Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...оворила,
только спрашивала, не нужно ли мне что-нибудь.
Храм искусства построили. Теперь мы ждали чуда.
Я попросил Шултери поставить меня временно в вечернюю смену. Так у меня бы
оставалось утро на храм. Работа в храме почти немедленно и волшебно повлияла
на мою офисную жизнь. Я потерял всякий интерес к скользкому шесту Шалости
Шултери и Хайле Селассие с ударами ботинком по лицу внезапно показались мне
жалкими. И меня не волновала задница верблюда, которая привлекла внимание
Короля шеста, и то, сколько грязи и на кого он вылил. Я глубоко зарылся в
туннели редактирования. Мой язык снова приобрел здравомыслие. Растущая
напыщенность начала покидать мою прозу. Переписанные тексты снова стали
функциональными.
Был ли незначительный провал более почетен, чем незначительный успех?
Я не думаю, что Пандит размышлял над этим.
Любопытно, что Шултери почти вздохнул с облегчением, когда я вернулся к моей
первоначальной отчужденности. У скользкого шеста было уже слишком много
народа. Шултери с радостью помог мне с расписанием. Он поощрял мое
стремление иметь жизнь вне офиса.
Здоровый баланс
, — сказал он. Я
начал уходить каждый вечер, когда опускались ставни в магазинах. Шултери
уезжал с последним поездом за полночь, его руки крепко держались за шест, а
глаза были прикованы к башне на его вершине.
Я знал, что первую неделю Физз была в замешательстве. Не было слышно музыки
стучащих клавиш. Но она ничего не спрашивала, ожидая, когда я сам заговорю.
Однажды утром ко мне пришла строчка:
Молодой сикх никогда не был нигде,
куда ему нельзя было взять свою лошадь
.
Взволнованно я вправил лист бумаги в машинку и начал печатать. Звук клавиш
разнесся по дому, словно большой колокол в храме, и я почти расслышал вздох
облегчения, который раздался в гостиной. Я несколько раз нервно пошевелил
пальцами, и вышла следующая строчка:
Ему казалось, что в мире так же много
места для лошадей, как и для людей
.
В тот день, когда мне нужно было идти в офис, я начал работать. Я написал
только два абзаца, но это не имело значения. Двигатель, наконец, заработал.
Переключение передач, ускорение — все это можно будет отрегулировать позже.
Ночью, когда Господин Уллукапиллу заухал, Физз сказала:
— Он спрашивает, не хочешь ли ты нам рассказать, что происходит.
Я положил руку ей под голову и крепко обнял. Когда раздался следующий крик,
я улыбнулся:
— Он говорит, что есть время и место для всего.
Она засунула голову под простыню и через несколько минут произнесла влажным
ртом:
— Ты думаешь, что он именно это имел в виду?
— Да, — сказал я. — Да, да, да.
Я не вернулся к старому руководству, хотя некоторые из этих правил засели во
мне. В этот раз я решил, что дисциплина — это уж слишком большая
добродетель. Я решил позволить музе вести себя так, как она хочет. Я не стал
следовать какой-то системе. Я не следил за количеством слов. Единственная
норма, которую я установил для себя, — это минимум два часа,
проведенных в кабинете каждый день. Если работа шла, я оставался там; если
нет, я уходил и не чувствовал вины за собой.
Спонтанность искусства.
Я бы не стал рекомендовать такое поведение никому. Возможно, он может
породить поэтов, но не прозаиков. Ждать лирического вдохновения, которое
сможет погрузить тебя в омут непонятного благодушия. И ничего не деланья.
Жизнь поэта может быть оправдана шестью порывами, шестью поэмами. Прозаики с
шестью страницами — даже шестьюдесятью — не имеют права даже постучать в
дверь следующего поколения.
Первую неделю я писал несколько абзацев каждое утро, и все шло хорошо.
Прошел почти год с тех пор, как я утопил
Наследников
, возвращение к
творчеству наполнило меня жизнью и достоинством. Я также наслаждался
отсутствием старого режима. Это заставляло меня меньше считать и быть менее
циничным. Я чувствовал отвращение к моим прежним методам. Правила, подсчет
слов, болезнь, которая заменила творчество.
Больше всего мне нравилось щелканье клавиш печатной машинки. В офисе —
современном мире — я первое время пользовался компьютером.
В мягком прикосновении к клавиатуре отсутствовала музыка печатной машинки. И
чувство надежности. Мигающие слова на экране компьютера казались временными,
мимолетными; в то время как черные буквы на белой бумаге выглядели вечными.
Когда я работал в офисе, я чувствовал, что создаю мишуру. Когда я работал
дома, мне казалось, что создаю чтл-то ценное.
Это странно. Незыблемая реальность моей офисной работы словно померкла.
Вымысел, создаваемый на машинке, казался реальным.
Как старший индус не перестает учить нас, мир — это не то, что кажется.
Между тем Физз обходила школы. Ей было скучно, и нам снова не хватало денег,
хотя мы все еще отказывались об этом разговаривать. Но подходящей работы не
было. Индию охватила эпидемия степеней. Способности, талант, умения —
хорошая вещь, но им приходилось объезжать лошадей степеней. Индийцы среднего
класса проверяли лошадей, словно готовились к фильму
Атака легкой
кавалерии
. Степени магистра, бакалавра, магистра права, магистра философии
и медицины; семейное положение, работа, репутация — все это словно зависело
от этих бесконечных званий. В большинстве случаев проходили годы, прежде чем
люди обнаруживали, что они сидят верхом на игрушечных лошадках и никуда не
едут.
Очень многие индийцы среднего класса раскачивались на степенях и никуда не
ехали.
Физз была простым выпускником, который даже не забрал свой диплом.
Самонадеянность времен юности. Ее попытки провалились. Над ней смеялись у
ворот домов батраков, где она и не появилась бы, если бы дома у нее была
полная резвая конюшня.
Я проверил в траншеях на предмет других вариантов. Из всех предложений,
которые мне встретились, самым достойным показалось предложение
редактировать книги. Один стрелок в моей траншее однажды работал в хорошо
известном издательстве. Он сказал, что это был настоящий скандал.
Издательство приобретало права на несколько престижных произведений, но чаще
всего просто воровало их. Даже законно приобретенные произведения никогда
честно не оплачивались. Недавно это издательство начало выпускать местные
книги. Это были дешевые биографии бизнесменов и политиков, которые платили
за печать и бумагу. Иногда попадались сборники исследовательских трудов,
заранее проданные учебным заведениям. Издательство также пыталось выпустить
несколько художественных произведений. Они пропали без следа. Похоже, что с
новеллистами, посещающими издательство, обращались плохо.
Издательство называлось
Дхарма букс
.
Праведные книги
.
У владельца издательства были большие усы. Он курил сигары и ездил на белом
мерседесе. Его звали Дум Арора. Он почти никогда не читал книг. Дум сколотил
состояние на заправках и газовых агентствах. Мой приятель в траншее сказал,
что Дум Арора однажды рассказал ему, какая книга его самая любимая. Это была
Чайка
Джонатана Ливингстона. Дум сказал, что научился у нее смыслу жизни.
И картинки птиц были необычные.
Мой стрелок сказал, что поэтому Дум — человек, на которого хорошо работать.
Он платил мало, но во время и оставлял тебя в покое. Он платил пять рупий за
одну отредактированную страницу и три рупии за корректуру. Если он приглашал
тебя домой, то предлагал виски
Джонни Уокер
,
Блэк Лэйбл
из очень большой
бутылки. Тогда он был щедрым. Можно было выпить целую бутылку, если осилишь.
Стрелок сказал: когда приезжаешь в его дом, он встречает тебя с криком:
Будем джонни-шонни?
Парикмахер приходил к нему домой, чтобы осушить eго большие бутылки виски.
Через несколько дней, по словам стрелка, можно было заметить синяки на его
коже.
Физз пошла к нему на встречу. Он был открытым и дружелюбным. Дум страстно
говорил о свой любви к книгам. Он сказал, что сделал состояние не на них, но
они делали его одухотворенным. А деньги, как нам известно, ничего не значат,
имеет значение только божественное. Все остальное неважно. Только бог пойдет
с нами. Он сказал, что будет платить Физз три рупии за отредактированную
страницу. Физз возразила: ей говорили, ставка — пять. Дум согласился. Он
будет давать ей пять, потому что видит, что она хороший и искренний человек.
Дум дал ей на редактуру историю жизни одного бюрократа. Это был толстый
текст, напечатанный на хорошей бумаге, в прекрасном переплете.
Автобиография. Этот человек давно был в отставке. Это была ода самому себе.
В ней было описано множество удивительных вещей, которые он сделал для,
провинции. Рассказывалось о том, как он служил народу Индии. Когда бы я ни
посмотрел на Физз за работой, я видел, что она правит абзацы, стрелочками
отмечая что-то, внося изменения.
— Его просто осчастливили, начав строительство общего коровника, —
сообщала она. — Или он рассказывает нам, какая речь о муниципальных
реформах перед деловым клубом
Ротари
вызвала овацию стоя.
В конце дня Физз театрально потягивалась и говорила:
— Пятнадцать страниц; семьдесят пять рупий.
Моя собственная работа шла хорошо. Я чувствовал, что я нашел великую тему,
навеянную нашим странным путешествием в Дели и сообщением, которое я
прочитал в газете. Эта книга обещала быть точной противоположностью
Наследников
. Никаких просторов, перспектив, разных поколений. Я собирался
в этот раз описать всего один случай. Один случай, одно путешествие, один
характер. Я создам не тщательно продуманное ожерелье, а превосходный
бриллиант. Я чувствовал, что понял силу маленького, которое иллюстрирует
большое.
Молодой сикх никогда не был нигде, куда не мог взять свою лошадь.
Так я написал в первый день. Моя история была о молодом сироте, который
вырос в сикхской семинарии в маленькой деревне в Пенджабе. Интроверт,
сосредоточенный на своей религии и военных правилах, воин-святой, он никогда
не выходил за пределы своей семинарии. У него была только одна страсть,
кроме уроков Великого Сахиба и музыки гурбани: езда на лошадях, которые
содержались в школе.
Они были его семьей. Он проводил много часов, катаясь на них, кормил и
чистил их. Ему было легче с ними, чем со студентами, которые говорили о
своих семьях и друзьях. Иногда, молодой воин просыпался ночью от
нахлынувшего на него глубокого чувства одиночества. Тогда он шел туда, где
были привязаны лошади под деревом тамаринд. Ложась между ними, слушая их
сопение и фырканье, глядя, как поднимаются и опускаются их теплые шелковые
бока, он успокаивался. Сикх часто спал там.
Лошади шептали ему. Он любил слушать их.
Однажды, когда ему был двадцать один год, что-то произошло (я еще не решил,
что именно), что заставило его совершить путешествие в столицу Индии, Дели.
Он просит разрешения у главы семинарии, сворачивает свое одеяло, цепляет
меч, берет копье, седлает лошадь и едет вперед. Сикх едет в Амритсар,
посещает Золотой Храм, спрашивает, куда ехать, и приезжает на ознодорожную
станцию. Тут разворачивается центральная часть моей истории. На станции он
находит поезд, идущий в Дели, и садится в него вместе с лошадью. Никто не
смеет его остановить. Воин одет в голубую религиозную тунику, один его
взгляд прекращает все споры. Путешествие по равнинам Пенджаба и Харьяна
запомнилось не только ему, но и каждому человеку, простому путешественнику
или чиновнику, который встречается с ним. Каждый из них теперь смотрит на
жизнь по-новому.
Когда поезд прибывает на железнодорожную станцию Нью-Дели, начинается
основное действие. Молодой воин-святой сходит вместе с лошадью. Пассажиры
разбегаются. Продавцы отскакивают назад. Кули снимают свои тюрбаны и чешут
головы. Вызывают начальника станции. Прибывает полиция. Приезжает пресса.
Средневековый Индостан появляется в центре современной Индии.
Невинность и недоумение выступают против замешательства и хитрости.
Завязывается странный диалог.
Я читал подобные книги. Истории о морали. Целая вселенная в одном зернышке.
Один случай освещает всю вселенную. Это должна быть маленькая книга.
Действие будет разворачиваться медленно. Эта книга поставит большие вопросы.
Я представлял ее на книжных полках: толстая бумага, большой шрифт, спокойный
резонанс.
Я надеялся, что мои репортажи в Пенджабе, моя жизнь в Дели и мои путешествия
в поезде дадут мне достаточно информации, чтобы рулить.
В этот раз я не спешил. Несколько дней мои пальцы даже не касались клавиш
Брата
. Я ходил взад-вперед по маленькой комнате, ожидая подходящей
строчки, нужной мысли. Или сидел на стуле без ручек, надавливая на подножку
стола и наблюдая, как сильно я могу согнуть плохое дерево, прежде чем оно
затрещит. Удивительно, что, как и люди, даже плохое дерево обладает большей
эластичностью, чем вы можете себе представить.
Все это время Паунд мрачно смотрел на меня, а за моей спиной висел Тагор.
Я направлял повествование, словно струйку воды по полу в ванной. Под
невидимым наклоном она медленно течет. Я описывал каждый завиток завязанного
тюрбана, каждую кружку прохладной воды, каждый взмах лошадиного хвоста, даже
то, как точили лезвие меча. Противореча моим убеждениям, я становился
минималистом. Я выуживал мысли юного героя, выставляя их напоказ с
удовольствием бабушки, опустошавшей старые деревья.
Я пытался войти в мысли кого-то простого и одинокого и находил это
восхитительным. Я обнаружил, что вынужден срезать слой за слоем обычные
знания, чтобы прийти к нужному состоянию. Я также старался найти ритм в
английском языке, который мог бы передать гортанный пенджабский говор. Я
использовал двух булькающих сардаров, которые привезли нас в Дели.
В этот раз я использовал стиль.
Я ничего не показал Физз.
Она слышала щелканье пишущей машинки и была спокойна.
Прошли месяцы. Пролетел год. Мы завели друзей. Ее, моих, наших. Они
проводили в нашем барсати много вечеров в неделю. Дизайнеры, актеры,
журналисты, режиссеры, активисты, разные незначительные люди, находящиеся в
поисках двери и общества. Мы выходили вместе, чтобы выпить, поесть,
посмотреть фильмы. Порой разговоры начинались вечером и заканчивались за
полночь. Мы спорили о политике, литературе, кино, касте, обществе, городах.
В Индии царила ужасная мешанина, а промахи политиков открывались различными
способами. Социальные, политические, индивидуальные, религиозные,
характерные для определенного региона, касты, языковые, общественные. Ложные
установки, которые были запечатаны и зашиты пятьдесят лет назад, и благодаря
которым появился народ, распарывающий шов за швом.
Правление Раджива Ганди, казалось, подходило к
концу. Новое чудовище, выросшее на религиозной почве, слабело.
Готовясь гордо пройтись по стране. Принять на службу новых чудовищ.
Затевались миллионы восстаний.
Физз и я пережили это время с чувством нереальности происходящего. Это
старое ощущение, что мы играем, исполняем свою роль на сцене, в то время как
наша настоящая жизнь протекает где-то еще. Сегодня я понимаю, что это не
такое уже необычное состояние. Многие люди проживают свои дни, представляя,
что их жизнь идет где-то еще. В конце концов, как и у меня, у них ничего не
остается.
Ни тех дней, которые они прожили.
Ни тех, которые, как они думали, им предстояло прожить.
Не то чтобы все эти дни были так плохи. Они были забавны. Мы находили новые
вещи, мы их изучали. Двое самых довольных пили виски и наблюдали за птицами.
Порой ночью мы делали одно, а по утрам — другое. Мы купили пару подержанных
биноклей марки
Минолта
в Палика Базар. Они были слишком тяжелыми, чтобы
вешать их на шею — их приходилось держать в руках. Бинокли сильно отличались
от пластмассовых, которые были знакомы нам с детства. Мы играли с
Минолтой
все время, я часто просто смотрел на Физз через комнату. Чтобы разглядеть ее
еще больше.
С большим энтузиазмом мы выходили из дома перед рассветом. В районный парк,
на холмы, на запруду Ямуна, а позже в заповедники в Султанпуре и Бхаратпуре.
Впервые я начал видеть птиц, которых знал всю свою жизнь. Вид пестрого
зимородка или неуловимого медника поднимал мне настроение так же, как и
виски, настоящий вкус которого мы начали различать, перестав его разбавлять.
Однажды в Коннаут Плэйс, стоя в очереди в мой банк, я огляделся и увидел
серую птицу-носорога, сидящего на дереве ним. Я почти закричал от радости,
бросившись к запертому окну. В первый раз я увидел его. Я даже не знал, что
их можно увидеть в центре бетонного Дели. На меня стали смотреть с
любопытством, и кассир раздраженно обратился ко мне, когда пришла моя
очередь передавать медный жетон.
Да, эти дни были неплохими. Порой я почти мог обмануть себя, что веду
полноценную жизнь. Но затем внезапно часть кинопленки подошла к концу,
зажегся свет, и я вырвался из своей мечты. Это была не моя жизнь. Это был
фильм. Xopoший, но ненастоящий. Это ощущение могло прийти ко мне в любое
время. Но чаще всего, когда я возвращался из офиса в сумерки, подняв стекло
шлема, а ветер дул мне в лицо. Или когда я сидел с друзьями, но не
участвовал в разговоре. В таких случаях я чувствовал, что все вокруг меня
живут настоящей жизнью, а моя жизнь — это ложь.
Моя жизнь была ложью. И я не мог обманывать себя вечно.
Единственная вещь, которая казалась мне настоящей, — это мои
бесконечные дела с Физз. Ее тело продолжало быть центром моей жизни. Я
занимался с ней любовью несколько раз в день. А в другое время — в офисе или
возле
Брата
— я думал о ней: о том, что мы только что делали, о том, что
мы скоро будем делать. В это время наслаждение было важнее религии. Я
чувствовал себя вращающимся дервишем, который схватил нить, чтобы распутать
вселенную, и не отпускает ее.
Вращение будет длиться до того момента, пока вся вселенная не распутается.
Пока сознание не помутится.
Пока он не попробует вкус забвения в самом сердце вселенной.
Я пил забвение день за днем и не мог представить себе ничего достойнее этого
чувства. Я понимал, почему древние благоговели перед сексуальным
наслаждением и боялись его. Это дает каждому из нас доступ к собственному
богу. Не нужно ни священника, ни царя, чтобы показать дорогу. Ключ от
вселенной не принадлежит ни священнику, ни царю. Ключ от вселенной находится
в теле любимой. У меня был такой ключ, и я открывал вселенную каждый день.
Как меня мог волновать Король шеста, или скользкий шест или деньги, которых
у меня не было, если у меня была Физз? В эти годы мы открывали и делали друг
с другом такие вещи, которых мы никогда не слышали и не читали. Мы
продолжали снимать друг с друга стыд слой за слоем. Под стыдом мы
обнаруживали невинность, которую вряд ли могли себе представить. Редкая
радость, которая ничего ни у кого не забирала, а только дарила. Я обнаружил:
для того чтобы заставить двигаться землю, нужна не только обнаженность тела,
но и обнаженность души.
Когда любовники обнажают тела, у них получается секс.
Когда любовники обнажают души, они пробуют на вкус божественную сущность.
Каждый раз, когда я лежал голым на Физз, я знал, что мы обнажены и душой, и
телом.
Мы также были искателями приключений.
Мы ходили в те места, где мы чувствовали (как все любовники), что здесь
побывали первыми.
Мы обнаружили, что в теле любимого сокрыты секреты, которым нет конца.
Мы выяснили, что в разное время одни и те же секреты открывают разную
истину.
Я рыскал по трещинам и складкам тела Физз и наслаждался этим.
Иногда напряжение было так велико, что мы начинали дрожать еще до первого
прикосновения. Мы были словно минеры, которых возбуждает то, что может
произойти в момент первого контакта. Я был твердым и напряженным, ожидая и
оттягивая момент. Она краснела, ее губы дрожали. А затем мы касались круг
друга, и это всегда был взрыв, когда мы оба становились неопытными и
гордыми, животными и ангелами, плотью и светом. Физз и я.
Порой наслаждение было таким мучительным, что мне хотелось откусить кусочек
ее тела и прожевать. В другое время мне просто хотелось испустить стон,
который бы наполнил небеса.
Я знал, что нет ничего плохого в том, что двое любящих людей делали друг с
другом.
Я знал, что никто — ни закон, ни родители, ни друзья — не имел власти в
стране любовников. Я знал тогда, что те, кто по-настоящему любит, знают, что
ключ от вселенной лежит в теле любимого.
У меня был такой ключ, и я открывал вселенную каждьи день.
Вселенная, которую я нашел, была сделана исключителы из желания.
Работа в офисе шла плохо. Со временем я потерял всякий интерес к делам
журналистов и к их прозе. Братство блестящих мужчин, бродящее по коридорам,
никогда не терроризировало меня; постепенно они даже утратили интерес ко
мне. Эрекция возбуждает, потому что она приходит и уходит. Работа 24\7
скучна. Редакционная проза страшила меня все больше и больше. Она всегда
была искусственно напыщенна. О некоторых вещах в статьях говорилось так, что
их было не узнать.
Порой, когда я читал их, я действительно думал, что у меня вырастет
опухоль.
В свою очередь офисные сатрапы глубоко разочаровались во мне. Может, они
даже смеялись надо мной. Я твердо окопался в своей траншее, иногда выпуская
пули, но отказываясь от полного рабочего дня. Это было плохое поведение.
Животные, которые вели себя подобным образом, могли разруши иллюзию
существования скользкого шеста. Эта болезнь могла распространиться. Было
сделано несколько попыток взвалить на меня большую ответственность. Я
сопротивлялся всем этим попыткам. Я стал параноиком. Я много работал, чтобы
избежать любого общения с тупицами. Я не хотел с ними разговаривать. Я не
хотел встречаться с ними взглядом.
Когда я заканчивал переписывать статью, то аккуратно возвращал ее, стараясь
не проявлять своих способностей. Делал текст совершенно простым. Чтобы ничей
взгляд или чутье не могли наткнуться на него.
Шултери однажды пригласил меня на ленч и сказал:
— Я не понимаю тебя.
— Просто я сомневающийся журналист, — ответил я.
Он впал в меланхолию и открыл свое сердце. Шултери рассказал, что Король
шеста может быть богом для всех в офисе, но его боги другие, они все умерли
и все были родом из литературы. Он объяснил, что он пришел в журналистику
двенадцать лет назад, потому что не знал другого пути к карьере писателя. Он
сказал, что рассчитывал быстро пройти через журнализм к писательству, но
попал в ловушку. К нему пришел успех и деньги. Прошли годы. Он женился. У
него родились двое сыновей. У него хорошая квартира. Красная машина
Марути
. Его старший сын пошел в дорогую школу, где модный завтрак
подавался в коробках с аккуратно сложенными салфетками. Это он использовал
такое слово:
салфетки
.
Шултери рассказал, что иногда ему трудно уснуть, потому что он думает о том,
что собирался делать и кем стал.
Меня застали врасплох. Повседневности, которую я привык видеть в нем, теперь
не было и следа. Не было видно альпиниста, который бьет ботинком по лицу. Я
старался понять, не играет ли он со мной. Но было непохоже.
Мы ели парата в кафе рядом с Коттедж Эмпориум. Оно видело и лучшие дни. У
него была неплохая репутация, но, очевидно, не было будущего. Официанты были
мрачными, их униформе недоставало заботы. Они носили мятые белые туники, а
на ногах — резиновые шлепанцы. Требовалось время, чтобы принести еду — даже
простые паратас. И когда их просили о каких-то излишествах — маринованных
огурцах, чесноке, масле, они становились непонятливыми и подавали все в
конце обеда.
Шултери мало ел. Я съел свою парата, а он едва опустил ложку в свое блюдо.
На секунду мне показалось, что я наконец вижу настоящего человека.
— Никогда не поздно начать, — сказал я.
— Именно это я себе и говорю, — признался Шултери.
Было странно видеть его без насмешливой улыбки. Когда он приобрел ее? Когда
был юношей и спорил со своими соперниками? Или позже, когда ему понадобилась
маска, чтобы выжить в чужом мире?
— Ты думаешь, я обманываю себя? — спросил он.
— А разве мы все не обманываем себя? — ответил я вопросом на
вопрос.
Он сидел там с лицом грызуна и ничего не ел. За столом воцарилось молчание,
которое напоминало холодное масло, когда Шултери сказал:
— Я расскажу тебе, в чем проблема.
Я ждал. Он смотрел вдаль.
— Проблема в том, что такие, как я, люди приходят ниоткуда. Мы приходим
с края земли. Ниоткуда. Нужно много времени, чтобы добраться до центра мира.
Много времени, чтобы устроиться там. Нелегко уступать свое место, отдавать
его другим. Нелегко отдать территорию, которую ты захватил в центре мира.
Это нелегко.
— Да, это нелегко, — согласился я.
Квартира, красный
Марути
, салфетки.
Когда он замолчал, я попытался ободрить его:
— Но это и нетрудно. Я думаю, нужно просто напо
...Закладка в соц.сетях
