Жанр: Электронное издание
vasina8
...вал
нож. Даже сесть не предложил.
- Не выдумывай, - прошу я, задрожав от холодных ладоней ужаса у меня на
спине.
- Ладно, не буду... - соглашается мама.
Тридцать семь мужчин сразу
Утром она - свеженькая и веселая, готовит на кухне завтрак. Я наблюдаю за
ней сквозь стекло кухонной двери,
потом иду поздороваться.
- Как ты спала? Голова болит? - тактично интересуется мама.
- У меня не бывает похмелья, - зеваю я.
- Как хорошо, у меня тоже. Наверное, это семейное! Род Куличков, не
страдающих похмельем. Мы смеемся.
- Сколько у тебя было мужчин? - вдруг спрашивает мама за столом,
намазывая на блин икорное масло.
- Тридцать семь, - отвечаю я честно.
- А если серьезно?
- Мама, с этим у меня все в порядке. Ты что, не можешь представить, что я
осчастливила тридцать семь мужчин?
Мне уже двадцать шесть, я тебя умоляю!..
Она задумывается, потом качает головой.
- Нет. Не могу. Слишком сюрреалистично. Я не могу представить эту
картинку - слишком много персонажей.
Знаешь, что человек осознает только то количество предметов или особей, которое
он может охватить взглядом и выделить
отдельные черты при этом. Тридцать семь особей сразу - это слишком много.
- Ты что, пытаешься представить их всех сразу?!
- А ты как? - спрашивает моя мама.
Вся жизнь в коробке от сигар
Я беру ключи от квартиры Богдана. Мама решительно хочет пойти туда со
мной.
- Ты разве еще не все шкафы облазила? - укоризненно вздыхаю я.
- Шкафы я осмотрела все, а вот книги - еще нет.
- Что ты ищешь в книгах?
- Я ищу его автобиографию. Где-то же он спрятал рукопись. В книгах -
удобнее всего.
- Чего?..
- Не отпирайся - я видела пишущую машинку, я знаю, что ты в последний год
батрачила на него часов по шесть в
день, я умею делать выводы.
- Мама!..
- Не перебивай. Ты думаешь, мне одной эта мысль пришла в голову? Аквиния
сказала, что заплатит мне
премиальные, если я найду его воспоминания. Анна обещала, что заплатит вдвойне,
если я эти воспоминания сожгу,
никому не показывая и не читая. Ты поняла?
- Поняла, - вздыхаю я. - Лучшей приманки для тебя они придумать не могли.
- Они считали меня необразованной дурой, меня - лингвиста с ученой
степенью! - бормочет мама, пока мы
поднимаемся по лестнице. - "Где вы работаете, дорогая?" Я сказала, что в
издательстве. Только было собралась сказать - в
каком, а Анна участливо так поинтересовалась: "Уборщицей?" Что им можно было
объяснить?..
В квартире Богдана я первым делом подошла к окну гостиной. Осмотрела два
дома, стоящие напротив. Потом
прошла в угол комнаты, где стояла пишущая машинка, на которой я училась
печатать, и подумала, могла ли Аквиния
видеть меня в окно под таким углом? А что, если она сейчас смотрит на нас в
новенькую подзорную трубу? Зачем ей
воспоминания Богдана? Чего боится в этих воспоминаниях Анна?
- Столько книг! - то ли с завистью, то ли сочувствуя себе, произнесла
мама.
Я позвала ее в спальню и там на всякий случай первым делом задернула
шторы. Мы подняли ковер, потом -
паркетную доску. Глаза мамы загорелись, когда из тайника я вытащила деревянную
коробку для сигар, но, открыв ее, мама
посмотрела на меня с разочарованием.
- Что это? Где рукопись?
- Это пленки с его романом.
- Романом? Пленки?
- Он сказал, что пишет роман. Диктовал на магнитофон, когда находило
вдохновение; оттачивал на мне приступы
этого самого вдохновения, по реакции наблюдая, насколько интересно то, что он
рассказывает. Или бормотал сам себе в
одиночестве. Ты это искала?
- Я думала, это будет рукопись!..
- Я тоже думала, что года за два успею все это напечатать, потому и села
за пишущую машинку. Я все равно не
успевала бы печатать за ним с голоса, поэтому мы решили, что, как только ему
захочется поговорить о своей жизни, он
будет включать магнитофон, а я - заботиться о наличии пленок.
Мама копается в коробке, читает названия на кассетах.
- "Венеция", "Ханой"...
- "Венецию" я уже напечатала - это история двенадцатилетнего Богдана.
Если добавить некоторые выдержки из
писем его матери, а потом хорошо оформить трагический конец, может получиться
неплохой роман со смертельным
исходом.
Я говорю все это и не верю тому, что слышу. Вот он - прекрасный выход из
любого истерического состояния
нарушения психики; вот панацея от ужасов моей последней встречи с Богданом -
описать это и тем самым лишить жизни,
обезличить все, что нам тогда пришло в голову по поводу смерти его матери...
- "Суини", "Пацифистская история". - Мама вздохнула. - Я плохо оцениваю
литературу на слух.
- А что ты хочешь прочитать? Про кого?
- Про тебя, конечно! - удивляется мама моей непонятливости. - Я хочу
знать, что он думал о тебе, что он с тобой
делал. Ну, и вообще...
- Тогда нам обеим не повезло. Я тоже иногда потихоньку искала пленку
"Фло", но ее или не было совсем, или
Богдан запрятал историю обо мне под другим именем.
- Я знаю, что нужно сделать. Я возьму эту... и эту. - Мама отобрала
пленки с надписями "Анна-бель" и "Аквиния".
- "Аквинию" можешь оставить - я ее тоже почти всю перепечатала, папка с
такой же надписью лежала раньше в
шкафу с одеждой Богдана под чистыми рубашками.
- Тогда я возьму "Анна-бель" и "Суини", введу на работе в компьютер через
речевой ввод, а потом распечатаю.
- Возьми одну "Анна-бель". - На всякий случай я забрала у мамы пленку с
воспоминаниями Богдана о Суини. В
основном из-за того, что последний раз, когда мы разговаривали о болезнях, она
меня уверяла, что СПИД и другие
неизлечимые инфекционные заболевания передаются через рукопожатие. Как бы она
после прочтения истории о Суини не
вызвала в эту квартиру санэпидемстанцию или, чего доброго, не спалила ее как
рассадник заразы.
Мы убрали коробку с остальными пленками в тайник, погасили свет и еще
несколько минут стояли в темной
спальне двумя неподвижными стражами у огромной пустой кровати.
Голубиная любовь
Спустя сорок минут я сидела на лавочке Чистопрудного бульвара и тряслась
от холода. На соседней лавочке сидел
плюгавенький мужичок; он подкармливал жирных голубей крошками от печенья,
которое он жевал уже минут десять, а
когда голуби приближались совсем близко к его ботинкам, вдруг резко топал ногой,
вызывая тем самым птичий переполох,
после чего, ужасно довольный собой, содрогался от беззвучного смеха и победно
осматривался - нет ли еще зрителей, тоже
желающих повеселиться над такой уникальной выходкой.
За это время я совершенно точно осознала, что сейчас либо поздняя осень,
либо самая настоящая зима, постепенно
замораживающая своим порывистым дыханием (метров десять в секунду) мелкий дождик
в колючую ледяную крупу.
Скоро мужичок доест свое печенье, у голубей от его притопываний случится
невроз, и они захотят улететь в теплые
края, а я намертво примерзну к лавочке унылым памятником глупости и маразма. Что
я делаю вообще?..
Поднявшись, иду к мужичку и сажусь с ним рядом. Пока он не опомнился и не
бросился в бегство (знаю я эти
симптомы!), бесцеремонно залезаю рукой в почти пустую обертку и выуживаю
предпоследнее печенье. Напрягшийся было
при моем приближении Байрон начинает дышать ровнее, перестает тереть колени друг
о друга, решается осмотреть меня,
потом заглядывает в обертку и некоторое время напряженно думает, съесть ли
самому последнее печенье или подружиться
со мной на век? Чтобы он не мучился, я достаю это печенье и разламываю его
пополам. Байрон удовлетворен. Сейчас
наступит попытка знакомства.
- Вы когда-нибудь пробовали стреляться? - интересуется он с душевным
волнением в голосе.
- Не-а, - качаю я головой.
- Топились?
- Нет.
- А вены...
- Не резала. Я мечтаю повеситься, - добавила я поспешно, заметив что-то
вроде разочарования на его лице.
- Правда?..
- Еще точно не знаю - я боюсь, - делюсь сокровенным, отряхиваю крошки и
делаю вид, что сейчас уйду.
- Не надо бояться! - торопится с убеждениями Байрон. - "Есть многое, что
никогда не будет иметь конца; а то, что
домогалось, считаться не имеющим начала..."1 - вдохновенно процитировал он и
ласково, как больной, объяснил: - "Ведь
даже тот, кто создал всех несчастных, не может быть счастливым!.." Я с
удовольствием поддержала эту тему:
- "Созидать, чтоб разрушать - печальный труд!" Любите Байрона? -
осторожно поинтересовалась я. - Зачем тогда
говорите о самоубийстве? Разве ваш кумир не говорил: "Терпи и мысли - созидай в
себе мир внутренний, чтоб внешнего не
видеть"?
- Больше невозможно, - восхищенно оглядев меня, признался Байрон. -
Больше никак не возможно созидать - я
достиг совершенства! Мой внутренний мир может взорваться в любое мгновение,
потому что он превосходит по силе
обладания разумом внешний несовершенный мир!
О боже...
- Видите этих птиц? Я часто наблюдаю за ними. Однажды я сидел слишком
близко к проезжей части. Топнул - и
белая голубица попала под машину. На моих глазах, на глазах этих птиц - от нее
осталось окровавленное месиво из белых
перьев и сизых кишок. Знаете, что случилось потом? Голубь, до того момента
ходивший вокруг нее в любовном томлении,
ворковавший и раздувший грудь, как будто у него от чувств вот-вот лопнет сердце,
подошел к пакету, поставленному мною
на асфальт, и стал кружить вокруг него с тем же томлением!
- Почему это?
- А потому, что мой пакет был белым! Вот вам и ответ на все вопросы. А
люди куда глупее птиц!
- Когда вы хотите умереть? - перешла я к делу, рискуя потерять его
доверие, но медлить было нельзя: я примерзала
к скамейке и уже даже не тряслась, а просто застыла на каком-то вздроге и начала
замечать, что мир вокруг стал двигаться
медленнее.
- Завтра, - не удивившись, ответил Байрон.
- На рассвете?..
- Нет. На рассвете не получится - банк открывается в девять.
- Понятно, - кивнула я. - Хотите закончить дела...
- Нет. Хочу убедиться, что на мое имя поступили обещанные деньги. Пусть
мне заплатят сполна!
- Вам платят за смерть?
- А что тут странного? - взвился он, вскочил и продолжал говорить стоя и
размахивая руками: - Может быть, вы
знаете кого-то, кому платят за жизнь?.. Хватит иллюзий вечности, после смерти
нет рая или ада, есть только полное
забвение вновь рожденным живым существом всего, чему он научился прежде. - И
вдруг сник. Спросил грустным голосом:
- Будете со мной водку пить?
Триста тысяч на науку
Через час, отогревшись у батареи в каком-то подъезде, я спросила, зачем
Байрону деньги? Я думала, он скажет о
бедствующей где-то семье, о больном ребенке или о парализованной матери. Но он
вдруг посмотрел на меня с брезгливым
недоумением и объяснил:
- На науку! Моя группа в Институте физики твердого тела на эти деньги
сможет закончить нашу работу!
Он пил из горлышка, я - из пластикового стакана.
Стоит хорошенько задуматься - второй день подряд пью.
Я не знаю, что такое нанотрубка. Спросить, или Байрон захлебнется от
огорчения и не станет рассказывать дальше?
Пока что я поняла одно: нанотрубка - это что-то вроде искусственно выращенного
под влиянием углеводородов столбика
какой-то странной структуры. Зато я запросто могу кивать со знанием дела, когда
он говорит о высокопроводящих
сверхтемпературных электродвигателях. Это мы долго проходили с шизофреником,
работающим в Гринписе; он
втолковывал мне, что только изобретение подобных электродвигателей поможет
человечеству избавиться от выхлопных
газов и очистить атмосферу. И тогда, если все обогревательные станции вынести в
специально оборудованные для этого
места, в города вернутся лоси, медведи и волки! До чего же станет жить радостно!
Итак, к тому моменту, когда водка в бутылке кончилась, я узнала много
интересного и поучительного. Например,
что сверхпроводимость проводников пропадает при определенных температурах, и это
главная проблема для человечества.
Что наши русские ученые - "лопухи, как всегда" - лет десять назад проворонили
Нобелевскую премию в этой области, когда
сделали структуру купрата бария, а результаты исследований этих самых купратов
бария при температуре жидкого азота
зафиксировали иностранцы. Они и сорвали, как говорится, банк. Но, оказывается,
это все ерунда. Каких-то трехсот тысяч
долларов будет вполне достаточно, чтобы за год лаборатория, в которой раньше
работал Байрон, в своих опытах вплотную
подошла к температурному режиму в 10 градусов по Цельсию, а это - полный
переворот в мире топливных ресурсов. Но это
- страшная тайна! 10 градусов - это не шутка, это революция, все на планете
начнется сначала!
- Байрон, ты могуч! - похлопала я его по плечу после такого заявления, а
он меня вовремя поймал после этого за
полу куртки и прислонил обратно к батарее. - Тебе дадут целых триста тысяч?!
Только за то, что застрелишься?.. Но почему?
- Все не так, - замотал он головой, и теперь мне пришлось его удерживать.
- Я - суицидник, понимаешь? У меня
так в карточке записано. Ты знаешь, что такое суицидник? А-а-а! Сначала я вынес
из лаборатории последние результаты.
Или нет - сначала назначил дату смерти?.. Человек, который хочет убедиться,
он... он не верит, что у нас почти получилось, а
стреляться я не буду. Не-е-ет! Я уже стрелялся. Я буду прыгать вниз с высоты.
Да. Точно. С высоты. С высоты я еще не
прыгал.
- Но зачем же тебе прыгать, если все так хорошо получается? - ничего не
понимала я.
- Они меня уволили из института. Банально - за пьянку.
- Байрон! Они тебя примут обратно, как только узнают о деньгах!
- Нет. Я не хочу. Принци-пи-ли-а...Принци-ли-пи-а...
- Ты не хочешь этого принципиально! - помогла я Байрону.
- Точно. Пусть они узнают, кто им перевел деньги, потом - когда меня уже
не будет! Представляю рожи Ванилина
и Гринько! И потом... Накатило, понимаешь?! Ну накатило, как лавина!
- У тебя что, обычно зимой накатывает? - удивилась я.
- Ты думаешь, сейчас зима? - задумался Байрон. - А я думал - весна. У
меня весной накатывает и поздней осенью.
Ты меня огорчила...
- Ну прости.
- Так меня еще никто не огорчал!
- Ладно, забудь. Как тебе мысль, чтобы уничтожить все написанные ранее
книги и вырастить поколение людей,
которые их в глаза не видели?
- Интересная мысль, - задумался Байрон. - Тут ведь важно понять - зачем?
Допустим, кто-то сожжет все
экземпляры "Робинзона Крузо", так? А это моя любимая книжка. Значит, я должен
буду не читать, а рассказывать дочке эту
историю. Любопытно, любопытно... Сама придумала?
- Нет, - вздохнула я.
- Так, и что же получается? То, что любило читать наше поколение, мы
будем передавать устно, вроде легенд или
преданий. Старуха! - вдруг крикнул он и радостно меня потряс. - Это же
гениально! Лет через сто человечество должно
будет заново креститься, потом - писать законы, легенды и мифы?! Поколение,
прочитавшее в своей молодости столько
книг - о! какие это будут мифы! История будет другой, понимаешь?
Температура жидкого азота - минус 150 градусов.
Накатило...
Я оказалась дома около полуночи. Пришлось прочистить желудок. Рвота
попала в нос. Отвратительное ощущение.
Пока я с ним боролась, с полочки в ванной на раковину упал пузырек с туалетной
водой. Я стояла, смотрела на треснувшую
раковину и вдруг впервые поняла, что человек чувствует, когда случается сильное
желание покончить разом со всем. Это же
восхитительно - можно напоследок даже натворить что-нибудь запретное. Можно все,
если завтра - конец. Сама выбираешь
время и место.
Накатило...
Телефон разрывался.
Не возьму, пока не вымоюсь как следует.
А теперь не возьму, пока не выпью чаю. Отключить его, что ли? Я стала
думать о телефонном шнуре как о
пуповине, протянутой от меня к некоторым близким людям и к целой толпе
совершенно посторонних, плохо меня знающих
и понимающих людей. Пока думала, телефон замолчал. Тогда я взяла трубку и
позвонила маме - первому и единственному
в данный момент претенденту на другой конец моей пуповины.
- Ну где тебя носит?! - закричала она, захлебываясь от волнения. - Тебя
все ищут. Приезжала дочь Анны, она не
может найти мать. И Аквиния тоже пропала!
- Успокойся, эти милые дамы нигде не пропадут.
- Но ведь пропали же! Аквиния должна была утром улететь в Америку! У ее
внука жена рожает, она очень ждала
этого. У Анны тоже было какое-то сложное дело, их нет нигде!
- К тебе приходила дочь Анны?
- Да, знаешь, она такая странная... Но это потом, при встрече. Ты должна
сюда приехать.
- О, нет! Что я могу сделать? Объявить их в международный розыск?
- Понимаешь. - Мама понизила голос и перешла на заговорщицкий тон. - Дочь
Анны спрашивала, не знаю ли я, где
находится квартира Аквинии! Я сказала, что узнаю у тебя.
- Почему - у меня?..
- Это же тебе старуха отдала ключи и записку с адресом! Я слышала все,
она громко разговаривает, несмотря на
слуховой аппарат в ухе!
- Ах, да, совсем вылетело из головы. Мама, я не хочу сейчас - в полночь -
ехать смотреть эту квартиру, понимаешь?
И тебе не советую. Утро вечера мудренее.
- Если бы ты была дома, а не шлялась неизвестно где, мы бы посмотрели эту
квартиру еще в восемь вечера и вместе
с дочерью Анны!
- Как тебе, должно быть, обидно, да? - не удержалась я от сарказма и со
спокойной душой, совершенно без единого
подозрения ушла спать.
Еще заводя будильник, я вдруг вспомнила, что знаю историю на пленке,
которую моя мама собиралась распечатать.
Еще я вспомнила, что Богдан называл эту историю "убийственной".
Богдан родился!
Тщательно расправив все складочки на простыне, взбив подушку сорок четыре
раза, я, наконец-то, улеглась на
спину, на ощупь нашла выключатель ночника - глаза закрыла до того, как протянула
руку. И тут же обнаружила Богдана.
Он сидел на полу в позе лотоса, в своей длинной ночной рубашке (Богдан не
признавал пижам, спал только в рубашках),
растянутой на его торчащих коленях - с закрытыми глазами, с вывернутыми вверх
расслабленными ладонями на этих
коленях; и он улыбался.
- Представь, Фло, до середины пятнадцатого века люди не знали книг. Все,
что считалось необходимым
запечатлеть, было рукописно и хранилось при монастырях в свитках. Если бы Иоганн
Гутенберг не вознамерился
напечатать Библию, для чего была сооружена типография в Майнце, кто знает, как
бы развивалось человечество. Все
сведущие люди впоследствии понимали, что на свете должна существовать только
одна книга - книга книг - Библия, но
какое же это искушение - напечатать, например, энциклопедию Дидро и сборник
кулинарных рецептов, а потом посмотреть,
что из этого выйдет.
- Если я открою глаза, ты исчезнешь?
- А если я открою глаза? - улыбнулся Богдан. - Что будет с тобой? Кто
попутал миры и пришел не в свой? Может
быть, ты умерла, как только трещина в фаянсе объяснила тебе зыбкость и
непрочность мира? А может быть, я воскрес,
родившись где-то в Калифорнии правнуком Аквинии? И сейчас захожусь в плаче, с
ужасом оглядывая этот мир, - ничего не
изменилось! Люди все еще читают книги!
- При чем здесь ты и правнук Аквинии?
- О, это занимательная история. Она вышла замуж вторично за моего
двоюродного брата, за Халея. Надо знать
упорство и волю этой женщины, чтобы представить себе, как невозможно трудно было
найти в Америке кого-то еще с такой
фамилией, но ей удалось. Этот мой кузен оказался гремучей смесью, представь - он
сын казачки и ирландца! Взял себе
почему-то фамилию матери. А еще говорят о твердости ирландского характера! И как
только у Аквинии родился первенец,
она поспешила сообщить всей родне своей свекрови - то есть оповестить все
необъятное Незамаевское о том, что правнука
она обязательно назовет Богданом и позаботится, чтобы фамилия у него оказалась -
Халей! Почему не внука? О, она хитра,
она хотела жить долго и потому связала себя с Богом длительными временными
обещаниями. Здравствуй, Фло. Я родился.
Резко сажусь в кровати и открываю глаза.
Никого.
- Ну, здравствуй, - говорю я.
Встаю, расправляю простыню, взбиваю подушку, ложусь на спину. Таращусь в
потолок, едва угадываемый в
слабом свете фонаря где-то на улице.
Роковая Матильда Ринке
Если очень постараться, я вспомню ту историю. Итак, Анна запустила своей
шляпой над крестами русского
кладбища в Париже; Богдан вернулся в Москву; Аквиния уже собрала чемодан...
- Ты что, не пытался ее вернуть? - удивилась я тогда.
- Я уже был занят другой женщиной. Я выискивал возможности еще раз
съездить в Париж, и мне это удалось, пока
развод с Аквинией не состоялся. Через три месяца я - на месте, а Анны и след
простыл. Оказывается, она тоже сообщила
своему мужу, что целовалась на кладбище с племянником Ольги Халей, что это было
"жутко романтично", что она уходит
от него и просит ее понять и не устраивать скандалов на международном уровне.
Муж Анны оказался, кстати, не послом, как она везде объявляла, а его
ближайшим помощником. От мысли, что
придется ехать в Россию для развода, у него начинались эпилептические судороги.
Мы встретились в уличном кафе. Этот
человек мне сразу не понравился, хотя и вызывал смутное сочувствие и жалость.
Больше всего ему хотелось миновать какнибудь
бумажную волокиту, сплетни, слухи и разбирательства на высоком уровне, и
в кафе он предложил мне оставить все
как есть - этакий вариант гражданского брака с его женой при полной свободе его
от Анны.
- Да где же она и что сама думает обо всем этом? - не выдержал я его
заговорщицкого вида, постоянных
вздрагиваний и нервного шепота.
Оказывается, - представь! - она срочно устроилась компаньонкой к какой-то
богатой американской даме и отбыла с
нею в Италию. Мужу объяснила, что это лучший вариант расставания - они привыкнут
к мысли о разводе, а мне не
объяснила ничего. Написала записку, которая и была передана мужем с огромными
предосторожностями, под столом - из
руки в руку.
Я ничего не понимал. Срок моего пребывания в Париже был весьма короток;
из записки я понял, что американка
собирается после Италии посетить Россию, и мне была обещана встреча и полное
разъяснение всего, что происходит.
Через год молчания и полного отсутствия каких-либо известий я стал
задумываться - да была ли на кладбище
женщина в красной шляпе? Со мной такой казус случился впервые - я хотел иметь
женщину, которую даже ни разу не
раздел! Что-то странное происходило с моим телом, когда я вспоминал ее трепетные
лопатки под моими ладонями,
свечение глаз и податливые, на все готовые губы В конце концов, я не выдержал и
стал наводить справки. С большим
трудом - через третьих лиц - мне удалось узнать, что помощник посла - товарищ
... все еще сохранил свою должность. Стало
быть, не разведен? Не разведен, - узнал я еще через месяц, - живет с женой
вполне счастливо. Я отчаялся. К тому времени
меня за границу больше не выпускали - я-то уже был разведен. Я писал и писал
прошения, изображал бурную деятельность
по устройству каких-то выставок из Парижа - ничего не выходило. И вдруг -
приглашение в МИД. Я уже и сам не знал,
хочу увидеть Анну или стоит забыть все как кладбищенский сон. Оказалось, что
некая госпожа Матильда Ринке, 72 лет,
желает, чтобы я встретил ее и обеспечил приятное времяпребывание в Москве. Почти
неделю я доказывал, что не знаю
такой; потом меня успокоили - действительно, не знаете (они выяснили по своим
каналам, что я не встречался ранее с
госпожой Ринке), тут же поселили меня в эту самую квартиру, полностью
обставленную новой мебелью, загрузили
холодильник и еще заставили сдать зачет по английскому - госпожа Ринке прибудет
без переводчика, но на всякий случай к
ней приставят нашего соглядатая в качестве шофера, так что без контроля я со
своим английским не остался.
Был шестьдесят первый год.
Я ехал в аэропорт со смешанным чувством - в документах ничего не
говорилось о компаньонке госпожи Ринке, но
мне казалось, что это та самая дама, к которой устроилась работать Анна. Я
следил за спускающимися по трапу людьми
слезящимися от ветра глазами. Шел мелкий дождь, от гула самолетов болела голова;
Анны среди прибывших не было.
Ко мне подвели высокую статную старуху с изящной складной (как потом
оказалось) тростью, в белом длинном
платье, синем болеро с вышивкой и с невыразимыми буклями на голове, сразу же
вызвавшими у меня душное
воспоминание о парике моей бабушки, который я иногда, шутки ради, цеплял на себя
в детстве. Я даже услышал запах пыли
из бабушкиного сундука, клянусь. Бабушка Матильда оказалась весьма бойкой, лихо
изъяснялась на ломаном русском и
потребовала немедленно отвезти ее в настоящую русскую "комьюналку", чтобы
увидеть, как я живу.
В дверях моей новой квартиры она весьма резко заметила двоим
сопровождающим, что еще в состоянии
обходиться без слуг. Те лепетали что-то о службе, но она была непреклонна, и эта
парочка осталась ночевать за дверью. Они
потом уходили по очереди спать в машину.
В квартире Матильда молча обошла комнаты, нацепила очки и придирчиво
осмотрела унитаз и ванну, после чего
вдруг пошла на кухню и поставила чайник. Я совершенно не знал, что мне делать.
Открыв один из своих чемоданов, бабушка сказала, что приехала в Россию
посмотреть, как у нас работает
косметическая промышленность, и для лучшего ознакомления русских с достижениями
французской и американской
косметикой привезла образцы, которые оказывают потрясающее омолаживающее
действие на стареющую и совсем
морщинистую кожу.
- Сейчас я вам показывать, - испугала она меня, вдруг показав себе на
спину. - Расстегнуть в помочь!
Ужасы и любовь (ужа-а-асная любовь)
Я понял, что должен расстегнуть сзади молнию на ее платье. Поколебавшись
некоторое время, я осторожно
опустил вниз собачку молнии, причем Матильда давала указания: "Пониже попка!" Я
расстегнул длиннющую молнию до
конца, до "пониже попка". Старуха, не поворачиваясь, сняла платье до пояса и
заверила меня, что сейчас я буду видеть
невероятное качество омолаживающих кремов фирмы "Юниус". И повернулась передом.
У меня потемнело в глазах.
- Нравится? - спросила она странным голосом. Я разглядывал ее девичью
грудь, чудные гладкие плечи и не имел
сил ответить.
- Это мы убирать, - вдруг заявила Матильда и с силой стащила с головы
назад парик.
Мне стало нехорошо. У нее совершенно не было волос! Абсолютно выбритый
череп со странными складками
сер
...Закладка в соц.сетях
