Жанр: Электронное издание
repent
...ебал, Вавила только и успела что косу
заплести, убрать под кокошник, а он не постучал - коня вывел из стойла, лыжи
надел и к реке направился. Тогда уж без спешки помолилась, умылась и постель
застелила.
Старик потом в окошко стукнул.
- Юрий Николаевич просил проведать утром. Не бойся, отворяй!
Боярышня дубленку накинула, в сенях засов отбросила.
- Коль просил, так отворю...
Но открыла немного, глянула в шелку. Старик вроде бы валенки обметал и
обстукивал, сам же искоса Вавилу разглядывал: глаз острый, лукавый...
- Зовут меня Кондрат Иванович, - чинно представился. - На том краю живу.
- Да уж видала тебя...
- Вот и славно. Пустишь погреться, Вавила Иринеевна? Воды вот тебе принес...
- Добро пожаловать, - дверь распахнула. - Входи.
А он первым делом печь пощупал, топила ли, затем одежины на себе
расстегнул и присел на табурет у порога.
- Унялся ветер, отлетела ведьмацкая душа, - разговорить попробовал. -
Виданное ли дело, с ног валит. По телевизору передали, умер этот академик,
портрет показывали. Я что говорил? Мне все Юрий Николаевич не верил. А я если
что-то скажу по внутреннему велению, непроизвольно, все сбудется! Вот и про
метель. Скопытился академик! Сначала хотели всенародный траур организовать, мол,
по рангу положено, совесть нации скончалась. А я думаю, как это? Мы что теперь,
без совести остались?.. Должно, в Москве тоже умные люди есть, отменили общий
траур, так что флаги спускать не будут.
Вавила отвернулась, тихонечко перекрестилась, однако ни слова не сказала.
- Да, вон как природа от его смерти страдала целую неделю и по всему миру,
- продолжал гость. - Передают, всю Европу завалило, а также и Америку. Даже в
Австралии будто снегом сыпануло...
Она же села у окна, отстранилась непроизвольно.
- Хозяина поджидаешь, - угадал он. - Да только раньше обеда не жди, не
будет. Автобус из города ровно в четырнадцать часов проходит. Так что ты тут
пока жарь, парь... А будет желание, коня запряжем и встретим.
- Добро бы...
- Вижу, не очень-то разговорчивая... Обычай такой у вас или стесняешься?
- Думаю...
- Это хорошо. А я поговорить люблю. Да не с кем! Юрий Николаевич, он ведь
тоже молчун. Пыхтит себе в бороду... Как жить станете?
- Коль нет нужды, так что говорить?
- Скажу тебе следующее, дочка, - завелся Комендант. - Человек потому стал
человек, что говорить научился. И стал беседы вести. Не первая сигнальная
система, не вторая - высшая! Речь человеческая.
- Когда поговорить хочется, Богу молиться надобно, с Ним беседовать.
Кондрат Иванович покряхтел.
- Так это будет монолог. А хочется, чтобы тебе ответили.
- Когда у самого рот не закрывается, где же глас Божий слушать? Свои-то
речи слаще.
Старик встал, застегнулся, по привычке капюшон надел, однако снова сел.
- Любопытно... Выходит, мы Бога не слышим, потому что много говорим?
- Истинно, Кондрат Иванович.
- Да... А я, бывает, иногда сам с собой, если не с кем.
- Немоляка ты, вот и слабнет голова.
- Это для того чтобы говорить не разучиться, - без обиды объяснил он. -
Молчание хоть и золото, но нельзя же без речи человеческой, все-таки люди мы...
- Речь дана с Господом разговаривать, се дар Его.
- Как же, по-твоему, между собой общаться?
Вавила грустно отвернулась к окну.
- Позришь, и так все видно.
Кондрат Иванович поерзал на табурете.
- Погоди, погоди... Ты что хочешь сказать? Без вопросов все видишь в
человеке?.. Ну-ну. И что ты увидела? Без вопросов?
- Совестно сказать... Не смею.
- Чего-чего? Это что такое у меня на лице, о чем сказать стыдно?
- Совестно.
- Пусть так! И что же ты видишь? - Сказал-то весело, однако рассмеялся
настороженно. - Что можно увидеть на лице старого разведчика?
- Непотребно старому человеку о его грехах говорить. Что лишний раз глаза
колоть, ежели самому все ведомо?
- Нет уж, скажи!
- Страсти одолевают тебя. - Вавила подняла глаза. - Покоя нет, и оттого
тоска смертная. Голову же преклонить, покаяться перед Господом - гордыня не
дает. Одержимый ты, Кондрат Иванович.
- Вот как! Занятно... И что же делать прикажешь? По вашему обряду?
- Старики советовали в вериги облачиться и от людей уйти куда-нито. Или
очистишься от скверны и человеком возвратишься, или сгинешь, аки зверь/
Он невозмутимо выслушал, хлопнул себя по коленям и встал.
- Ну, благодарю за тепло, за слово доброе, Вавила Иринеевна. Пора мне.
- Не сердись уж на меня, - сказала она в спину. - Сам просил.
Избяную дверь старик прикрыл бережно, а сеночной хлопнул от души, лопату
закинул на плечо, как солдат винтовку, и пошел по пробитой траншее, чеканя шаг.
Вавила же проводила его глазами и опечалилась - обидела человека. Те
странники, что часто по Тропе бегали и с мирскими жили, обыкновенно учили
оседлых, мол, говорить с ними следует как с ребятами малыми. За слово, сказанное
от сердца, благодарить принято, а в миру все поперек, только славь, нахваливай
да по шерстке гладь; чуть против, чуть по правде, тут и врага наживешь. Истинно
дети!
Однако досадовала она недолго, вспомнила, что и впрямь надо подготовиться
к встрече Ярия Николаевича. Печь растопила, нашла картошку, капусту квашеную,
постные щи приставила варить, а сама от окна к окну и к часам. Время - обед, а
нет хозяина! И Кондрат Иванович не идет, чтоб коня запрячь и встретить, должно
быть, не отпускает его обида...
Вот уж и щи готовы, и угли дошаяли, пора трубу закрывать, а на тропинке
пусто. Тут ещё Серка на крылечке заскулил - не выдержала, дубленку накинула и
вышла на улицу. Солнце садится за горы, морозец легкий, шаги бы скрипели,
чуткому уху за километр слыхать. Пес отчего-то жмется к ногам, а сам уши
сторожит на дорогу...
Поболее часа простояла, покуда день не догорел, в избу вернулась грузная
от тревоги. Складень поставила, с молитвой остаток свечки зажгла.
- Николай Чудотворный, пути указующий странникам...
И замолчала - шаги на крыльце!
Перекрестилась, встала с достоинством и, даже в окошко не глянув, взялась
стол накрывать: нельзя жене показывать, с какой беспокойной страстью ждала
возвращения. Коль есть глаза, сам увидит...
Да что это - опять старик на пороге, и не смотрит прямо, как прежде,
отводит взор.
- Видно, на обедешный автобус опоздал Юрий Николаевич. Так теперь к ночи
жди, последний в двадцать три сорок пять проходит.
А две тарелки со щами уже на столе...
- Садись, Кондрат Иванович, потрапезничаем, - сказала бесстрастно.
- Пожалуй, не откажусь. - Он скинул полушубок. - Глядишь, и тебе веселее
будет.
Вавила помолилась мысленно, взяла ложку. Старик делал вид чинности, вроде
бы ел со вкусом и не спеша, но видно было, сыт и заталкивает в себя постные щи
помимо воли.
- Я телевизор с обеда смотрю, - вспомнил. - Передали, академик этот умер,
все в порядке. Как говорил, так и случилось! А катастроф не было ни одной. То
каждый день самолеты валятся, а тут хоть бы один упал. Так что...
И осекся. Она же глазом не моргнула, хотя оборвалось сердце.
- Вкусные у тебя щи, - соврал, глядя в сторону. - А я в этом толк знаю.
Дохлебал, облегченно и с удовольствием облизал ложку.
- Ну, чаю я дома напьюсь, вечер длинный. А ты, Вавила Иринеевна, не скучай
тут. Если хочешь, телевизор включу. Кино посмотришь или передачу?..
- Мне и так добро.
- И не тоскливо?
- А что же тосковать, коль на мир Божий ещё не насмотрелась? - с
восторженными глазами произнесла она. - Это старым людям бывает скушно, ничто уж
глаз не радует. А я вон гляжу - солнце садится, и по снегу красная дорога от
него. Чудо какое! Так бы ступила босыми ножками и пошла, пошла...
Старик присмотрелся, головой покачал.
- Да ты и впрямь странница. Столько на лыжах пробежать, по тайге, по
болотам, и ещё ей идти хочется.
- Хочется мне мир посмотреть. Я в книгах читала, есть такая страна Египет.
Туда Матушка Богородица с Сыном своим Младенцем от царя Ирода убегала. Мне с тех
пор страна сия во сне снится. Будто иду я тем же путем, через пустыню великую,
солнышко горячее, земля ровно углями посыпана, подошвы горят. И гляжу, а на
песке-то следочки! Маленькие, Христовыми ножками оставленные. Я встану на те
следы и молюсь, будто на камне. И меня будто ветром к небу поднимает - эдак
хорошо!.. Сон я сей однажды Ярию Николаевичу рассказала, а он говорит, нет более
следов Христовых, фарисеи да книжники стадом пробежали и все следы затоптали... Да
не поверила я. И так мне хочется сходить в Египет и самой глянуть. Ну как найду?
Старик и головой помотал, и покряхтел. Затем вынул из кармана сигару,
придвинулся к печке и стал смрад изо рта изрыгать. Потом затушил, окурок
спрятал.
- Чудесная ты девушка, - сказал вдруг. - Я думал, какая-нибудь дикая,
фанатичная кержачка... А ты будто и не земная, теперь таких и нет нигде. То-то
Юрий Николаевич по тебе так тосковал. Имени не называл, но рассказывал... Я ему
все - что не женишься? Может, съездим куда, посватаемся? Он все молчал, а
однажды говорит, есть у меня невеста, настоящая боярышня, красавица писаная,
лебедь белая. Только на ней женюсь, никого другого не надо! Так, говорю, женись,
что же ты? Годы-то уходят!.. Тут Юрий Николаевич мне и сказал. За ней, говорит,
как за царевной-лягушкой, надо за тридевять земель идти, в тридесятое царство.
Но мне покуда пути туда нет, не могу я, говорит, подданство того царства
принять. А жить там без гражданства нельзя. Не ровня мы с ней, говорит. Она -
боярышня, а я мужик лапотный, холоп! И засмеялся еще... Тогда я его не понял. Он
же чудной, Юрий Николаевич-то.
- Спаси Христос, добрый человек. - Вавила неожиданно встала и поклонилась
ему. - После слов твоих я и впрямь будто лебедь белая.
- Ну что ты! - смутился Комендант. - Боярышня, а кланяешься... Ты мне про
веру свою расскажи еще. Я кержаков видел, но никак не пойму, как они молятся? У
вас же церквей нет?
- Нет...
- А как же вы так? Ни попов, ни церквей?
- Это все люди придумали, Божьи храмы ставить, попов нанимать, чтоб
служили, а они б токмо внимали. Господь наш Иисус Христос не каменному делу
учил, строительству храмов в душе своей. А более всего молиться учил. Вот мы и
молимся, как первые христиане.
- Непривычно, конечно... Я был в церкви, там и поют хором, и кадилом кадят,
и водой брызжут. Много всего...
- У нас тоже поют, когда на камнях молятся.
- На камнях?
- Они у нас вместо храмов. - Ей вдруг начало нравиться его ребячье
любопытство. - Ежели старцы или старицы выберут камень да помолятся на нем три
дня и три ночи, на нем потом очень уж сладко молиться. Небо открывается и
Господь слышит.
- Вот как? Чудно... Ну а если камней нет? Бывают же такие места? Одна тайга,
например?
- Тогда великое дерево рубят и на пне молятся. И стоит он как твердыня, не
гниет, не падает по триста лет.
- Ну а если пустыня? И ничего нет?
- В пустыне молиться легко, там ни храмов, ни камней не нужно. В пустыне
сам Христос молился и всю её намолил от краешка до краешка.
Комендант головой покачал, по колену хлопнул.
- На все у тебя ответ есть!.. Ты мне о вещах житейских скажи. Вы где житьто
собираетесь? Когда поженитесь? У нас в Холомницах или ещё где?
- На все воля Божья...
- Как говорят, на Бога надейся, да сам не плошай. Надо бы подумать, ведь
дети пойдут, школа нужна. - Он опять припалил сигару. - Я вот тебе одну историю
расскажу, лично со мной случилась. Ты любишь истории разные слушать?
- Люблю, - обронила она. - У нас когда странники приходят, много сказывают
историй. Иногда по седьмице сидим да слушаем...
- Я всю жизнь человеком был государственным, служивым, и вот забросила
меня судьба на Кубу. Есть такая островная страна возле Америки...
- Знаю, слышала. Там была революция.
- Во! А ты, оказывается, кое-что знаешь!.. Так я там встретил красивую
девушку и женился. Имя у неё было мудреное, длинное, так я её звал по-нашему,
Люба. На Кубе там круглый год тепло, как будто все время стоит июль и зимы
совсем нет. Вот мы и поселились в пещере и жить стали, как первобытные люди.
Кругом джунгли, пальмы, бананы растут, птицы поют - рай земной, честное слово.
- Слышала, есть такие места на земле. - Боярышня вздохнула.
- А Люба моя так пела! Голос у неё был, как у чайки, звонкий и слыхать
далеко. Я ведь круглыми сутками службу нес, наблюдал за береговой полосой,
смотрел, кто из местных жителей чем занимается... И куда ни пойду, везде её слышу,
и так мне радостно было. Живем мы с ней так месяц, второй, третий, все
замечательно. Самое интересное, я сначала языка её не знал, у них свое наречие
было, вроде испанский, а ни слова не поймешь. Да тогда это не важно было, мы и
так понимали друг друга. Звала она меня - Кондор, это птица такая, орел. Она
запоет, я только одно слово и понимаю, все про меня пела. Будто она смотрит в
небо и видит, как я летаю над головой, и ей хочется, чтоб взял в когти и унес в
пещеру для любви и ласки. Это я потом стал язык понимать... Я ведь на службе,
унести не могу, вот мы и ждем, когда вечер наступит. А вечера там не то что у
нас, короткие и сразу темно делается. Приду в пещеру, Люба моя ужин приготовит,
и мы садимся у костра и едим. Надо сказать, готовила она прекрасно. Ты вот,
наверное, не пробовала морские продукты? Между прочим, водоросли, ракушки,
личинки всякие очень вкусные, если с умом приготовить. Деликатесы! В лучших
ресторанах подают за большие деньги, а мы каждый день едим. Нравилась мне ихняя
кухня, теперь уж никогда не попробовать... Вот, и так прожили мы полгода, самое
лучшее время, вспоминаю и тоскую. Потом меня переводят на другой остров, служба
есть служба, а с женой мне туда никак нельзя. Я Любе и говорю, мол, скоро
уезжаю, придется тебя оставить на время, как разрешат, так приеду и заберу. Ну,
она, понятное дело, в слезы, говорит, не смогу без тебя жить, зайду в океан и
уйду на дно. Сразу и петь перестала, только ревет белугой - Кондор, Кондор!..
- Неужто ты уехал от нее, Кондрат Иванович? - ахнула боярышня и незаметно
перекрестилась.
- Служба ведь, что сделаешь? - Он вдруг забеспокоился. - И лет мне было
тогда всего двадцать... Ладно, я тебе как-нибудь потом эту историю доскажу, время
будет. Ты на ночь-то печь истопи, а то у него изба старая, холодная. Да трубу
совсем не закрывай, не то угоришь. Тут у нас с апреля дачники приезжают, так я
устал их по ночам вытаскивать да в чувство приводить. Жалеют тепло, на горящих
углях трубу - ширк, а потом, как травленые тараканы...
И вдруг смутился, шумно начал одеваться: вероятно, услышал свои пустые
слова, но, привыкший к их непроизвольному извержению, сказал с порога, так и не
взглянув:
- Я ещё приду попозже коня обряжу. Закрывайся изнутри, заходить не буду.
Вавила подождала, когда он коня обрядит да уйдет, задвинула на двери
засов, лампочки везде выключила. И когда привыкла к неяркому свету от уличного
фонаря и стала различать предметы в избе, принесла свечку, прикрепила к рамному
переплету, затем от спички одну лучину зажгла, от неё вторую и лишь от третьей
затеплила фитилек.
- Зри свет в окне!
Огарок свечи, катанной из воска, прежде горевший перед иконками ярко и
ровно, здесь вспыхнул с копотью и треском, после чего пламя упало, сжалось до
горошины и замерло на кончике фитиля. Тогда она хладнокровно сорвала пальцами
этот светлячок вместе с нагаром, слила на пол растаявший воск и снова, очистив
огонь через три лучины, зажгла свечу.
- Зри свет в окне!
Он не зрел, ибо пламя моргнуло несколько раз и утонуло в восковой лунке.
Нет, хромая черная женщина не увезла его обманом и не спрятала; и самолет
не упал с высоты на землю. Ярий Николаевич оставался жив и здоров, но не было
ему пути домой. Ни скорого, ни долгого, ни далекого, ни близкого.
От вражбы сей она лишь посуровела: нет на свете такой загадки, которую бы
Господь не разрешил и знак не подал. Распахнула Вавила двери, встала на порог на
колени лицом на выход и прочитала странническую запорожную молитву.
- Чудотворче Николае, отче святый, понеси мя путем, коим Ярий, чрез сей
порог ступив, пошел. Да укажи всякие препоны на его дороге, будь то корень, о
кой запнулся, иль прелестные и лихие люди, с коими пути скрестились. Ежели в
железах и на пытках, ежели в юзилище каменном иль земляном - всяко яви. Аминь!
И взмыла с порога, подхваченная теплым воздухом из избы. Увидела, как
везут его в черной машине, а рядом хромая с клюкой сидит, будто старая ворона, и
человек, на грача похожий, - тот, что чужие лица на карточки снимает. Вроде бы и
зла против не затевают, но и добра не хотят эти черные птицы. Приехали к великой
хоромине, возле которой самолеты садятся, отпустили, но сами ещё долго потом
каркали и крыльями хлопали. Ярий же ступил под мрачный кров и чуть не потерялся
- столько народу было кругом. И тут уж не разглядеть каждого, не распознать, кто
с чем пришел, покуда людей не выстроили перед железным хомутом, как грешников
пред вратами ада, и не стали пропускать по одному. И объял всех страх Божий: в
душе не хотят идти, противятся, молятся мысленно, но идут, все сирые и убогие!
Порхают около некие существа, ни женщины, ни мужчины, - ангелы-привратники иль
слуги сатанинские, строжатся и клекочут, накладывают они железа на руки и ноги
каждому и друг с другом сковывают. Ярий в сей цепочке тоже идет, понурый,
тусклый, будто на казнь обреченный, лишь глаза светятся, как сурики на болоте.
Привели невольников к хвостатому кресту, приколотили гвоздями к стульям, а
самолет постоял перед дорогой, дьяволу помолился и в небо взмыл.
Вот они, муки мирские! Нет взять посох да идти по своей воле - в руки
бесовские отдаются, дабы по воздуху перенес.
Долго летел крестик по небу, и так высоко, что люди в нем стали мелкие,
будто комары, и Ярий среди них потерялся. Когда же на землю сел, мученики
воспряли, сбросили цепи и побежали, тогда и он появился, да только его сразу
посадили в черную машину и повезли темной, метельной дорогой. Тут ему худо
сделалось, не рад, что поехал, однако дорогой ещё крепился, но как подвезли к
черным каменным палатам, зубами заскрипел, да уж делать нечего.
Из окон сих палат дым клубится, искры зелены летят, стоны слышатся, будто
из преисподни - верный знак, кого-то геенна огненная жжет-палит. Ярий же не
убоялся, душу свою скрепил и ступил под сей кров. Тотчас окружили его люди
мутные, темные: мирских ведь трудно распознать, они и сатаной окручены да
омрачены, и Богом ещё не забыты, страдают, аки святые страстотерпцы, а за что, и
не ведают. Ярий сотворил окрест себя круг обережный, но убогие к нему руками
тянутся, прикоснуться норовят.
В палатах врата стоят черные, за коими Вавиле ничего было не увидеть,
покуда туда Ярий не войдет, ибо она по следу мыслью бежала, влекомая силою
Чудотворного Путеводника. Должно быть, там и лежал человек, позвавший к себе:
из-под врат сих дымок курится и искорки проскакивают - страх Божий! Возопить бы
к нему, чтоб - не ступал далее, но ведь сама словом подтолкнула, мол-де,
поезжай, коли душа умирающего кличет...
Мутные же люди вокруг скачут, говорят что-то на птичьем языке, словно
галочья стая, но вдруг оборвался сей бестолковый грай, ибо распахнулись врата,
открылось дымное пространство, и Ярий ступил в него и будто в воду канул,
поскольку и след его вмиг потерялся. Вавилу тоже потянула сия бездна, однако не
было на то воли святого Николая, не пустил, и мысль её выпорхнула из палат, как
ласточка из застрехи.
Покружилась около да тут же и вернулась на порог избы, принеся в клюве
зернышко тревоги. И пока она летала по следу, выстыла изба, и вон уж иней по
углам засверкал. Надо бы печь топить, но зерно то проросло, выметнуло побег и
озарило голову предчувствием опасности, так что жарко стало. Вышла она на
крыльцо, посмотрела во все стороны - тихо кругом, дремотно и небо звездное, но
не обмануть слух и око странницы, предки коей три века острили свое чутье.
Напоенный и накормленный конь в стойле ржет тревожно. Не к добру! И собака
лапами снег скребет да уши сторожит, будто зверь поблизости бродит...
Трех минуток хватило, чтоб котомку собрать и следы свои замести. Встала на
голицы Ярия и скользнула наторенной лыжней к реке, куда старик водил коня поить.
Осевший снег размыло, и темная полынья растянулась наискось от берега к берегу,
вода гремит на камнях, пуская пенные усы. Не медля ни секунды, Вавила сбросила
обувь, по колено перебрела шумный поток и на той стороне лыж не надела - босой
прошла до леса по плотному насту, нырнула под пихту и лишь тогда сунула
заледеневшие ноги в теплые катанки...
А у дома вон уж и фары засветились...
Комендант, как и положено, на посту был, незнакомый "уазик"-буханку
заметил, ещё когда тот через поле пробивался, тараня заносы. Кто-то чужой ехал,
однако в крайнюю избу не постучался, чтоб спросить, сразу к дому Космача
направился, целя одним колесом по чищеной тропинке - значит, наверняка из
управления газопровода. Приезжали начальники несколько раз, будто бы проверять
работу объездчика, а сами на рыбалку или на охоту. Но сейчас-то март, охоты нет,
а река подо льдом...
Тем временем машина бампером чуть ли не в калитку уперлась, из неё
выскочили три молодца, кинулись на крыльцо, потом только двери захлопали.
Из избы Кондрат Иванович вышел в галошах, думал лишь глянуть, к кому это
едут, но как увидел, что гости засуетились возле дома Юрия Николаевича,
почувствовал неладное. А тут ещё кавказцы Почтаря залаяли и конь у Космача
заржал. Вернулся назад, переобулся, полушубок надел, и когда вышел во двор,
увидел, что машина уезжает, причем задом - видно, развернуться не смогли. Можно
было отменять тревогу, однако собаки орут и жеребец кричит - неспроста.
Подбросил дров в печку и отправился к усадьбе Космача: напугают ещё Вавилу
Иринеевну...
А как подошел, глядь - дверь метлой подперта, словно никого и нет в избе,
но свет на кухне горит. Кто был? Зачем? Неужто забрали молодую хозяйку и
увезли?..
И тут увидел человека, выходящего из бани.
- Эй, ты чего там делаешь? - окликнул Комендант. - Ну-ка иди сюда!
А у самого сердце екнуло - не зря шарятся, ищут что-то...
Парень в легкой весенней куртке не спеша направился к конюшне - Комендант
устремился ему наперерез.
- Тебе чего тут надо?
- Объездчика ищу, - сказал тот. - Не знаешь, где он?
- В город уехал.
- Конь где у него стоит? Здесь?
- Ты кто такой? - пошел в атаку Комендант. - А ну двигай отсюда!
- Да ладно, не шуми, - добродушно сказал парень. - Я из управления
газопровода. Хотел коня проверить.
- Чего проверять-то? Вон он стоит!
- Можно глянуть?
- Гляди! - с удовольствием разрешил Кондрат Иванович.
Парень смело распахнул дверь конюшни, включил фонарик и исчез в темноте.
Через несколько секунд послышался короткий храп, возня, замелькал луч света, и
храбрец вылетел на улицу, будто его выбросили за ноги.
- Укусил, гад! - с детской непосредственностью воскликнул он, вскакивая. -
Вот паразит!
Жулик тотчас же выскочил на улицу и закружился возле стога. Комендант
кинулся ловить, а парень снова нырнул в конюшню. Что он там делал, увидеть было
невозможно, пойманный за длинную челку норовистый жеребец никак не хотел
возвращаться в стойло и пытался высвободиться.
- На место! - зарычал Комендант и, вцепившись в гриву, потянул его в
двери.
Строптивая животина кое-как переступила порог, и Кондрат Иванович заметил,
что парень забрался на ясли, открыл люк над головой, через который подавали сено
с чердака, и пытается туда забраться.
- Эй, ты! Куда? - крикнул вдогонку.
Но было поздно. Спортивный парень сделал подъем переворотом, будто на
перекладине, и пропал на сеновале. А Комендант загнал коня в стойло, запер дверь
и, прихватив вилы, стал у наружной лестницы на чердак, откуда доносилось
шуршанье сена.
И в этот миг заметил, что в светящемся и зашторенном кухонном окне
появился силуэт - и в доме кто-то хозяйничал!
Не выпуская вил, Кондрат Иванович взбежал на крыльцо, откинул метлу,
ворвался в избу и встал сразу у порога. Перед ним оказался высокий брюнет,
одетый в новенький двубортный костюм, чуть скуластый, с раздвоенным подбородком
и пристальным, стригущим взглядом.
- Кто такой?! - от души рявкнул Комендант, преодолевая свой испуг.
Тот был недоволен, возможно, только что с кем-то ругался или, наоборот,
давал взбучку, однако же ухмыльнулся, шевельнул пальцами под пиджаком и вынул
руку, в которой оказалось удостоверение.
- Служба охраны газопровода.
В удостоверении значилось, что Лебедев Владимир Борисович является
начальником участка и имеет право на хранение и ношение оружия.
- Ну и что? - спросил Комендант. - Здесь не •написано, что можете
устраивать шмон и лезть в чужие дома.
Брюнет ничего не ответил, убрал документ и, застегнув пиджак, сел на
табурет. У Кондрата Ивановича подозрение только усилилось: эти парни были не
теми, за кого себя выдавали. Один усадьбу шмонал, второй в засаду засел! Иначе с
какой стати его товарищи, уезжая, дверь метлой подперли?
- Дом был открыт, - оправдался брюнет. - К тому же здесь живет наш
работник. Сижу вот, жду... Не знаете, куда он ушел?
- Не знаю, - на всякий случай сказал Комендант.
- Простите, а с кем имею честь?..
- Местный житель. Избран старостой и отвечаю за порядок в деревне.
Брюнет слегка насторожился, но, возможно, оттого, что на чердаке загремело
- кто-то и там рыскал!
- Староста, а не знаете, - отвлек его внимание недовольным тоном.
- А что случилось? Авария? Взрыв? Или, может, трубу выкопали и утащили?
- Лесорубы через трассу хлысты таскают, на торфяниках трубу вскрыли. А
объездчика нет! И по нитке он всю зиму не ходил.
- Неправда, до бурана на лыжах по всему участку пробежал. Сам видел.
- А где лыжня?
- Замело!
Комендант по-хозяйски прошелся по избе, мельком глянул сквозь открытую
дверь горницы - от Вавилы и следов не осталось.
А пришли-то наверняка за ней! Но упустили - вот откуда недовольство.
Брюнет-то, видно, все время привык выигрывать, потому не может держать себя в
руках. Ему же сейчас надо стелить мягко, смотреть ласково и не показывать, что
на душе...
Лебедев сделал ещё одну ошибку, предложил сесть,
...Закладка в соц.сетях
