Жанр: Любовные романы
Мучения Минти Мэлоун
... здания, окруженного рядом фонтанов, стремящихся ввысь, как
тополя. — Это же павильон Дороти Чандлер! — сказала она, когда машина
притормозила на светофоре. — Здесь проходит церемония вручения
Оскара
.
Интересно, что там сегодня? В павильоне явно намечалось что-то интересное.
Ко входу подъезжали дорогие автомобили, из них выходили мужчины во фраках и
женщины в вечерних платьях. Павильон окружили телевизионщики, глаза слепили
лампы и вспышки камер папарацци.
— Большая премьера, — пояснил водитель. — По-моему, новый фильм с
Брюсом Уиллисом. Проклятье, ну и пробки! — пожаловался он.
И в самом деле, на дороге образовался затор,
мерседесы
,
порше
и
феррари
утыкались бампером в бампер. Но нам с Эмбер было все равно. Мы
никуда не опаздывали. При виде шикарной публики у меня даже поднялось
настроение. Чтобы рассмотреть происходящее получше, я опустила стекло.
Разодетые в пух и прах люди, широко улыбаясь, поднимались по лестнице и
махали толпе зевак.
— О, смотри: Мерил Стрип! — ахнула Эмбер. — Потрясающе выглядит.
— Какое красивое платье, — восхитилась я, глядя на очаровательную
девушку лет двадцати пяти, которая вышла из лоснящегося длинного черного
лимузина. Серебристое одеяние сверкало и переливалось, отражая вспышки
камер. А девушка смеялась и выглядела ошеломляюще. Спутник красавицы нежно
взял ее руку и продел сквозь свою. Кто-то крикнул:
Сюда!
, девушка и ее
сопровождающий с улыбкой повернулись. Щелкнула вспышка. А у меня перехватило
дыхание, потому что это был Джо.
— Джо, — выдохнула я. Он стоял в каких-то тридцати футах от меня. Он
был здесь. Совсем близко. И только я хотела открыть дверцу машины и
выскочить на улицу, как Эмбер крепко схватила меня за руку.
— Не надо, Минти, — проговорила она. — Не надо.
И была права. Потому что в это мгновение девушка обвила руками шею Джо, и он
поцеловал ее, поцеловал долгим поцелуем, казавшимся почти бесконечным.
— Деньги потрачены не зря, — уныло признала я, когда такси доставило
нас на Примроуз-Хилл. — Деньги... потрачены... не зря. — Я издала
безжизненный, сухой смешок, нечто среднее между кашлем и лаем. — Хотя это
были не мои деньги, — виновато добавила я. — А твои.
— Я не переживаю, — махнула рукой Эмбер. — Жаль, конечно, что... ничего
не получилось.
— Вот именно, — мрачно изрекла я. — Это была ошибка. Я чувствую себя
так... отвратительно.
— Да, но, по крайней мере, ты знаешь, что с ним, — философски заметила
она, когда мы свернули на Принсез-роуд.
И, правда. Как там, у Эмили Дикинсон? Ах да.
Случилось худшее, значит,
нечего больше бояться
. А то, что я увидела, на самом деле худшее, что могло
случиться. Картинка впечаталась в память, будто огненные письмена. То и
дело, прокручивая пленку в мозгу, я по-мазохистски проигрывала сцену снова и
снова. Кадр первый: Джо стоит с незнакомой девушкой. Кадр второй: он берет
ее за руку. Кадр третий: она ему улыбается. Кадр четвертый: они позируют
камерам. Кадр пятый, самый ненавистный: они долго и страстно целуются. Кадр
шестой: заходят в кинотеатр, рука об руку. Стоп, снято! Я пролетела шесть
тысяч миль, чтобы найти Джо, и нате вам: нашла!
— Мамочка приехала! — крикнула Эмбер, повернув ключ в замке. — О боже!
— изумилась она, увидев Пердиту, которая ковыляла к ней, заваливаясь на бок.
— Как ее разнесло!
И, правда, живот у Пердиты раздулся, как на дрожжах. Она будто проглотила
огромного кролика.
— Мамочка дома, — сюсюкала Эмбер, наклоняясь, чтобы погладить кошку.
А где же моя мамочка? Очень странно.
— Мам? — позвала я, снимая пальто. Ответа не последовало. Я заглянула в
гостиную: пусто. Зашла на кухню. Она была там. Сидела, склонившись над
садовым столиком.
— Мам, что произошло?
— О, привет, дорогая. — Ее лицо осветилось фальшивым оживлением, но я-
то видела, как она украдкой вытерла слезы. — Я и не слышала, как ты вошла, —
произнесла она, пытаясь подавить дрожь в голосе. — С кошкой все в порядке, —
сказала она. — И у Педро все хорошо. Все просто... отлично. — Она нервно
сглотнула, шмыгнула носом и разразилась слезами.
— Мам, что стряслось?
— Боюсь, случилось что-то ужасное, — всхлипнула она.
— Что?
— Нечто ужасное. — Она забрала за ухо локон серебристых волос.
— Расскажи.
— Уже ничего не исправишь.
— Почему? Что случилось?
И тут я поняла. Папа. Папа от нее ушел. Он предупреждал, твердил месяцами, а
она не обращала внимания. И вот, наконец, он бросил ее. Ради другой женщины.
— Это из-за папы, да?
— Что?
— Ты плачешь из-за папы?
— Нет-нет, он тут ни при чем. Это все... смотри! — Еще раз всхлипнув,
она ткнула пальцем в первую страницу
Ивнинг стандард
.
Мать радиозвезды замешана в скандале с благотворительными фондами! — гласил
заголовок. — Пропажа общественных средств!
Я вытаращилась на маму и
пробежала глазами два первых абзаца:
Начато расследование по делу Димпны Мэлоун, матери звезды радио Лондон
Минти Мэлоун. Она обвиняется в растрате нескольких тысяч фунтов из
благотворительных фондов международной организации Голодающие Камеруна
.
Миссис Мэлоун, широко известной в лондонских благотворительных кругах,
запрещено заниматься сбором средств до окончания расследования
Благотворительного комитета. Возможно, будет возбуждено уголовное дело...
— Мама, — выпалила я, — ты что, украла деньги? — Я была потрясена до
глубины души. В частности, тем, что меня назвали
звездой радио Лондон
. —
Ты украла деньги? — повторила я.
— Разумеется, нет, — вознегодовала она.
— Слава богу.
— Все очень запуталось.
— Запуталось? — Где-то я это уже слышала. — Мам, кража есть кража.
— Это была не совсем кража, — осторожно поправила она. — Это было...
перераспределение, вот и все.
— Что ты имеешь в виду?
— Сама посуди, у
Голодающих Камеруна
миллионы. Люди все время
жертвуют им деньги. А три месяца назад я вступила в Общество протезирования
собак...
— Куда?
— ОПС, — объяснила она. — Они изготавливают протезы для собак. И у них
вообще нет ни пенни! Так что я решила отдать им деньги, собранные для
Голодающих Камеруна
.
— И сколько?
— Всего-то пять тысяч фунтов.
— Как ты добыла эти деньги?
— Да все как обычно — ярмарки, гаражные распродажи. Только вместо того,
чтобы послать деньги
Голодающим Камеруна
, я положила их на свой счет. Но
не присвоила, — торжественно заверила она, — а перевела на счет ОПС.
— О, господи.
— Но Минти, ты только представь этих бедных маленьких собачек,
ковыляющих на трех лапках. У меня сердце разрывается. Мне их так жалко. Я же
никогда раньше ничего подобного не делала. Думала, никто и не заметит. Но
они раздули такой грязный скандал!
— Неудивительно.
— Мне запретили работать для
Голодающих Камеруна
, и может... и
может... — она закрыла рукой глаза. — Может, мне придется сесть в тюрьму!
— А папа знает?
— Да все об этом знают, — в отчаянии произнесла она.
И я позвонила папе. У него был на удивление веселый голос. Он казался
невозмутимым и не разделил моих опасений, что маму посадят за решетку.
— Скорее всего, назначат большой штраф, — заявил отец. — Она же себе
денег не оставляла. До сих пор уверена, что не сделала ничего дурного.
В первый мой день на работе сослуживцы вели себя очень тактично. Спрашивали,
как мне понравилось в Лос-Анджелесе, и ни слова не проронили о маме, хотя
все газеты кричали о ней. В конце концов, я сама затронула больной вопрос на
утреннем совещании: мне хотелось, чтобы коллеги знали правду. Я не могла
допустить, чтобы кто-то из знакомых думал, будто моя мать присвоила деньги.
В любом случае, плохой рекламы не бывает
, — заключила я, безрадостно
усмехнувшись.
На самом деле моя жизнь превратилась в кошмар. Я очень переживала. Мало
того, что я видела Джо с другой, и страдала от разницы во времени — на меня
навалилась бессонница. В одну из ночей, проворочавшись до трех часов с
открытыми глазами, я включила радио на прикроватном столике и услышала
знакомый голос:
— Это полное девьмо! — спорила Мелинда с одним из тех ненормальных, что
звонят на радио по ночам. — Все только и твевдят что о дельфинах! —
возмущалась она. — Но никто не подумал о тунце!
— О тунце? — оторопел звонивший.
— Их же едят, потому что они несимпатичные. У них рот до ушей и лоб
покатый. Но кого это волнует? — воскликнула она.
Я застонала и зарылась лицом в подушку. Через несколько минут развернулась
новая дискуссия — о специальных дверях для инвалидов в лондонских автобусах.
— Какой бвед, зачем устваивать в каждом автобусе вход для инвалидов? —
вопрошала она.
— Как это зачем? — изумился собеседник.
— Ведь инвалиды не ездят на автобусах! Даже вебенок знает. Скажите,
когда в последний ваз вы видели инвалида, входящего в автобус?
Боже, она грубит звонящим! Невероятно. Чуть что не по ней, сыплет
оскорблениями!
— Дай отдых своим голосовым связкам! — огрызнулась она на Кевина из Форест-
Хилла. — Заткни вот, недоумок! — досталось Биллу из Бекенхэма.
Слава богу, в такое время нас почти никто не слушает
, — подумала я,
погружаясь в сон. Никто, кроме нескольких тысяч полуночников, психов и
возвращающихся с рейв-пати деток под кайфом.
Следующие несколько дней прошли в томительном ожидании: выдвинут ли
Голодающие Камеруна
обвинения против мамы? Другие благотворительные
организации получили доступ к ее банковскому счету, чтобы проверить, не
перераспределяла
ли она и их средства. Будущее не сулило ничего
утешительного. К тому же Пердита выглядела так, словно вот-вот лопнет. Ее
раздувшийся живот болтался из стороны в сторону, как мешок; она едва могла
передвигаться. Мы устроили ей гнездо под лестницей, выложив большую
картонную коробку кухонными полотенцами. Прошло два дня, три, а котята все
не появлялись. Напряжение стало невыносимым. На четвертый день, вернувшись с
работы, я застала Эмбер в истерике.
— Кажется, у нее начались схватки! — стонала кузина.
Пердита вопила так, что уши закладывало. Она вся извертелась, боялась
оставаться одна, оглушительно мяукала и таращилась на нас. Такого мы не
ожидали.
— Лори уверял, что она спрячется и спокойно родит.
— Нет. Я только что ему позвонила, — ответила Эмбер. — Он сказал, что
Пердите нужна помощь. Молодые самки иногда начинают нервничать.
Мы сели и стали ее наглаживать. Сидеть нам пришлось долго. И вой становился
все громче.
— Как ты думаешь, скоро все закончится? — спросила Эмбер.
— Полагаю, часа через два.
Чтобы убить время, мы таращились в переносной телевизор и ждали. Посмотрели
Голубого Питера
, шестичасовые новости, переключились на
Улицу Коронации
и досмотрели до конца. За этим последовал
Бруксайд
и прямой эфир
национальной лотереи. Котят все не было. Прошли девятичасовые новости,
Секретные материалы
, но ничего не происходило. Когда по экрану побежали
титры ночных новостей, у Пердиты начались мощные схватки. То она лежала
безмятежно, то корчилась в конвульсиях, а в перерывах урчала, как
газонокосилка, чем несказанно нас удивила.
К полуночи схватки участились. Судороги раздирали пасть несчастного
животного, исторгая из нее безмолвный стон. Было страшно наблюдать, как силы
природы неумолимо делают свое. Стоило нам с Эмбер пошевелиться, как Пердиту
охватывала паника, и она начинала вопить. К двум часам ночи кошка вконец
вымоталась и легла на бок, тяжело дыша и вывалив розовый язычок.
— Она уже полумертвая, а ведь ей еще рожать, — в отчаянии произнесла
Эмбер.
— Может, поймать какую-нибудь музыку? — предложила я и щелкнула
выключателем.
По радио вещала Мелинда. Послушав минутку, мы оцепенели. Если раньше главным
ее пороком была некомпетентность, то теперь она прямым текстом посылала
слушателей:
Вешай твубку занудный ставый певдун!.. Заткни пасть!.. Кончай
мямлить, импотент несчастный!.. Отсохни, ставикан!
— Почему она так грубит? — ужаснулась Эмбер.
— Наверное, ненавидит работать в ночную смену, — предположила я. —
Злится, что больше не ведет
События
, и вымещает злобу на слушателях.
— На нее могут пожаловаться в Комиссию стандартов радиовещания, —
сказала Эмбер.
А сейчас векламная пауза
, — произнесла Мелинда.
Ландшафтное садоводство — это искусство. Позвоните в компанию
Сад и
огород
. У нас работают опытные специалисты...
Я выключила радио. Было уже три часа ночи, а Пердита так и не родила. И
вдруг мы кое-что увидели. Появился маленький пузырик, потом что-то белое, и
на газету выскользнуло крохотное, влажное, пушистое существо, напоминающее
утонувшего мышонка. Пердита быстро повернулась, раскусила оболочку и начала
облизывать новорожденного котенка шершавым язычком.
— Это был трехцветный кот из квартиры 31, — убежденно произнесла я,
увидев тигровые полоски.
— Слава богу, не рыжий, — с улыбкой облегчения проговорила Эмбер.
Котенок вытянул передние лапы — они были не больше бумажных скрепок — и
вслепую стал нащупывать дорогу.
— Ой! — вскрикнула Эмбер, когда котенок нашел сосок и стал пить молоко.
Пердита урчала и мяукала, потом ее снова пронзила судорога, и, через
несколько минут, появился еще один котенок, тоже в мешочке. Пердита
энергично его облизала, и он тоже присосался к ее животу.
— Близняшки! — воскликнула я. И тут мы услышали странный хруст.
— Ой, смотри! — восторгалась Эмбер. — Она съедает послед! Правда
здорово, Минти?
— Не знаю, — поежившись, произнесла я.
— Мудрость матери-природы, — проворковала Эмбер, глядя, как Пердита
хрумкает плацентой. — Там полно витаминов.
Поразительно: как Эмбер, испытывающая глубокое отвращение к человеческим
родам, может с таким восторгом принимать роды у кошки? Котята попискивали,
как игрушечные крысы, а Пердита вылизывала сморщенные тельца и нежно
похлопывала их передними лапами, чтобы они ели. И все урчала и урчала. Потом
ее тело снова напряглось.
— Три! — закричали мы через две минуты.
— Тройняшек ей не осилить, — сказала Эмбер. — Придется помочь.
Через двадцать минут все вроде бы закончилось. У живота Пердиты слепо
толклись три мокрых котенка, будто плыли брассом сквозь ее мех. Только мы
собрались накрыть коробку одеялом, чтобы им было уютно, темно и спокойно,
как началось копошение. Пердиту снова пронзил спазм, и появился четвертый
котенок. Он был не похож на других — черный и щуплый. И как-то странно
двигался. Крошечные лапки лихорадочно дергались, голова заваливалась на бок.
Пердита понюхала котенка, но вылизывать не стала. Она вообще его
проигнорировала. Мы сняли оболочку ватой и подтолкнули котенка к матери, но
та делала вид, будто его не существует.
— Пердита, будь добра, накорми своего четвертого малыша, — насупилась
Эмбер. И снова подтолкнула к ней котенка, но безрезультатно.
Прошло полчаса, а маленького так и не покормили. Все попытки Эмбер обратить
на него внимание Пердиты ни к чему не привели. Три котенка сосали молоко за
милую душу, а их маленький братик неподвижно лежал на газете. Он постоянно
мяукал, будто от боли, маленькая грудка беспокойно вздымалась. Каждый раз,
когда мы пытались придвинуть его к соскам Пердиты, он бессильно откидывался
назад.
— Он умрет, — прошептала Эмбер. — Минти. — Она была в слезах. — Мне
кажется, он умрет. — Котенок действительно выглядел очень слабым. Он
распростерся без движения, тяжело дыша. С ним явно было что-то не в порядке.
— Как же нам быть? — тосковала Эмбер, снова подпихивая Пердите котенка.
— Не знаю, — вздохнула я. Пролистала книгу
Все о кошках
, но там
ничего не говорилось о больных новорожденных котятах.
— Позвоню Лори, — объявила Эмбер. Я взглянула на часы: без пятнадцати
четыре. — Я ему позвоню, — повторила она. Пошла в прихожую и набрала номер.
Через несколько секунд я услышала ее голос. Она описала состояние котенка,
сказала, что он лежит неподвижно в углу коробки. Ее голос срывался, и,
очевидно, Лори приказал ей успокоиться и начал объяснять, что делать.
— Что он сказал? — спросила я.
— Он приедет.
— Но у него же сегодня экзамен. Она посмотрела на меня.
— Да. Я знаю. Он велел гладить котенка, очень нежно, это поможет
улучшить кровообращение.
Так мы и сделали — по очереди массировали котенка, пока Лори не постучал в
дверь. На нем были джинсы и пижамная куртка. Волосы всклокочены со сна. Он
осмотрел котенка, попытался заставить Пердиту покормить его, но та упорно
пренебрегала своими обязанностями. Котенок начал быстро и неровно дышать.
Лори вздохнул, покачал головой:
— Мне очень жаль, но тут ничего не поделаешь.
— Что значит
ничего
? — вскинулась Эмбер. Он пожал плечами:
— Закон природы. Животные — жестокие существа. Когда они понимают, что
с одним из детенышей что-то не так, то просто оставляют его умирать.
— Он погибнет, — горестно простонала Эмбер.
— Если бы я мог чем-то помочь. Но от меня ничего не зависит. Котенок
явно болен, и, боюсь, нам ничего не остается, как позволить природе взять
свое.
Эмбер зарыдала, и я тоже утирала слезы. Вы скажете: большое дело, всего лишь
какой-то котенок, зачем расстраиваться? Но это было ужасно — сидеть рядом с
умирающим малышом и понимать, что ты не в силах помочь.
Когда Лори ушел, мы еще час торчали под лестницей. Было уже шесть утра.
Котенок дышал все реже и больше не мяукал. Мы закрыли коробку одеялом и
пошли спать.
— Хочешь, я похороню его? — спросила я, когда мы поднимались по
лестнице. Эмбер кивнула и шмыгнула носом.
Через три часа я проснулась, и меня тут же охватил страх. Я вылезла из
кровати и стала внушать себе, что надо спуститься и заглянуть в коробку. И
тут услышала крик Эмбер.
— Он жив!!! — вопила она. Взбежав по лестнице, кузина распахнула дверь
в мою комнату. — Минти, котенок жив! Он не умер!
Я бросилась вниз и увидела малыша, который вместе с остальными уткнулся
Пердите в живот. Та с невозмутимым видом кормила его, будто вчера ночью
ничего и не было.
— Не понимаю, — прошептала я. По щекам у меня, как и у Эмбер, текли
слезы. — Это замечательно, но я ничего не понимаю.
— Это чудо, Минти, — восторженно заявила Эмбер. — Случилось чудо! — Она
была возбуждена. Плакала и смеялась, потом побежала к телефону, но
остановилась на полпути. — Лори все равно нет дома! — воскликнула она. — Он
на экзамене.
— Тогда оставь ему сообщение.
— Лори, — услышала я ее голос — она наговаривала сообщение на
автоответчик. — Это Эмбер. Большое спасибо, что согласился приехать вчера
ночью. К счастью, ты ошибся с диагнозом. Котенок жив и здоров! Он пьет
молоко! Это настоящее чудо. Не знаю, как это случилось, но теперь все в
порядке. Котенок воскрес. И поэтому мы назовем его Иисусом!
— Ты с ума сошла? — накинулась я, когда она положила трубку.
— Нет. Котенок воскрес из мертвых!
— Так назови его Фениксом или Лазарем. Тебе не кажется, что некоторые
люди могут оскорбиться?
— Нет. Мы назовем его Иисусом, — отрубила она и расхохоталась, как
сумасшедшая. Она была вне себя от радости. И снова схватилась за телефонную
трубку. По разговору я поняла, что звонит она в местную газету.
— Алло, — проговорила она. — Отдел новостей? Это Эмбер Дейн. Хочу
сообщить вам прекрасные новости об Иисусе. Иисус жив! — восторженно
воскликнула она. — Он восстал из мертвых и... о... правда? Хм-м, я просто
подумала... может, вы заинтересуетесь... Да, отличная маленькая история про
животных... О'кей. На этой неделе все занято... Что? Правда? Понятно...
Боже! Спасибо. До свидания.
Эмбер зашла на кухню, где я заваривала чай.
— Сказали, что не хотят ничего слышать об Иисусе.
— Даже странно, — сыронизировала я.
— Нет, редактор сказал, что их больше интересует бог.
— Бог? — удивилась я.
— Да. Бог.
— Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой?
— Нет. Бог современной медицины Годфри Барнс. Доктор из клиники по
лечению бесплодия. Судя по всему, он что-то натворил!
По дороге к метро я купила камденский
Нью джорнал
и на первой же странице
прочла:
Скандал в Камдене: шокирующее признание доктора Барнса
. Здесь же
было напечатано большое фото профессора на ступенях клиники с подписью:
Знаменитый специалист по лечению бесплодия признает, что является отцом
сотен детей
. История попала во все газеты.
Новый метод лечения бесплодия
,
— язвила
Мейл
.
Крестный отец
, — кидала камень
Миррор
.
Папа-доктор
, —
острила
Сан
. Я пребывала в растерянности: так все эти младенцы — его дети?
Очевидно, он использовал собственную сперму, и не один год. Пациенты
встревожились, когда лечение бесплодия стало открытой темой. Женщины
рассказывали друг другу, что обращались в клиники, и обсуждали врачей. И
выяснилось, что у большинства детей, рожденных после лечения у Барнса,
зеленые с искорками глаза и рыжие волосы. Естественно, мужья стали
подозревать жен. Как говорится, сложили два и два, и получилось четыре.
Оказалось, четыре — правильный ответ. Точнее, четыреста. Четыреста
младенцев. Озорник Годфри, бог современной медицины. Теперь ему грозило
разбирательство в Генеральном медицинском совете и обвинение в грубом
попрании профессиональной этики. Некоторые мужья угрожали подать в суд,
другие хотели оставить своих жен. Привлечение к уголовной ответственности
всего лишь вопрос времени. Бедняга Годфри. Идиот несчастный. Какие же ему
придется платить алименты? Миллионы и миллионы фунтов.
Одна из газет утверждала, что Годфри страдает манией величия, и хотел всего
лишь потешить свое эго. Но сам Барнс стоял на том, что его единственной
целью было поспособствовать женщинам с зачатием.
Моя работа — помочь детям
появиться на свет
, — сказал он мне. Что ж, в этом он преуспел. Специалист
по оплодотворению в прямом смысле слова. Конечно, большинство детей были
зачаты в пробирке, но в некоторых случаях, надо полагать, и естественным
путем:
О, вот и вы, Дейдра! Заходите, приступим к делу!
Я с содроганием вспомнила об Уэсли: как же мне себя с ним вести? Да очень
просто — помалкивать. Когда мама влипла в историю, сослуживцы тактично
молчали. Очевидно, все на радио
Лондон
пришли к тому же решению. Каждая
собака знала, что Дейдра лечилась у Барнса, но никто ни словечка не
проронил. Уэсли сам затронул щекотливую тему.
— Годфри Барнсу это с рук не сойдет, — беззаботно произнес он на
утреннем совещании. — Барнс и Дейдру лечил, знаете.
— Да что ты! — удивились мы.
— Да. Но я с ней поговорил, и она сказала, что наш ребенок... с ним все
нормально.
— Конечно, — дружно закивали мы. — Разумеется, все в порядке. — И тема
была закрыта.
Мы осветили скандальную историю в ближайшем выпуске
Событий
. Софи
пригласила одного из светил в области искусственного оплодотворения для
интервью в прямом эфире. И хотя дело уже передали в суд, почтенный эскулап
не удержался, чтобы не пнуть Годфри. Теперь беднягу Барнса можно было
безнаказанно поливать грязью.
— К сожалению, некоторые специалисты считают себя суперлюдьми, —
посетовало светило и печально покачало головой, стараясь скрыть тихо
...Закладка в соц.сетях
