Жанр: Электронное издание
ringofpr
...ить статью за измену Родине - о земляничном мыле. Но Заховай сунул в
рот дольку апельсина, потянулся и еще раз оглядел палату.
- Эх, я б тоже с удовольствием брякнулся на пару недель! Провожу
комиссию - напишу рапорт... Но ты тут не залеживайся! - он встал, собираясь
уходить. - Врачи позволят - больше гуляй, не теряй форму. Разбор полетов,
все эти комиссии - само собой, а машины перегонять надо, - особист вернулся
и знакомо заговорил в нос. - Вторая-то с "Принцессой" в ангаре стоит, гнать
некому, ни у кого формы допуска нет. А за одного битого двух небитых
дают...
И, подмигнув, тихо затворил за собой дверь, оставив Шабанова в легком
недоумении.
В тот день он ждал ночи и товарища Жукова, как не ждал свиданий с
девушками. Под вечер Шабанов увидел его в окно. Неуемный, минуты не
способный просидеть на одном месте, он на всех своих реабилитациях
вызывался командовать "инвалидной командой" - госпитализированными
солдатиками: гонял их собирать подснежники, колоть лед, мести, красить
бордюры или траву к приезду начальства, разгонять лужи и высаживать
цветочную рассаду на клумбах. Поначалу это его солдафонское рвение
расценили, как отклонение от нормы, но потом пригляделись, изучили
жуковскую личность и отстали.
После двадцати двух часов, когда постовая забрала термометры и
пожелала спокойной ночи, Герман заперся на ключ (привилегия генеральской
палаты) и встал на дежурство к окну, поскольку надо было успеть открыть
его, чтобы этот резкий, пока что не состоявшийся маршал не вышиб стекла -
вломиться мог в любой момент. Однако ближайшая береза стояла не
шелохнувшись, зато через двадцать одну минуту в дверь тихонько постучали.
Почему-то Шабанов решил, что это пришла с повинной анестезиолог Алина,
взглянул на забинтованную руку, решил обидеться и не впускать. Стук скоро
прекратился, однако через несколько минут повторился и уже с голосом
постовой сестры.
- Товарищ Шабанов, откройте, пожалуйста!
Тогда он решил, что это проверка, нет ли у него в палате посторонних и
не пьянствует ли он, открыл дверь и увидел на пороге козлобородого! Сестра
удалялась по коридору, выполнив свою миссию. Он был в черном плаще и черной
широкополой шляпе - имидж вполне сообразующийся с магом или чародеем.
- Здравствуйте, - весьма приятным голосом сказал поздний гость. -
Позвольте войти?
Герман молча отступил в сторону. Этот народный делитель, экстрасенс,
шаман, кашпировский или черт знает кто, вообще-то должен был где-нибудь
пьянствовать на халяву; он же мягко переступил порог генеральской палаты и
был трезв, как стеклышко, и сосредоточен. Взгляд его вдруг замер на
компьютере и, готовый уже пройти вглубь, он изменил решение, вышел из
палаты и поманил рукой Шабанова.
- Нам необходимо поговорить, - шепотом произнес он. - Я
врач-психотерапевт, моя фамилия Елынский. С сестрой договорился, мы можем
выйти на улицу и погулять. Погода стоит прекрасная.
- Вообще-то я собирался спать, - на ходу соврал Герман, размышляя,
чтобы это значило.
- Для вас очень важный разговор, - чуть ли не гундящим голосом Заховая
сказал козлобородый.
- Я сейчас, - согласился Шабанов и прикрыл дверь, оставив гостя за
порогом.
Визит был неожиданным, сбивающим все планы, однако Шабанов угадывал
его важность и вопроса, идти или нет, не стояло. Он натянул халат, обулся в
мягкие, теплые боты старого образца, прихватил костыль и вышел из палаты.
- Как ваша нога? - поинтересовался Елынский угодливым тоном.
- Нормально, - буркнул Герман, и это был весь диалог, пока не вышли на
улицу.
Там козлобородый несколько минут вышагивал рядом, пытаясь подставить
руку под локоток в грязных местах, и, когда удалились на приличное
расстояние, завел разговор весьма странный, будучи уверенным, что Шабанов
ничего не помнит.
- Я знаком с историей болезни, Герман, а также со всей историей, что с
вами приключилась, - начал он тоном священника, усмиряющего гордыню в своем
прихожанине. - И должен сказать, дело складывается не в вашу пользу. Есть
много обстоятельств, которые невозможно преодолеть. К сожалению,
традиционная медицина не способна ответить на некоторые важные вопросы
бытового плана... Вы понимаете, о чем я говорю?
- Продолжайте, - благосклонно разрешил Шабанов.
- Я должен быть откровенным с вами, - будто под декларацией,
подписался он. - Потому что из всех этих... один знаю, что с вами
произошло. Иначе бы они не обратились за моей помощью. Лечить, а точнее,
залечивать некоторые язвы бытового характера в человеческом организме они
еще могут, иногда успешно и за счет хирургического вмешательства. Вам
когда-нибудь приходило в голову, почему до сих пор не могут найти средств
для борьбы с раковыми опухолями, инфарктом, СПИДом, простейшим псориазом,
наконец?
- Не приходило, - честно признался он.
- Все потому, что эти заболевания бытийные, а значит и должны быть
соответствующие подходы. И тем более, если речь идет о заболеваниях
душевных, как они называют, психических. Я абсолютно уверен, вы здоровый в
этом отношении человек, и держат вас здесь по той причине, что сами не в
состоянии объяснить, с точки зрения быта, историю, с вами произошедшую, -
он усмехнулся холодно. - В данном случае, больны они, но никак не вы.
Козлобородый явно льстил, завоевывал доверие, расположение, и потому
Шабанов тупо спросил:
- Кто это - они?
- Черви! Черви, разъедающие все: пищу, разум, плоть, кровь, нервную
систему и даже землю. В данном случае паразитирующие на человеческих
болезнях существа. Так я называю последователей Гиппократа и Авиценны.
- Ясно, продолжайте.
- Вы человек мыслящий и тем более прошедший... определенную школу, о
которой стоит лишь мечтать, - подливал сиропа психотерапевт Елынский. - И
вы должны четко осознавать, что вас во всей этой истории сделают козлом
отпущения. Никто не станет подставлять свою голову - ни ваши
непосредственные начальники, благословившие перегон злосчастного самолета,
ни торговцы оружием, потерпевшие убытки, ни тем более, особый отдел. Все
они перевалят вину на вас, а потому как взять с вас нечего, а наказать
необходимо... Увы, такова практика нашей бытовой жизни!.. Вас, Герман,
грубо говоря, объявят дураком со всеми вытекающими последствиями.
Он не сказал - умалишенным, психом, недееспособным, душевнобольным; он
в самом деле хорошо изучил природу психологии Шабанова и сказал
вразумительно и по-деревенски понятно - дураком.
И это следовало оценить...
- Вы уже дали достаточно поводов и оснований сделать соответствующее
медицинское заключение, - продолжал он. - Совершенно неосмотрительно - и я
отлично понимаю, почему! - вы весьма откровенно рассказали о своих
приключениях, которые не имеют места быть никогда. С точки зрения быта.
Бытийный же пласт жизни червям не доступен и потому не понятен. И если даже
в ком-то возникает определенное сомнение или желание проникнуть в
запредельное, оно усилием бытового ума всячески задавливается. Паразиты
подобного склада психоорганизации становятся еще опаснее в том плане, что
они, как тайные, тихие алкоголики громче всех кричат о вреде алкоголизма и
разложении личности.
Шабанов про себя расхохотался, вспомнив о негласном пороке
козлобородого, и тут же разозлился, испытывая желание врезать ему по роже.
Этот психоаналитик, этот праведник, подчеркивая свою благородную роль в
ситуации с Германом, самым подлым образом воспользовался его
бессознательным состоянием, вытянул из него сокровенное, и мало того,
поделился "бредовой" информацией с друзьями человека, которых якобы
презирал. Откуда бы иначе программист узнал о любимых блюдах?..
Подмывало дать ему между глаз - шляпа бы красиво взлетела и даже
набрала высоту, но пришлось сдержаться из-за восставшей из глубин души
змеиной натуры: а поговори еще!
- Вас несколько месяцев подержат в госпитале, - рисовал перспективу
Елынский. - Нашпигуют спецпрепаратами, поставят окончательный диагноз и
отправят домой с небольшой пенсией. И это, я вам скажу, самое благоприятное
развитие событий. Есть подозрения, что вам готовится участь более тяжкая -
закрытая психолечебница для социально опасных. Основания есть: во-первых,
вы связаны с какими-то важными секретами из области вооружении и можете в
отместку развязать язык, во-вторых, меня насторожила провокация, устроенная
сегодня утром.
- Провокация? - сделал стойку Шабанов.
- Как иначе расценить это? - козлобородый указал на забинтованную
руку. - Мне стало известно, дама, оставившая характерные следы, уже дала
показания, будто вы напали на нее и пытались изнасиловать.
- Вот сучка! - весело произнес он.
- Будет еще несколько аналогичных акций, - невозмутимо заявил
психотерапевт. - Попытаются вызвать буйство, чтоб кого-нибудь ударили,
сломали мебель... В их арсеналах достаточно способов, чтоб упечь здорового
человека в палату номер шесть.
Он на самом деле обладал неким гипнотизмом, умел обволакивать,
заманивать в словесные лабиринты, а грубо говоря, загонять в угол. И все у
него сходилось! А если вспомнить неожиданный намек Заховая, явно
рассчитанный на притупление бдительности, то Елынский вовсе не черт
козлобородый - агнец Божий, прилетевший спасти его душу!
- У вас не совсем уж и мерзкий голос, - похвалил Шабанов, вращая
костыль. - Вполне сносный... А под наркозом показалось, отвратительный.
Он нагнулся и сорвал какой-то стебелек.
- Девясил обыкновенный... А вы слышали мой голос?
- Еще и видел вашу личность...
- Замечательно. Моя задача несколько упрощается... Должен вам
признаться: черви столкнулись с явлением необычным и потому пригласили
меня, чтобы получить от вас информацию, доказывающую, что вы психически
неполноценный человек. Им сейчас нужно только это и ничего больше. Они
просчитали вас и поняли трудность своей задачи. А дело в том, что вы
обладаете невероятно устойчивой и одновременно пластичной психикой. Она в
том состоянии, какое наблюдается у трех-четырехлетнего ребенка. Не знаю,
были ли вы таким до полета, или приобрели ее вследствие... определенных
условий... Но данность такова. Без специальных познаний им не вытащить из
вас и одного процента против того, что вытащил я. - Елынский снял шляпу,
пригладил ежик, чуть встрепал бородку, но красивее от этого не стал. - Да,
я иногда сотрудничаю со специальными службами. Делаю это сознательно,
потому что получаю материал, которого не отыщешь в быту. Можете меня
осуждать, но это так. Должен сказать сразу: ваша история меня потрясла, и я
единственный, кто способен поверить каждому вашему слову. Вы, Герман,
исключительно здоровый человек, что я готов засвидетельствовать под
присягой. Но окончательный диагноз ставлю не я, и не я начальник ВЛКа...
- Поэтому вы засвидетельствуете то, о чем вас попросят, - продолжил
его мысль Шабанов. - И представите больной бред, полученный от невменяемого
человека. Точнее, уже представили.
- Нет, весь полученный материал находится сейчас у меня, - возразил
он. - Во время консультаций я дал самые незначительные детали по быту, а
основной доклад должен сделать завтра. Обо всем, что касается... специфики
ваших приключений, что относится к бытию, я спрашивал в самолете, где
невозможно сделать качественную аудиозапись. Но безобидные рассказы
записаны в других, нормальных условиях
- Понял. Я должен выкупить у вас компрометирующие меня факты?
- В какой-то степени - да.
- Господин шантажист! Я бы выкупил, но нет денег.
- Мне не нужны деньги.
- Значит, вы хотите знать, где я упал.
- Хочу знать, где и у кого вы лечились, - перебил козлобородый. - В
современной медицине, в том числе и нетрадиционной, нет методик и
лекарственных средств, чтобы за несколько часов заживлять огнестрельные
раны, сильнейшие ожоги... А вы представляете, сколько людей на земле
переживают страшные боли в ожоговых центрах?.. И нет способов остановить
такой воспалительный процесс, который был у вас. По остаточным явлениям
установлено, что вы были на грани тяжелейшего поражения мозга, а то и
смерти. В любом случае должны лишиться слуха, а он у вас отличный.
- То есть, в оплату, вы в своем докладе убеждаете комиссию, что я не
дурак?
- Мне очень важно, чтобы вы получили допуск к полетам.
Он был второй, кто жаждал его возвращения в строй, но Шабанов об этом
промолчал.
- В принципе мне такая сделка нравится, - сказал он.
- И еще один момент: вы никому больше об этом не рассказываете, -
предупредил Елынский.
- Понимаю, конкуренция!
- Я шел к этому много лет. А сейчас возле вас начнут виться люди,
ничего не смыслящие в таких вопросах. Это дождевые черви, чуть брызнуло с
неба - полезли отовсюду. Но ведь эти твари ползучие способны даже землю
переваривать в дерьмо. И скоро переварят...
- Тут я с вами согласен, - Герман остановился и оперся на костыль, как
на посох. - Но к сожалению, ничего существенного сообщить не могу. Разве
повторить то, что сказал в бреду... Я тоже ошалел, когда увидел ожоги,
раны. Часов пять прошло, а даже коросты нет, молодая, чистая кожа... Ничем
не мазали, не нашептывали, ничего не привязывали. Если не считать
компресса...
- Компресса?
- Ну да... Доктор сляпал большой спиртовый компресс и привязал к уху.
Самый обыкновенный. Правда, я потерял сознание...
- Значит, был не простой компресс...
- Но пахло-то спиртом!.. И потом его больше не привязывали. Да, еще
деталь: доктор опрыскал раны и ожоги из баллончика.
- А говорите, не мазали!
- Всего один раз!
- Вы же не знаете, что делали во время сна.
- Не знаю...
- Как шел процесс лечения? Проснулись и обнаружили, что все зажило?
- Нет, было два сеанса... Первый раз меня усыпили так же
по-предательски, как вы, но я проснулся сам. Ноги зажили, а ухо еще
болело... Второй раз просто отвели в палату и уложили...
- Опишите палату!
- Да обыкновенная, как в районной больнице, - пожал плечами Шабанов. -
Только стены обложены плиткой, как в операционной, кровать посередине и
окон нет.
- Приборы, оборудование...
- Ничего нет, голые стены. И я голый лежал на койке.
- Все это похоже на барокамеру?
- Что вы!.. Обыкновенная деревянная дверь, медная ручка... И даже не
заперта.
Козлобородый стал чем-то недоволен, снова надел шляпу, засунул руки в
карманы и некоторое время обиженно молчал.
- В бреду вы были откровеннее, - проворчал он. - Почему не говорите о
самом главном? О своих сновидениях? Об ощущениях?
Оказывается, и об этом проболтался...
- Еще раз повторить? Но вы же слышали!
- Я слышал бред, набор слов, несвязные обрывки фраз, - голос его стал
требовательным. - Почему я должен расшифровывать ваши ребусы и строить
догадки?.. Что-то бормотали про японцев, называли имена или какие-то
заклинания... Что это?
- Упражнение для развития правильной дикции.
- Для дикции? При чем здесь дикция?
- Можно использовать для тренировки самообладания. Жили были три
японца: Як, Як Ци Драк...
- Это я слышал! Хочу теперь услышать что-нибудь вразумительное, мы с
вами договорились. Поймите, это в ваших интересах. Достаточно мне доложить
комиссии о попытке суицида, и вы до конца своих дней распрощаетесь с
авиацией.
"Вот так продают душу дьяволу", - отрешенно подумал Шабанов и вспомнил
свою бабку-знахарку, которая наперечет знала всех, кто это сделал, и
утверждала, что все они меченые и их довольно легко отличать от людей, душа
которых принадлежит Богу. И это бабкино наставление, полученное с раннего
детства, помогало Герману всю жизнь, и не однажды выручало. Важно было не
пропустить самого первого впечатления о человеке, пусть сиюминутного,
мгновенного - именно оно оказывалось самым точным и впоследствии
обязательно подтверждалось. Когда началась перестройка, Шабаниха не
отходила от телевизора и, тараща глаза, лишь руками хлопала.
- Ой, батюшки! Эвон какие лезут-то, гляньте! Одни сотоны! Что старые,
что малые! Ой, принесут они беды! Надо скорей помирать, чтоб глаза не
видели!
Шабанов еще спорил с ней, защищал "прорабов перестройки", как они себя
называли, а бабка крестилась и тыкала пальцем в экран.
- Да глаза-то разуй, Германка! Этот же хромой, глянь, идет -
припадает. А тот вон рыжий и шары пучит! И дедушка этот картавый - истинно
бесноватый и бомбу сделал. Вот еще, смотри, со свинячьей рожей-то! Разве
можно с эдаким рылом да на люди? И дед у него не сказки для ребятишек
сочинял - народ расстреливал, сами говорят... Бог шельму метит!
Этот психотерапевт был точно меченый, или никогда в зеркало не
смотрелся и своей козлиной бороды не видел. Иначе бы побрился, привел себя
в порядок, прежде чем на глаза являться...
- В бреду вы упомянули о каком-то полете, - Козлобородый чувствовал
себя хозяином положения, подчеркивал это и делал напрасно. - Излечение
связало с путешествием, говорили, пахло свежескошенной травой, парились в
бане, надевали чистое белье... Куда вы летали? Может, возили куда-то
спящего? Вспоминайте!
- Летал в детство, - сказал Шабанов и пошел к своему корпусу. - Могу
научить! Берешь тулуп, рукава натягиваешь на ноги, хватаешь полы руками и
прыгаешь с крыши. Чем выше, тем лучше. Главное, верить, что взлетишь!
Товарищ Жуков в ту ночь вообще не пришел. Не оказалось его и на улице,
когда после утренних процедур солдатики вышли с лопатами и метлами. Шабанов
сразу же заподозрил, что таким образом аукнулась ему вчерашняя ночь; в
военном госпитале и порядки были соответствующими, могли запретить
прогулки, прописать постельный режим, еще какую-нибудь гадость сделать.
Вообще-то посадить под замок резкого, взрывоопасного и находчивого кадета
можно было лишь в одном случае: если это требовалось для реабилитации и
допуска к полетам. В иных случаях он все равно бы вырвался или подал
весточку, тем более, такое дело закрутили! Пусть уже поздно спаивать
психотерапевта, наверняка сделал доклад на комиссии, но надо искать старые
карты и хребет с названием Дангралас.
После обеда Герман сел за компьютер, решил шесть несложных вопросов,
но электронный чертенок подбросил ему задачу со всеми известными, опять
предлагал сделать выбор, на сей раз из трех имен - Магуль, Алина, Агнесса.
Это уже было слишком! Тест превращался не только в детектор лжи, но еще и в
средство для издевательства, личного оскорбления! Он наугад щелкнул среднее
и тотчас же отключился.
Разъем компьютерной сети стоял на прежнем месте, привернутый на
шурупы. Вероятно, игры эти были серьезными, и не зря козлобородый
шарахнулся из палаты, как только увидел на столе технику. А мастер тайных
дел прикинулся несведущим и разговаривал здесь, в палате, будто не знал,
что слушают!
Простояв у окна весь тихий час, Шабанов отправился в корпус, где
размещалось пятое "веселое" отделение, куда окружное командование время от
времени укладывалось, чтобы отдохнуть, спрятаться от армейских буден,
министерских комиссий и проверок. Попасть туда простому смертному было не
так-то просто, требовалась основательная причина, как у товарища Жукова,
деньги или чье-то покровительство.
Олега знали тут все, начиная от солдат-охранников у входа, кончая
руководством, относились к нему благосклонно и с любовью, ласково называя
Митрич. Рослые, откормленные срочники, экипированные как крутой спецназ,
Шабанова впустили, однако на все вопросы лишь переглядывались, явно что-то
скрывали, и в результате послали к старшей сестре. Но и та ничего толком не
объяснила и больше допытывалась, кто он, кем приходится Митричу и что здесь
делает. Наконец, разрешила подняться на этаж, к лечащему врачу.
Таинственный флер вокруг кадета настораживал все больше и возникала
сумасшедшая, подламывающая коленки мысль - уж не случилось ли чего? Жив ли
он? Обычно так темнят, когда никто не берет на себя смелость сообщить
близким о смерти...
Лечащий врач (непонятно, от чего она лечила Жукова), сорокалетняя
красивая женщина, мягкая, как кошка, с улыбкой, загадочной и отвлеченной,
сначала ни в какую не хотела признаваться, где же Митрич, темнила не хуже
привратников, потом куда-то удалилась, но скоро вернулась, что-то вспомнила
и резко изменила отношение.
- Да-да! Он говорил о вас! Пришел утром, такой радостный, счастливый!
Сказал, случайно встретил друга по суворовскому...
- Что с ним стряслось? - терял терпение Шабанов.
- Лично с ним - ничего!.. Впрочем, трудный вопрос, - заволновалась
она. - Если вы друг Митрича, то знаете, у него есть Катенька... Это дочка
полковника Харина.
- Знаю. - Герман уловил наконец, в чем заключается это нежное
отношение к кадету: его тут принимали как блаженного. Это было редкое, ни с
чем не сравнимое восприятие всем известного человека, уважение и любовь к
которому возникали по той причине, что он не такой как все - страстный,
перед всеми открытый, одержимый и чистый во всем, за что бы ни взялся:
убирать ли весеннюю грязь с улицы, атаковать летающую тарелку или любить.
История товарища Жукова была известна и в окружном госпитале...
- Митричу сейчас очень трудно, мы отпустили его в город, - призналась
лечащий врач. - У Катеньки погиб жених, ей нужна поддержка... О мертвых
плохо не говорят, но знаете, он был эдакий избалованный недоросль, гонял на
мотоцикле и кололся...
- И это знаю.
- Вчера ночью налетел на грузовик и разбился. Катенька в ужасном
состоянии...
- Я все понял, - Шабанов собрался уходить. - Когда вернется, пусть
зайдет ко мне.
- А вы приходите сами, - она автоматически и Шабанова воспринимала
теперь так же, как Жукова. - Скажите, к Митричу, и вас пропустят...
Назад он возвращался шальной и веселый, будто надышался воздухом
одноименного отделения. Было радостно, оттого что и в этом, привычном мире
есть зачатки, а может и атавизмы, рудименты того, утраченного, и в нем еще
можно жить. Не зря же бабка Шабаниха часто говорила:
- Спасены будут блаженные духом! Он опаздывал на ужин, но сейчас никак
не мог заставить себя снова запереться в стенах. Хотелось продлить это
ощущение, пожить еще несколько минут в состоянии, отдаленно напоминающем
то, которое он испытывал в полете с Агнессой, за которое любая медкомиссия
могла принять его за невменяемого, и о котором он не рассказал бы даже в
бреду под воздействием психотропных средств.
Вечер был теплый, солнечный, на деревьях во всю распускались листья, с
тополей сыпалась клейкая чешуя с почек, волны согретого весеннего воздуха
гуляли по госпитальному парку сами по себе, без ветра, и Шабанова
невыносимо тянуло побегать по пустынным, чисто выметенным дорожкам. Он
огляделся, подхватил костыль и побежал вприпрыжку, не чуя боли в заросшей,
но потревоженной недавно ране. Так же точно они бегали с Агнессой по берегу
родной Пожни, правда, день тогда стоял холодный, ветреный, но было
невероятно весело, так что замирал дух, и если бы в тот час кто-нибудь из
деревенских увидел их, то уж точно посчитал за сумасшедших. Хорошо, что в
черемуховые холода на берег никто не ходил и на свежей зелени паслись одни
коровы, которые тоже иногда поднимали хвосты и, взбрыкивая задними ногами,
неслись куда-то просто так.
Он промчался вдоль всего парка чуть ли не до КПП, и когда бежал назад
другой дорожкой, внезапно был остановлен высоким подполковником в
фасонистой фуражке.
- Капитан Шабанов! Вы что, с ума сошли? Перед ним оказался хирург,
коего узнать в форме, без халата было нелегко.
- Да нет, не сошел, - сказал Герман. - Тренирую ногу...
- Я еще швы не снял! У вас должен быть постельный режим!
- А совсем не болит, - он поплясал. - Нисколечко... Только зудит.
- Маресьев нашелся... Ну-ка покажи!
Шабанов поставил ногу на ручку костыля, завернул штанину -
ватно-марлевый тампон на ране был сухим и чистым.
- Добро, - поуспокоился доктор. - Но бегать еще рано. Идите в палату!
Ему же самому стало любопытно; подковырнув приклеенную марлю, Герман
отодрал край - хирург отреагировать не успел. Швы вместе с коростой
отвалились от раны и остались на тампоне. Заросший разрез чуть углубился
против прежнего пулевого входа, оформился в красноватый еще шрам и в
повязке не нуждался, потому Шабанов сорвал заклейку и бросил в траву.
- Это что? - ошалело спросил хирург. - Вы что делаете? Вы что,
больной?
- Здоров, товарищ подполковник!
Тот был откровенно растерян, снял фуражку, склонился над ногой, забыв,
что нестерильные руки, ощупал рубец.
- Не может быть...
- Зажило... Со вчерашнего дня чесаться начало!
- - Ладно, идите, - сказал он, чтобы скрыть смущение. - Идите! И не
разбрасывайте мусор!
Шабанов поднял скомканный тампон, однако хирург отнял его, спрятал в
карман.
- Идите!..
Подождав, когда он скроется в здании КПП, Герман развязал бинт на руке
- от царапин, оставленных этой кошкой Алиной, остались легкие, едва
заметные по цветовому тону следы. Если и всаживала она свои коготки, то
эдак месяца два-три назад...
Он кинул бинт в кусты, однако вспомнил, кто собирает подснежники,
выудил его назад и побежал трусцой. Потом осмотрелся - нет никого! -
перескочил на соседнюю аллею и помчался со всех ног, ощущая резкий приступ
ничем неукр
...Закладка в соц.сетях
