Жанр: Электронное издание
aleksev5
...ого стола и посудника, ничего тут больше не было. Тесаные желтые стены,
множество маленьких окон, толстенные лавки, чугуны в загнетке - словом,
семнадцатый век, чистота и нищета.
Умытые белоголовые и синеглазые дети в полотняных длинных рубашках, но
взгляды отчего-то как у беженцев. И вездесущий запах младенцев...
- У меня тоже есть ребенок, девочка, - ни с того ни с сего похвастался
Бурцев. - Второй год пошел.
- А! - занятый своими мыслями отмахнулся хозяин семейства. - Это дело
нехитрое... Одна беда.
Вохмин провел Бурцева в комнатку, где стояли сиротская железная кровать и
сейф с оружием, плотно затворил за собой дверь.
- Вот здесь я живу, - сказал он. - С женой больше не сплю, хватит. Она
сердится, а я запрусь и сижу. К ней же прикоснуться нельзя, она сразу
рожает.
Следователя, который научил егеря, что говорить на допросах, можно было
понять...
- У тебя дети красивые, - сказал Бурцев то, что думал.
- Это правда! - похвалился тот. - Дети у меня как ангелы... А по кому
тюрьма-то плачет?
- Ты фельдшера Сливкова знал?
Егерь кивнул на дверь и расслабился, понял, о ком речь пойдет.
- Мне-то с моей оравой не знать? Считай, он всех и принял. Рука легкая...
- Как ты думаешь, от чего он умер?
- Ну уж всяко не от этих колес. Вранье, что отравился. Он и водки-то
почти не пил, а чтоб заразу эту глотать...
- Так от чего же тогда? Наркотик нашли у него в желудке. И смерть
наступила по этой причине.
- Могли и накормить, - отмахнулся Вохмин. - У нас менты что делают?
Захотят кого наказать - ловят и бутылку водки в горло выливают. Потом в
вытрезвитель и права отберут. Попробуй докажи, что сам не пил.
- Кто же акушера хотел наказать? У него враги были?
- У него не было ни друзей, ни врагов, ни жены и ни детей. - Вохмин
печально усмехнулся. - Говорят, у него пырченка не работала. А когда у
мужика такое горе, его тянет на всякое непотребство...
- Таблетки глотать, например?
- Да не глотал он ничего!.. О покойнике плохо не говорят, но любил он
подсматривать за всеми. Бродит и бродит ночами... У него даже прибор ночного
видения был.
- За тобой подсматривал?
- Когда стал с иностранцами работать, - не сразу признался егерь. - Мне
запретили их домой приглашать. Ну, чтоб не видели, как мы живем... А один ко
мне напросился - отказать не мог. Немец Герхард, старик уже, в войну воевал
против нас и до Москвы дотопал... Целый вечер у меня пробыл, все ребятишек
по головам гладил - гут, гут. Руссише киндер гут... Конфетки им дает, а они
не берут. Герхард и обиделся, говорит, мол, киндер гут, но уж больно дикие.
Немец же, ничего не понимает... Я-то и не знал, что под наблюдением Якова
Ивановича нахожусь. Потом на меня анонимка пришла, я ни в зуб ногой - вроде
и не видел никто. Жена мне говорит, так акушер под окнами торчал. Она у меня
глазастая... Заметила его да отогнать постеснялась. Ребятишек принимал и
несчастный... А меня потом потащили, дескать, чего страну позоришь, почему
твои дети конфетки не взяли, мол, воспитывать надо. Чего их воспитывать,
если они не берут?
- А почему не берут?
- Да не берут, и все! Ну не берут! Не знаю почему... Меня же чуть тогда
из егерей не пнули, до последнего предупреждения оставили... Все голландца
мне поминали, дескать, ты виноват...
- Слушай, ты как-то обмолвился, будто Николай Кузминых - оборотень, -
вдруг сказал Бурцев. - Понимаю, ты с похмелья был... Меня другое интересует.
Странная это была семья, правда? Все любили и уважали, а никто о них ничего
толком не знает. А на тебя показывают, ты к Кузминых часто ходил, с Николаем
дружил.
- Ну ходил. Ну и что?
- Например, видел когда-нибудь у них дедушку, старца?
- Как же, видел, и не раз, - с готовностью сообщил Вохмин.
- Чей он был? Родственник или чужой?
- Дальний родственник, настоящий кержак. С длинной бородой ходил, до
пояса была, сивая такая.
- Ты с ним разговаривал? - ощущая волнение, осторожно спросил Сергей.
- Раза два, по случаю.
- Говорят, он уж рассудка от старости лишился?
- Ну да, лишился! - засмеялся егерь. - Нас с вами бы за пояс заткнул по
рассудку. Умнейший был старикашка, только говорил мало. Конечно, было у него
что-то непонятное...
- Что, например? - Бурцев сделал стойку.
- Как сказать... Я, когда первый раз пришел к ним, у Николая денег
занимал на мотоцикл... Дедушка этот подозвал и левую руку мою взял. Подержал
так с минуту и говорит, ну теперь ступай, теперь вся твоя родня спасется.
- Родня или род?
- Ну да, род. Род твой спасется. К чему сказал?.. А в другой раз я ночью
приходил, летом, деньги опять занимал... Он на улице стоял, воздухом дышал.
Пока Николай за деньгами ходил, мы с ним поговорили. Он про звезды
рассказывал, все наизусть знает, как астроном. И зрение было - я тебе дам!
Показывает мне пятно из звезд и спрашивает: "Сосчитай, сколько их там". Я
только девять различил, а он семнадцать!.. Говорит, по этому созвездию
древние определяли, зрячий ребенок или слепой. Я теперь своих ребятишек так
проверяю, они у меня стоят и звезды считают.
- И сколько же насчитывают?
- Кто сколько, а я меньше всех. Жена у меня самая глазастая, тоже
семнадцать видит.
- А как его звали, старца? - спохватился Сергей. Вохмин смутился, развел
руками.
- Вот не знаю!.. Дедушка да дедушка. У старых людей имени-то не
спрашивают, зачем оно?
- В чем он одет был?
- В чем?.. Да как все старики: рубашка, застегнутая на все пуговицы,
штаны и сапоги, хромовые, начищенные, в темноте даже блестят. А, еще
безрукавка была, собачья или волчья - не помню.
Он замолчал, услышав за стеной голос жены, воркующей с младенцем, и
перешел на шепот:
- А что, интересует этот дедушка? Его уж и на свете давно нет.
- Где схоронили, не знаешь? - Бурцев тоже стал говорить шепотом.
- Вроде, в Угличе. Они и Николая туда увезли
- Нет там ни дедушки, ни Николая...
- Как - нет?
- Нет, и все. Ладно, ты мне вот что скажи. Когда Сливков умер, твоя
глазастая жена была в больнице. Она что-нибудь там видела или нет?
В прекращенном деле находилось несколько объяснений больных и рожениц, в
том числе и Вохминой, и все практически одинаковы: никто ничего не видел и
не слышал...
Местные правоохранители подтягивали все к наркомании или самоубийству.
- Она, если что и видела, не скажет, - уверенно заявил Вохмин. - Хоть под
пыткой.
- Почему?
- Почему, почему... За детей боится. Такая орава, случись что...
- А если с ней поговорить? Сделай услугу, выручи. Мы же тебя выручали.
- Ох, не знаю. Аж сердце сосет, - загоревал егерь. - Она и мне не
откроется. Глазастая, но совсем не языкастая, молча живет.
Похоже, и дети в этой семье жили молча, потому что при таком обилии их за
стеной поддерживалась тишина, и лишь изредка едва слышно доносились
затаенный шепот и шаги на цыпочках.
И уже уходя из дома Вохминых, покидая этот долетевший до нашего времени
отблеск Древней Руси, Бурцев наконец увидел жену егеря.
На фоне золотистой стены, под часами с кукушкой сидела истинная мадонна,
кормила грудью обнаженного младенца, опустив на него огромные глаза. Она
оказалась неожиданно молодой и, несмотря на полчище рожденных детей, свежей
и неутомленной. Облик ее непроизвольно притягивал взгляд, так что Бурцев
запнулся о ножку кровати и только тогда стряхнул оцепенение.
И не выдержал, присел перед ней, чтобы увидеть опущенные на ребенка
глаза, спросил, чувствуя, что густо краснеет:
- У вас мальчик или девочка?
- Девочка, - одними губами проронила она, не отрывая взгляда.
- А сколько ей?
- Скоро будет год...
- Роды принимал Яков Иванович?
- Я ничего не знаю! - чуть поторопилась мадонна и приподняла веки. -
Ничего не видела.
- Нет-нет, я хотел спросить о другом, - тоже поспешил Бурцев. - Была
такая учительница, звали Ксения... Вы не вместе рожали?
Он не надеялся услышать положительного ответа, но услышал его.
- Она тоже родила девочку.
- И вы... ее видели?
- Ну конечно... Лежали в одной палате. Там всего одна палата осталась для
рожениц. И детей теперь не уносят...
- А какая она? Какая?
Мадонна подняла веки чуть выше и почти уже взглянула на Бурцева, но в это
время над головой ее закуковала кукушка, и все дети от мала до велика стали
считать полушепотом:
- Раз, два, три...
Она тоже считала, и занятие это, казалось, сейчас важнее всего на свете.
На счете семь Бурцев словно вынырнул из этого параллельного мира и
оказался в конце двадцатого века, под вечереющим небом, среди умирающих стен
города.
4
И уже ночью, когда Бурцев только что начал засыпать, приняв стакан водки
вместо снотворного, в дверь осторожно постучали. Он открыл глаза, достал
пистолет, лежащий под боком, свернул предохранитель и едва только удержался,
чтобы не выстрелить в дверь. Переложил оружие в другую руку и больно укусил
себя за указательный палец.
За дверью оказался егерь Вохмин, почему-то печальный и непривычно
задумчивый. Выпить водки он отказался, хотя любил халяву и не стеснялся
признаваться в этом.
- Значит, это... Так все дело было, - начал он путано. - Ну там, когда
это... Когда акушера отравили. Он дежурил, как ни говори, четыре роженицы в
палате скопилось, случай редкий сейчас... Ночью подъехала машина,
"уазик"-буханка, но не "скорая", без крестиков. Стали стучать и говорить,
чтобы акушера позвали на выезд, дескать, в деревню надо ехать, за сорок
километров. Роженица там, нетранспортабельная, уже воды отошли. А там вместе
с моей супругой учительница одна местная лежала, Ксения Васильевна, тоже
девочку родила... И вот она вскочила да как закричит: "Не впускайте! Не
впускайте! Не открывайте двери!" И схватила своего ребенка, к себе положила.
Новорожденные сейчас у нас, как в Америке, вместе с матерями лежат, потому
что мало... Ну, бабы давай ее успокаивать, дескать, сон тебе дурной
приснился. На всякий случай заперли дверь в палату и снова легли. Никто ведь
и не знал тогда, что за Сливковым приехали. Дежурная сестра из приемной
открыла и впустила двух мужчин. Они пошли к акушеру в кабинет и стали
разговаривать громко, и ругались. Это потом уж сестра рассказала...
Учительница эта, говорят, лежала и все шептала: "Зачем впустили мертвые
души, зачем?.." Она у нас была не то что ненормальная, а какая-то не такая,
как все... Приезжие мужики заругались и ушли, сказали сестре, что акушер
пьяный в драбадан и ехать не может, придется бабку-повитуху искать. Ну,
поматерились и уехали. Потом, дежурная сестра говорит, Яков Иваныч вышел из
кабинета - пьянющий, ничего не видит, глаза таращит. Пробурчал что-то и
назад ушел. А через час заглянули - акушер-то уже готовый...
Вохмин выдал все это на одной ноте, глядя в пол, как виноватый школьник,
и вскинул грустные глаза
- Это тебе жена рассказала? - спросил Бурцев.
- Кто же еще? Выпытал... Меня же от тюрьмы тогда спасли, в долгу я, так
поусердствовал маленько...
- Спасибо тебе... Как же выпытать удалось?
- Как-как... Можно сказать, пристрастие применил. Ну, в общем, поспал с
женой, немного, всего два часа. И добился признания... Теперь еще одно дите
появится. Уже точно забеременела... Кто роды будет принимать?..
...Бурцев изучил следы борьбы возле машины, нашел несколько стреляных
гильз от автомата, очечки в желтой оправе, утерянные очкариком Жорой,
кровавое пятнышко на прошлогодних листьях и толстую золотую цепь, зависшую
на березовой ветке много выше человеческого роста. Похоже, махаловка тут
была серьезная, земля кругом вытоптана и изрыта каблуками, так что не
разобрать, против кого стояли здесь милицейские оперы. И чья это цепь
оказалась на дереве...
В самом автомобиле ничего особенного не нашлось, кроме бутыли с
"кока-колой", разлитой по сиденью и полу. Ни одной пистолетной гильзы, то
есть парней выследили тут и взяли внезапно, сразу после выстрела в стекло;
они не успели воспользоваться оружием и оказали только физическое
сопротивление, попросту дрались, пока их не скрутили. То есть охотились
специально за ними...
Но более всего притягивала взгляд и воображение пулевая пробоина в
лобовом стекле. Было полное ощущение, что это отверстие в иной, параллельный
мир, на тот свет, как раз подходящее по размеру, чтоб сквозь него улетела
чья-то душа...
Кстати, колеса тоже были прострелены, но это уже не впечатляло, поскольку
баллоны били на месте, чтобы никто не смог воспользоваться машиной. А парней
скорее всего увезли, потому что в пяти метрах, на проселке, были следы
джипа, который здесь развернулся ..
Возникала версия: новоявленные гастролирующие "рэкетиры" налетели на то,
чего опасались. Их выследили настоящие хозяева этого района, долготерпеливые
люди из военного санатория. Только они раскатывали тут на дорогих джипах.
Местные предприниматели могли нажаловаться своим покровителям, и те с
удовольствием вышвырнули наглых чужаков из своей епархии.
В общем, нарвались ребята...
Вряд ли агенты Скворчевского стали бы брать оперов, даже если бы точно
знали, с кем и зачем они приехали в Усть-Маегу. Для неконтролируемой
секретной службы грубо и в общем-то нелогично...
Если бы они вычислили помощников Бурцева, то наверняка начали бы
отслеживать все их связи и таким способом выполнили свою задачу.
А вдруг это своеобразный ход? Способ обнаружить Бурцева? Оставшись без
оперативной поддержки, без глаз и ушей, он вынужден будет выйти из подполья,
иначе теряется смысл этой командировки. Вытравив его, как медведя из
берлоги, можно легко контролировать каждый шаг и отслеживать всех, с кем
завяжется контакт.
Значит, спецслужба чем-то притянута к этому району настолько сильно, что
Скворчевский пошел ва-банк, рискнув явиться на квартиру Бурцева, едва узнал
о предстоящей поездке в Усть-Маегу. Видимо, чувствовал: не завербовать
прокурора - подсидят. И проиграв, не нанес тем самым большого вреда своей
конторе...
Только не совсем ясно, что его интересует конкретно: царские косточки в
неизвестной могиле или что-то еще.
И несомненно, что в Стране Дураков давным-давно работает их агентура.
Сидит какой-нибудь послушник типа Елизарова и торгует медом на углу...
Как бы там ни было, оперативников теперь нет, искать анонима некому и,
хочешь не хочешь, придется возвращаться в областную прокуратуру, официально
объявиться там и, воспользовавшись версией Фемиды, снова ехать в Усть-Маегу.
Дорэкетировались, сволочи!
Обрадовались, что попали в край непуганых мелких бизнесменов - у кого
магазинчик, у кого пилорама или развлекательное шоу: летом сюда по воде
приплывали иностранные туристы. Да и шоу-то было весьма специфическое,
характерное для Страны Дураков. Кто-то за доллар играл на гармошке, кто-то
за два позволял ко всему прочему еще и потанцевать со своей женой, а за три
- так еще и разденут до трусов и намажут медом с ног до головы. Это так
зарабатывали гармонисты. Все дураки продавали сувениры - кирпичи с местного
завода, специально пережженные, оплавленные до пузырчатой стекловидной
структуры, выдавая их за куски недавно упавшего метеорита. Отец Прохор
рассказывал, что появлялся в Усть-Маеге даже фермер из гармонистов. Развел
он породистых романовских овец аж сто тридцать штук, продал все, чтобы их
прокормить, последний телевизор унес из дома, потому что ни одной не мог
зарезать. В конце концов продал самое дорогое - гармошку, на вырученные
деньги сфотографировал овец на память и отпустил их на волю. Теперь они
одичали и живут по лесам. Но был один более цивилизованный, который
устраивал катание, подъезжал на ржавом и драном тракторе к теплоходу,
договорившись с водителем экскурсионного автобуса, чтоб тот стоял где-нибудь
за углом, и волевым порядком сажал в навозную телегу законопослушных
иностранцев. Прокатывал опять же за доллар двести метров до автобуса,
высаживал и ехал за новой партией.
В общем, сплошная "рашен экзотик"...
Оперативникам показалось, что рэкетировать местных шоуменов безопасно, в
чем они смогли убедить и Бурцева, мол, это единственно реальный способ
появляться везде, вести себя по-хозяйски нагло, быстро вербовать агентуру,
собирать информацию и, главное, выявлять и контролировать людей,
интересующихся представителем Генеральной прокуратуры. Их задача намного бы
облегчилась, знай они основную цель командировки, но Бурцев интуитивно
опасался и не доверял подневольным операм: попади они в руки Скворчевского,
запросто перекинутся и станут служить на два фронта, а то и вовсе другому
хозяину. Все равно вроде бы служат одному государству, и эти
межведомственные игры их не касаются...
Через час бесполезных размышлений он решил, что спешить с легализацией не
следует - это самый последний вариант, прежде неплохо бы выяснить, кто
конкретно захватил оперов. Вдруг они сидят сейчас, например, в милиции?
Через час-другой в любом случае отбрешутся, к тому же ворон ворону глаз не
выклюнет... Надо дождаться ночи, вернуться в Усть-Маегу и через отца Прохора
осторожно выспросить о последних новостях в поселке. Он уж наверняка
отслужил заутреню и теперь, взяв гармонь, пошел петь псалмы на улицах. А за
одно исповедовать и наставлять на путь истинный всех встречных-поперечных.
Бурцев ушел от машины поближе к увалу материкового берега, выбрал место,
откуда бы просматривались луг, часть леса с подбитой иномаркой, и лег на
землю. Точнее, осторожно вполз под высокие цветы, над которыми звенели
вездесущие пчелы. Сначала он видел только стебли и зонтики медвежьей пучки.
Потом перед глазами распласталось яркое, густо-голубое небо с белесыми
атласными переливами. Боясь заснуть, Бурцев заводил себя чувством близкой
опасности, однако воздух здесь чем-то напоминал видимый, вьющийся космами
воздух в доме Ксении и имел качества живой воды...
Мысль об опасности выскользнула из головы, как тогда стакан из руки, и
разлетелась с хрустальным звоном. Сознание запечатлело ровный, убаюкивающий
гул пчел, напоминающий охранную сигнализацию: он спал, пока слышал этот
монотонный и бесконечный звук, уверовав, что ничего с ним не случится.
И проснулся, когда над головой стало тихо, но зато в березовом лесу
отчетливо послышался хлопок автомобильной дверцы, потом тяжелое пыхтение и
злой, веселый мат.
Прячась за деревьями, Бурцев приблизился к машине. Опера орудовали
монтажками, вручную снимали покрышки с колес и меняли пробитые камеры.
- Ну что, орлы, долетались? - спросил он, появляясь из-за крайних берез.
- Подрезали вам крылья?
Опера побросали инструменты, полезли за сигаретами. У крашеного Ромы
распух нос, заплыли глаза, а на скуле взялась коростой круглая ссадина от
скользящего удара. Похоже, этот стоял насмерть и получил свое; очкарик Жора
был проворнее в драке или хитрее, выглядел получше: лишь оцарапана щека,
будто бы женскими ногтями, и нет очков. Под мышками заметно выпячивались
пистолеты: если им вернули оружие, значит, побывали в руках своих коллег...
Только странно, что же коллеги не позаботились восстановить простреленные
колеса?
И еще заметил Бурцев: двигаются они как-то неестественно, ноги
переставляют так, словно им мешает что-то, как плохим танцорам.
- Рассказывайте, где были, что видели. - Бурцев подал очки Жоре. - Кто
самый смелый?
- А вы цепочку мою не находили? - безнадежно спросил Рома. - Казенная,
пятьдесят пять граммов... Хотя, на хрен теперь!..
Сергей достал из кармана порванную цепь и бросил крашеному.
- Кто же так разуделал московскую милицию? Коллеги?
У Ромы даже синяки побагровели. Он спрятал цепочку и, схватив монтажку,
широко расставляя ноги, подступился к колесу.
- С-суки... Я их паскуд достану!
- Это не коллеги, - определил умный очкарик. - Ни по милиции, ни по...
рэкету. Кто это был, неясно-Ничего не понимаю.
- Да ладно тебе крутить! Не понимаешь... - обрезал его Рома. - Говори как
есть! Бабы нас взяли. Натуральные бабы.
- Мы находились в машине, ждали вас, - стал объяснять Жора. - Все было
нормально. Вдруг выходит девушка...
- Не девушка, а женщина! - поправил крашеный и закатил истерику, метнул
куда-то в лес свой инструмент, заколотил кулаками по машине. - Сука драная!
Я ей ноги выдерну! Матку выверну!
- Заткнись! - рявкнул Бурцев. - Сам как баба!
- Да вы бы знали! Это не бабы! Это... - он уткнулся головой в кабину и
застонал.
- Она была в купальнике... Такой тонкий купальник, из сеточки, -
терпеливо выждав, продолжил разумный очкарик - Здесь черта, и здесь черта...
- Поставить бы ее раком к березе, - промычал сквозь зубы его товарищ.
- Подошла к машине и говорит: мальчики, мол, подвезите до поселка, кто-то
одежду украл, комары заедают. - Очкарик сделал паузу, что-то пропустил. - Я
сказал, некогда, не можем... Она давай нам зубы заговаривать, мы из кабины
вышли, разумеется
- Хватит тебе дуру гнать! Рассказывай все! - крашеный снова стал
разогреваться.
- Голубыми назвала, - признался Жора - Конечно, сами виноваты, не
раскусили провокацию.
- Не голубыми, а пидарами!
- Хотели ее в машину посадить...
- И порезвиться? - в упор спросил Сергей.
- Да никто не собирался... резвиться! - взвился Рома жалобным голосом. -
Объяснить хотели, популярно... А она, тварь...
- Она отвлекала нас таким способом, пока остальные подтягивались.
Типичная приманка... Сама порвала купальник! Потом выскакивают еще две и
виснут... Ситуация скользкая, щепетильная... Пытались отнять оружие...
- У двух здоровых мужиков?
- Ага! А потом еще две! Только уже со стволами! Прошмандовки!
- Короче, завязалась борьба... Это не простые женщины, Сергей
Александрович. Чувствовалась подготовка, хорошая подготовка. Два автомата. И
организация...
- И вы в штаны наделали? Поэтому ходите нараскоряку?
Они переглянулись, как тогда, в московской милиции, о чем-то
посоветовались молча.
- В больницу придется ехать, - отвернувшись, проговорил Жора. - Отбили
все... Распухло. Распяли между деревьев, ноги растянули и били...
- В какую больницу? Потерпишь! - боднул головой Рома. - Пока не возьмем
их, я отсюда не уеду!
- Говорю же, это не просто... группа какая-то или банда. Секта, что ли?
Одни женщины! Такая ненависть...
- Амазонки, что ли?
- Не знаю... Садистки! Феминистки! В общем, признаки секты. Крайний
цинизм, мужененавистничество... Предупредили: если не уберемся отсюда
сегодня, завтра снова придут. И уже не бить станут, а... на лед посадят.
- На лед? Что это значит?
- Известно что, чтоб отморозить!
- Какой-то восточный способ стерилизации, - объяснил очкарик, поправляя
сползающие деформированные очки. - Будто кочевники так делали, чтобы пленные
не размножались. Кусок льда под мошонку - и пока не растает. Это они сами
объяснили. А потом появился новый голос, раньше его не слышал.
- Суки! Найду - в лед вморожу! - снова влез Рома.
- Ты дашь поговорить?! - рыкнул Бурцев, чувствуя озноб: от всего этого
действительно несло ритуальностью, если эти парни не морочили ему голову. -
Где все это происходило? Куда вас отвезли?
- Просто в лес... В наручниках, глаза завязали, да еще на пол уложили,
сели сверху... Что тут увидишь? Но везли минут сорок по асфальту, потом
какие-то ухабы, проселок, что ли... Еще полчаса. Глаза не развязывали.
Растянули между деревьев, ноги, руки... Самое страшное, не знаешь, в какой
момент ударят. Висишь и ждешь каждое мгновение...
- Маньячки! Они, стервы, удовлетворение получают, когда бьют!
- Назад сами доставили?
Опера еще раз переглянулись - то ли договаривались, как отвечать, то ли
спрашивали друг друга о чем-то ранее условленном. Чем и сбивали с толку,
вызывая подозрения, что "амазонки" - оперативная сказка.
- Ничего подобного. - Теперь Жора отчего-то занервничал. - Одну руку мне
отвязали и уехали. Сами выбирались, пешком.
- Что-нибудь требовали? Кроме немедленного отъезда? О чем спрашивали, о
чем между собой говорили?
- Кайф ловили, вот и все! - снова застонал Рома. - Натуральные
извращенки! Садистки!
- Да замолчишь ты или нет? - взъярился Бурцев.
- Они поставили условие... Советовали передать нашему шефу, - очкарик
поднял глаза. - То есть получается вам, Сергей Александрович... Чтобы вы
сами забыли дорогу в Страну Дураков и своих людей не посылали. Никогда. Но
потом кто-то приехал, у меня музыкальный слух, такого голоса не было.
Судейский такой.
- Не фантазируй, Жора! - оборвал его крашеный. - Что-то я такого не
слышал!
- Потому что орал, как сумасшедший! А надо было слушать!
- Тебе сколько раз вдарили? - мгновенно завелся тот. - Пару раз, не
больше! Потому что ты висел и пыхтел в тряпочку: "Девочки! Девочки!.."
- Ладно, помолчи!
- Ты мне рот не затыкай! Дипломат хренов! Понял, что звездец, и поплыл!
- Я бы на твоем месте помолчал! - прикрикнул вдруг Жора и сверкнул
очками. - Не надо было жлобствовать! И яичницу бы не сделали!
- Ну ты и козел, Жора!
Опасливо переставляя ноги, очкарик приблизился к своему товарищу, и
Бурцеву показалось, сейчас начнется драка.
- Кто сказал про минет? Ты или я?.. Вот тебе и сделали... французскую
любовь! И мне из-за тебя.
- Да я что, на помойке нашел? - заорал Рома. - Чтобы такой мрази!.. А что
я должен ей сказать, если по легенде - бандит?
Сергей растолкал их.
- Ты и без легенды бандит! Разберетесь потом! Без меня! А сейчас
отвеч
...Поділитися у соцмережах
