своим знакомым о профессии дочери с помесью
удивления и разочарования:
"Психиатр, представляете?.." - и тотчас принимающаяся так расхваливать мои
профессиональные навыки, что всегда
находились желающие просто так, за дружеским обедом или ужином, поговорить о
болячках и страхах. Последние два года
мы с нею практически не встречались наедине - всегда с какими-то ее знакомыми
или родственниками знакомых, которые
говорили о своих бедах всегда почему-то шепотом, с покорностью к судьбе и с
равнодушием уставших от отчаяния
сожителей. В основном речь шла о пристрастии к наркотикам сыновей и дочерей и об
алкоголизме мужей и жен. Помню, я
как-то указала сорокалетнему паровозу - расписывая ужасы пристрастия сына к
экстези, он своей трубкой задымил всю
комнату, - что табакокурение является таким же психическим заболеванием, как и
наркомания. Паровоз, засасывая дым из
трубки с хлюпающим сочным звуком растрепанных губ, переваривал эту информацию
минут пять, совершенно окутав меня
облаком вонючего дыма, после чего предложил начать лечение с него.
Девяностолетняя старушка - это что-то новенькое... О ком она пришла
рассказать? О восьми праправнукахнаркоманах?
О посещающих ее видениях из прошлого, о пропадающих в закрытой на
четыре замка комнате предметах, или
что кто-то переставляет мебель в ее отсутствие, зомбирует белыми блестящими
тарелками с крыши соседнего дома и стучит
в полночь костяшками пальцев в окно на одиннадцатом этаже?..
Придется ехать - мы не виделись с мамой почти полгода.
Я вошла в подъезд с тяжелым сердцем.
А на седьмом этаже дверь квартиры Богдана приоткрыта. Пройти в эту щель
нельзя, а заглянуть можно. Я
приблизилась к двери лицом и вдохнула запах своей юности. Потом я вдруг
подумала, что, если приоткрыть дверь
посильней, можно будет посмотреть, лежит ли засохшая роза на стуле у зеркала?..
В коридоре не было стула, не было розы, ничего не висело на аккуратно
подобранных корешках книг. Из большой
комнаты слышны звуки - там что-то двигают, и я иду на эти звуки, как
загипнотизированная.
Остановившись в проеме двери, я на несколько секунд теряю свое сердце - в
кресле, поставленном посередине
комнаты, сидит моя мама, разложив руки на подлокотниках, откинув голову на
спинку и закрыв глаза. На полу у ее ног
лежит нож Мудрец.
- Мама!..
Она дергается, открывает глаза и смотрит на меня с недоверием.
- Что ты тут делаешь?.. Где ты взяла нож? Почему ты в этой квартире?! Как
ты вошла?
- Здравствуй, Евфросиния, - строго произносит мама, не собираясь вставать
из кресла.
- Вылезай немедленно!.. - Я делаю движение плохо двигающейся рукой,
показывая, чтобы она убралась из кресла
Богдана. - Тебе нельзя здесь сидеть, вылезай!
- Фло, только не нервничай! - Наконец-то она заметила мои судорогой
сведенные губы и обморочную белизну
лица. - Все в порядке, я здесь вытираю пыль, все хорошо. Я ждала тебя позже, вот
так и получилось... Пойдем домой.
- Разве... Разве здесь так никто и не поселился? - Я покорно тащусь к
выходу, подталкиваемая мамой в спину. - Где
ты взяла ключи?
- У тебя в детской курточке.
- А нож?.. Почему там, на полу, валяется нож Мудрец?
- Он там всегда лежит - такой уговор.
Я резко поворачиваюсь и пытаюсь нащупать ее глаза своими в сумраке
длинного коридора. В этот момент я
замечаю сухую розу, воткнутую за зеркало и почти упирающуюся уже сильно
обтрепанной головкой в потолок.
- Какой уговор? С кем?
- Пойдем домой, я тебе там все объясню.
- Нет, ты мне объяснишь здесь и сейчас!
- Не кричи, - кривится мама. - Как же с тобой трудно. С тобой всегда было
очень трудно. Я убираю в этой квартире
раз в неделю, протираю пыль, проветриваю комнаты. Хозяйка сказала, чтобы кресло
всегда стояло на этом самом месте, я
его там и ставлю, когда уберу. А нож должен лежать там, где лежит, я нарисовала
на паркете метки, чтобы не ошибиться, и
после влажной уборки кладу его по меткам обратно. Что ты еще хочешь знать?
- Ты трогаешь этот нож? Ты знаешь, что Богдан...
- Хочешь сказать, что это тот самый нож, которым он себя убил? Это не
так. Это нож Мудрец - им нельзя
зарезаться.
Я застыла, не в силах сказать ни слова.
- Мне объяснили, что этим ножом нельзя себя убить. У хозяина квартиры
было три ножа - потом посмотришь, два
так и лежат в шкафу, а Мудрец теперь живет на полу.
- Почему?
- Мне сказали, что ему пока нельзя покидать это место. Пока не найдут
того, кто этим ножом воспользовался. Или
пока этот человек не умрет?.. Уже не помню.
- Кто сказал?! Где?.. - просипела я, держась за книжную полку, чтобы не
упасть.
- Что - где?
- Где эти ножи? Я хочу их посмотреть.
- Потом придем, все посмотрим, - уговаривает меня мама, как больную,
стараясь опять развернуть лицом к
приоткрытой входной двери. - Посидим, помянем...
Вырвавшись, я вбежала в спальню старика и стала выворачивать ящики
комода. В предпоследнем от пола лежал
синий футляр с надписью из двух иероглифов - ву минь, а в нижнем ящике - черный
футляр с надписью золотом -
иероглиф ай. Я села на кровать, открыла оба футляра и заставила себя вспомнить,
что же означают надписи. Богдан не учил
меня китайскому, но заставил вызубрить несколько иероглифов, когда мы изучали с
ним философию Дао дэ Дзина.
- Ну вот, все перевернула, как всегда, а убирать кто будет? - спокойно
интересуется мама. Она подходит, трогает
пальцем иероглиф на черном футляре. - Что здесь написано?
- Ай...
- А-а-ай, - повторяет она, вслушиваясь в себя. - А что это значит?
- Вот и я думаю. В современном языке это слово обозначает любовь -
любить, но Богдан говорил, что иероглифу
больше подходит более низменный смысл, каким его наделяли в древности, -
завидовать, низменно желать.
- А этот? - кивает она на синий футляр.
- Безымянный. Что-то, не имеющее ничего отличительного, выделяющегося, но
иногда говорят - уникальный,
неповторимый, ни с чем не сравнимый.
- Я думаю, что Богдан для самоубийства взял бы безымянный нож. Вот этот,
- буднично сообщает мама, тронув
рукоятку ножа в синем футляре.
Смотрю на ее спокойное вдохновенное лицо и чувствую, что совершенно плыву
в невесомости подступающего
безумия.
- Мама! - шепчу я в страхе взлететь и никогда больше не опутать себя
земным притяжением реальной жизни. - А
что тогда делают ножом низменной любви?..
- Понимаешь, в этом и проблема. Этим ножом убивают.
- Проблема?..
- Да. Е
...Закладка в соц.сетях
