Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...жно.
Затем одна за другой инструкции руководства начали нарушаться. Я стал
говорить о сочинительстве, пить каждый вечер; я прекратил читать страницу из
Тролля и Крессиды
каждый день; мы начали ходить в кино каждый вечер; я
стал отчаянно усложнять сюжет.
Пратап хотел стать коррумпированным главой кабинета министров. Абхэй хотел
стать королем романтического кино Индии. Выяснилось, что Пандит совершал
хорошие поступки и тайно помогал борцам за свободу.
И слепой мог разглядеть, что я ловлю креветок в моче.
Но хуже всего то, что я начал читать другие книги в качестве мести. Я тащил
Физз в магазин Сиржи и покупал несколько новых целлофановых книг. Я нырял в
истории других людей и терялся в них; я постепенно забыл мою собственную.
Физз не осуждала меня.
Я сделал это сам однажды.
Примерно через пять месяцев после того, как я сидел за обеденным столом и
печатал заявление об уходе на сверкающем красном
Брате
, я заглянул вечером
на кухню, где она готовила, и заявил:
— Я собираюсь бросить это дело.
На ней была только джинсовая рубашка, он резала крепкую светло-зеленую
капусту на волнистые хлопья. Капуста выглядела воздушной, когда к ней
подносили нож. В этот момент она напомнила мне
Наследников
.
Не останавливаясь, она сказала:
— Не волнуйся! Просто отдохни.
Мы пытались справиться с этим последние два месяца. Мы отказывались говорить
о деньгах, но эти попытки стали походить на болезнь. Я знал, что Физз
сделала конверты для различных трат — газеты, молоко, бакалея, бензин,
служанка, рента, электричество, газ — и считала все до последней рупии.
Притворяясь, что ничего не происходит, мы начали проводить несколько часов в
день, придумывая, как свести концы с концами.
Прекратить покупать газеты — занимать их у соседей снизу. Это экономило нам примерно тридцать рупий,
Отказаться от услуг служанки. Я готовил; Физз убирала и мыла пол. Семьдесят
пять рупий.
Гулять до Биджвара Чоук каждый день и делать покупки на оптовом овощном
рынке. Покупать масло
Амул
в стограммовой упаковке вместо упаковки в
пятьсот грамм и экономить его.
Оставить мотоцикл и ходить пешком (это было легко — тут у нас имелся большой
опыт).
Больше не покупать места на балконе. Только на галерке.
Каждую нашу монету Физз откладывала в старую оловянную банку
Бурнвита
и
переворачивала ее в конце каждой недели, чтобы посмотреть, сколько она
собрала.
К моему крайнему недовольству, нехватка денег стала более важной проблемой,
чем работа над книгой.
Это было более страшное поражение, чем неудача с написанием книги. Много лет
назад это было единственное условие, которое я поставил Физз. Что бы ни
происходило, но деньги никогда не станут причиной ссор в нашей жизни. Если
они у нас будут, мы будем их тратить. Если нет, то мы не будем волноваться
об этом. Несмотря на свое беспокойство, она сдержала обещание. Я знал, что
ей это было трудно — бороться с врагом, имени которого она не могла назвать
вслух.
Но это был враг, которого я боялся больше всего остального. Я видел, как он
разъел внутренности моей семьи, клана и друзей. Он съедал средний класс. Как
самка малярийного комара, он доставлял двойные проблемы. Он сосал сок
благопристойности и оставлял своих жертв в судорогах жадности. Это был враг,
объятия которого, я был убежден, делали нас меньше, чем мы есть.
Деньги делали больших людей маленькими быстрее, чем любая другая вещь,
которую я знал.
Мое беспокойство усилилось, когда Физз предложила взять вечерние уроки
английского языка для молодых аспирантов:
Научим говорить, как настоящий
англичанин, за шестьдесят дней! От приветствия до прощания! Полная гарантия!
Станьте первоклассным янки!
Уроки проводились в школьном помещении по вечерам, длились час, и их
посещали странные люди: юные мальчики из маленьких городков Пенджаба,
Хариджаны и Химачал-Прадеша, девушки, повышающие свои шансы на выгодный
брак, чудаки-карьеристы, которые полагали, что поверхностное знание
английских фраз изменит их жизнь. Мистер Шарма собрал шесть групп, уроки с
которыми проводились каждый вечер. Если Фризз согласится взять класс на
шестьдесят дней, ей заплатят две тысячи рупий.
Это был настоящий сигнал тревоги. Маленький город начат заражать нас своей
болезнью.
Кухня была крошечной, поэтому я стоял в дверях, подпирая руками дверную
раму.
―Я должен бросить это дело, — сказал я.
―Закончи, тогда ты будешь думать по-другому.
―Книга закончена. В ней больше ничего нет.
―Это неправда, — возразила Физз.
―Правда, — упрямо настаивал я.
―Ты слишком категоричен.
―Физз, помни: в мире полно непрочитанного мусора — не надо добавлять
еще.
Она положила нож, подошла и обняла меня. Я наклонил голову, чтобы поцеловать
ее. Ее волосы были влажными по краям, на верхней губе образовался тончайший
слой пота. Запах ее кожи возбудил меня, я закрыл глаза и начал медленно есть
ее открывающийся рот. Когда ее руки держали мое лицо, я чувствовал сок
зеленой капусты на ее пальцах.
Этим вечером мы пошли на озеро Сукхна, на котором собирались туристы и
веселые компании. Шумные семьи ушли, и повозки, торгующие мороженым и
голгаппой, собирали последние пожитки — только влюбленные парочки и мальчики
из колледжа искоса смотрели на них. Мы нашли лодку, которая отвезла нас на
озеро, которое постоянно отступало: как большинство искусственных вещей, оно
выступало против нелогичности своего существования. В сумерках можно было
увидеть больших журавлей, которые принялись вычищать ил, ползая по песчаной
постели, словно огромные насекомые.
Когда мне показалось, что уже достаточно глубоко, я дал Физз пакет и сказал:
— Сделай это.
— Почему я? — спросила она — Чтобы потом ты мог обвинить меня в
этом?
— Да, — признался я.
Она молча держала пакет.
Пара краснобородых чибисов пролетела над нами. Я слышал хлопанье их крыльев.
Своими криками они словно требовали ответа:
Ты сделала это? Ты сделала
это?
— Труд писателя — это не жизнь, а Физз — это жизнь, — сказал я.
— Труд писателя — это жизнь, Физз — это Физз, — возразил она.
— Просто сделай это, — попросил я, — нам нужно плыть дальше.
Темнокожий тощий лодочник — из восточного штата, может, из Уттара Прадеша
или Бихара — посмотрел на нас с любопытством, пытаясь понять суть нашего
разговора. Мы ссоримся Что-то замышляем? Что это за узел, который мы
передаем дру: другу?
— Просто сделай это, — попросил я еще раз. — Там ничего нет.
Со временем ты поймешь, что это правильно.
Не глядя на воду и ие сводя с меня взгляда, она опустила свою левую руку и
погрузила пакет в озеро. Физз не бросила его, не было всплеска, никакого
звука; она держала руку под поверхностью воды, позволяя бумагам намокнуть,
молча топила мой труд, чтобы он никогда не всплыл снова. Ее рука создала
небольшое волнение в темнеющей воде, и, когда Физз подняла ее, она была
пустой и мокрой до локтя. Физз прижала руки к своим гладким щекам и закрыла
глаза.
Пандит, Пратап и Абхэй медленно распадались на части.
Лодочник оглянулся, чтобы посмотреть на место в воде, куда рука Физз
опустила пакет. Если полиция завтра придет с вопросами, он сможет указать
точные координаты этого места.
Когда мы достигли берега, чибисы снова пролетели мимо, описывая круги:
Ты
сделала это? Ты сделала это?
Да — мы — сделали.
Да — мы — сделали.
Назад мы ехали медленно, на третьей скорости, и почти не разговаривали
остаток вечера. Вернувшись домой, я надел на
Брата
черную крышку и
поставил его снова рядом с книжной полкой в гостиной. Его красный желудок
блестел, укоризненно глядя на меня. Обеденный стол, пять месяцев служивший
пристанью для печатной машинки, выглядел странно покинутым. Как ванная без
раковины. Толстая стопка чистых листов, все еще частично запечатанных, была
сложена на шкафу для для одежды. Маленькие канцелярские принадлежности —
карандаши, скрепки, скотч, кнопки — теперь лежали в разных ящиках.
Руководство убрали с зеркала, свернули в тугую трубочку и засунули за
книжную полку. Подставка
Мой герой!
оказалась на подоконнике в ванной.
Через несколько дней ее закроют шампуни и бутылочки с маслом.
Мы сделали это молча.
Когда мы закончили, не осталось и следа того, что какой-то текст, или
страница, или даже слово были написаны в этом доме.
Ночью Физз сказала:
— Первый сгорел в огне, второй утонул в воде, что ты хочешь сделать со
следующим?
Мы сидели, прислонившись к спинке кровати. Свет был выключен. Кончик ее
сигареты вспыхивал, словно навязчивая идея. Через несколько лет после
окончания колледжа она снова начала куригь — одну сигарету перед сном каждую
ночь. Три года назад я заставил ее отправить еще одну стопку напечатаиных
страниц в камин в доме Соберс в Касаули. В тот раз это был законченный
текст, но он был намного хуже
Наследников
. Я почувствовал облегчение,
увидев, как он горит. Он был так плох, что даже огонь сопротивлялся,
пожирая его. Он запинался и задыхался, затем изрыгнул дым, и комната
наполнилась черными хлопьями, поднимающимися к балкам. В глухую ночь нам
пришлось открыть двери и окна спальни, чтобы; выветрить дым и копоть, —
и действовать при этом бесшумно. Больше часа мы стояли снаружи, дрожа от
холода ночью в Касаули, пока дым и копоть не исчезли. Мы смеялись, и Физз
просила меня не писать больше таких книг.
Теперь у нас было совсем другое настроение.
Уничтожить первую книгу, может быть, и почетное дело. Выкинуть вторую — это
менее почетно и вызывает неудобные вопросы. Мы оба пытались быть храбрыми,
но, мне кажется, мы оба думали о рыбе, которая грызет
Наследников
и их
великое послание, адресованное нам.
— Воздух, — сказал я, — следующая принадлежит воздуху. Из
самолета. Или, может быть, с края этого дома на холме.
— Да, — вздохнула она, посасывая мерцающую сигарету. ―
Огонь. Вода. Воздух. И, может быть, потом мы сможем пойти к издателю.
Когда я проснулся на следующий день, мне было нечего делать.
Физз ушла в свою школу, я попытался читать, но был слишком рассеян, чтобы
сосредоточиться на чтении. Мне пришлось перечитывать каждую страницу, потому
что каждый раз, как я доходил до последней строчки, понимал, что не запомнил
ни слова. Слушать музыку было тоже не очень хорошей идеей. Я позвонил Амрешу
и поехал в его флигель в Тридцать четвертом районе на чашку чая. Он был
странным парнем, и обычно я избегал его. Обращался я к нему только в том
случае, если сам был в странном настроении. Его сумасбродство никогда не
могло утешить меня.
Его флигель — на языке Чандигарха так называлась комната над гаражом — был
настоящим памятником жизненному опыту. Каждый квадратный дюйм стены был
покрыт полосками бумаги, исписанной знаменитыми цитатами и отрывками из
великих произведений. Они были взяты из различных источников — начиная с
трудов индийских и западных философов и заканчивая художественными
произведениями и поэмами. От очень коротких строчек, таких как
Ты есть
искусство
и афоризм Декарта (
Я мыслю, значит, я существую
), до длинных
отрывков из Марка Аврелия и
Упанишады
. Каждая цитата была написана его
самоуверенной рукой толстым фломастером — красного, зеленого, желтого,
бордового, оранжевого, голубого, черного, коричневого цвета.
На потолке он изобразил целую поэму большими черными буквами —
Прогулка в
лесу зимним вечером
. Он, очевидно, тщательно измерил расстояние, потому что
поэма заняла весь потолок. Последняя строка —
лес — любимый, темный и
глубокий
; последняя строфа была для контраста написана темно-красным
цветом. Эффект был невероятный. Текст окружающей тебя комнаты давит на тебя,
и ты ощущаешь огромное чувство облегчения, когда выходишь на улицу.
По всем признакам он был чудаком.
Амреш работал репортером в непонятной южной газете, и у него были странные
взгляды на основы морали. Пока на пресс-конференциях все неслись к еде, он
отказывался даже от глотка поды. Он носил с собой толстый стальной ящик с
провизией — армейская штука, перекинутая за спину вместе с его черной
сумкой, — и брал провизию из нее, если чувствовал необходимость. В
пределах города он не пользовался моторизированными видами транспорта. У
него был превосходно сохранившийся велосипед
Атлас
с маленькой запираемой
стальной коробкой, приваренной к багажнику, на котором он мог промчаться
через весь город за несколько минут. Высокий, хорошо сложенный, Амреш был
заметной фигурой в Чандигархе, он колесил по широким дорогам города. На
правой лодыжке он носил ленту для волос, за которую он засовывал штанину,
когда садился на велосипед. Его серые носки были испачканы смазкой от цепи.
Внешне он был совершенно обычным. Амреш одевался формально — мятые брюки,
хорошо отглаженная рубашка, серые носки, черные кожаные туфли. Его волосы
были по-военному коротко острижены, он всегда был вымыт и свежевыбрит. Он
делал странные вещи для юноши, принадлежащего к среднему классу Пенджаба: он
готовил и убирал за собой. Амреш был родом из Амритсара, пограничного
города, знаменитого своим мачизмом, но не был похож иа своих сверстников.
Я собирал ужасные истории о террористических актах вместе с ним. Пока
остальные репортеры отбирали нужную информацию, он всегда был крайне
внимательным, задавал вежливые вопросы и делал подробные записи. Мы
приезжали на сельскую дорогу, когда утренняя роса еще не растаяла под лучами
солнца и на раскинувшиеся вдоль дороги поля совершали набеги ранние птицы.
Деревенские собаки лаяли по очереди. Ветхий автобус пенджабских дорог был
припаркован на углу. Неподалеку стояла маленькая группа деревенских жителей.
Немытые мужчины в непослушных тюрбанах, женщины с выцветшими дупаттами на
головах и сопливые дети, которые протягивали к взрослым пальцы, пытаясь
подвинуться ближе.
Если была зима — такое происходило чаще в это время года, потому что убийцам
было легче спрятать их АК-47 под накидками — если была зима, туман витал над
землей. Из канав с водой у обочины поднимался пар. Рядом стояла пара серых
полицейских джипов, грязная скорая помощь или полицейский грузовик. Так же,
как всегда, здесь было по крайней мере две белые машины с тонировкой на
окнах: одна принадлежала старшему суперинтенденту полиции, а другая — главе
района. Мы приезжали на своих машинах — на ветровых стеклах которых были
наклейки с надписью
пресса
— и старались остановиться ближе к официальным
машинам, выскакивали наружу и шагали прямо к месту преступления.
Фотографы неслись вперед, наклоняясь, изгибаясь, щелкая. Тела раскладывали
на соседнем поле, аккуратно, в три ряда. Иногда их накрывали белыми
простынями, которые фотографы откидывали, чтобы сделать снимки. По большей
части, они лежали так, как умерли или как их вытащили.
Это всегда была эклектическая смесь. Мужчины, женщины и иногда дети. Прежний
кодекс чести террористов давно канул в лету. Пули АК-47 скорострельного
оружия несли смерть без разбора. Раздробленные и разорванные руки, ноги,
черепа и внутренности свидетельствовали о том ужасном моменте, когда
вспыльчивые пальцы нажали на курок. Случайно можно было увидеть
просочившиеся мозги или кишки.
Глухой ночью автобус захватили три юноши, скинув свои накидки и вытащив
оружие. Один стоял у передней двери, другой — у задней, а третий заставил
водителя свернуть на одинокую проселочную дорогу. Обычные в автобусе
запахи ― несвежей еды, алкоголя, плохого дыхания — сменил запах
опасности. Не просыпаясь, пассажиры, съежившиеся под грубыми одеялами,
начали шевелиться, их сердца забились. Вскоре в автобусе уже никто не спал,
у всех свело от страха желудок.
Пассажир на переднем сиденье, продавец из Лудхианы, известный среди друзей и
в семье смекалкой, веря в свое умение убеждать, начинает умолять террористов
и льстить им. Он говорит о невиновности пассажиров, их обычной жизни и
лишениях. Он восхищается делом юношей, их храбростью, несправедливостью
правительства, преследующего их. Он может даже их спросить, из какой они
военной группировки — Военные силы Кхалистани? Баббар Кхалса? Свободное
движение Кхалистани? Возможно, даже из какого они города, какой школы,
колледжа. Все это время радостный чисто выбритый продавец улыбается, пытаясь
спасти ситуацию.
Главарь с ястребиным взглядом стоит рядом с водителем, у него острые нос и
подбородок, словно стрелы, слишком редкая борода, чтобы ее подстригать или
завязывать. Находясь под действием опиума, он жует наркотик и трясет АК-47.
В определенный момент он наставит короткий ствол на вздымающуюся грудь
человека и выпустит пулю. Это будет тихий, приглушенный звук, без всяких
признаков приближающегося ада. Продавец умрет с широко открытыми глазами,
все еще улыбающимся ртом, посередине неоконченной речи. Как хороший солдат
во время боя, он сражался в итоге только за свою жизнь. С близкого
расстояния аккуратная пуля взорвет его сердце. Это убедит молчать других
умников в автобусе.
Водитель будет внимателен. Не будет оказывать никакого сопротивления,
пытаться повернуть в другую сторону. Будет вежливо спрашивать указания:
Вы
хотите, чтобы я здесь повернул налево? Прямо к деревне Кхаккар? Вы хотите,
чтобы я притормозил? Остановиться здесь? Прямо здесь? Только скажите слово,
мои господа. Только скажите слово
.
Мы все верим в нашу способность обмануть смерть.
В нашу способность вызвать доброе чувство в убийце.
Каждый человек в автобусе верит, что он каким-то образом выживет, даже если
смерть поселилась внутри автобуса.
Но юноши — дисциплинированные солдаты с сердцами, сделанными из стали. Они
следуют своему плану. Сикхов первых выведут из автобуса и положат лицом вниз
под деревом кикар. Женщин и детей выведут следом и просто бросят на землю.
Один юноша, тощий и редкозубый, будет бродить над ними со своим АК-47,
гордостью и смыслом его жизни.
Главарь с глазами, как у ястреба, бросит последний взгляд на съежившиеся
тела и, отойдя от автобуса, даст сигнал своим острым подбородком. Сердце
новобранца наполнится волнением и ужасом. Он прикажет выходить остальным
людям, сидящим в центре автобуса. Шаркая, сморщившись, крепче закутавшись в
старые коричневые одеяла, они подчинятся. Каждый человек будет разрываться
перед последней дилеммой своей жизни: следует ли ему сделать отчаянную
попытку попросить пощады или притаиться, надеясь, что мальчик и судьба не
заметят его и пройдут мимо?
Громко взывая к богу, новобранец с прыщами, проглядывающими сквозь редкие
волосы, кричит:
Благословен тот, кто говорит: Бог вечен
... — и,
целясь прекрасным оружием в пояс, в момент чистого опьянения, нажмет на
гладкий курок. Его крик потонет в звуках выстрелов, пока его оружие будет
плеваться, плеваться и плеваться.
Будет стоять шум: резкий звук стреляющего оружия, тихий стук пуль, хлопающих
об одеяла; звон пуль, отлетевших рикошетом от ручек алюминиевых сидений и
стальных стен; крики умирающих и прячущихся; поток брани молодого
новобранца, поддавшегося силе, которая пульсировала в его руке. Через
несколько минут — вечность спустя — он заполнит внезапно воцарившуюся тишину
звуком вновь заряженного магазина. У тех, кто еще не умер, есть только
минута надежды, пока юный воин ходит вдоль влажного от крови прохода,
выбирая себе мишенью все, что шевелится. Водитель тоже здесь, его сердце
теперь открыто, словно цветок, он навалился на человека из деревни под
Гурдаспуром, жена и дочь которого лежат на земле, лицом вниз.
Когда последний стон стихнет в ночи, юноша откроет заднюю дверь, отойдет и
повернется к главарю с глазами, как у ястреба, неподвижно стоящему в лунном
свете. Его накидка будет развеваться, словно плащ Бэтмана, а АК-47 будет
смотреть дулом вниз. Главарь поднимет свое оружие вверх в вечном жесте
свободы и объявит: Jo bole...
, и рекрут ответит ему: Sо nihal...
,
третьим присоединится юноша под деревом: Sat sri akal
.
Это были религиозные воины. Не убийцы, не наемники. Как Все солдаты веры,
они все выходят из бараков морали, чтобы совершать великие бесчинства.
Я помню, как ходил по этим автобусам. Проход был всегда скользким от густой
крови, хотя тела уже убрали. Было полное ощущение катастрофы, узлы и одеяла
разбросаны повсюду, пятна темно-бурой крови на сиденьях, везде дыры от пуль,
кусочки белой кости, на которые учишься обращать внимание, набивка сидений
вываливается наружу, словно внутренности мертвецов. Я вспоминаю фисгармонию,
брошенную на сиденье, словно сюрреалистическую картину — ее крышка широко
открыта, легкие выставлены, выстрел прошел через сердце отполированного
дерева.
Сладкий, едкий запах свежей крови наполнял мои ноздри, и я не мог избавиться от него несколько дней.
На участке, пока я и другие молодые репортеры работали с автобусом,
крестьяне и пузатые полицейские, старшие репорты уверенно шли прямо к
старшему суперинтенданту полиции и районным властям, жали им руки, стучали
по спине и начинали выспрашивать у них информацию. Пока мы охотились за
трагическими подробностями и атмосферой, красочными деталями и цитатами, они
раскапывали суть случившегося, эксклюзивную информацию — обычную официальную
версию, часть спора враждующих сторон. Но пресса не была ни на той, ни на
другой стороне. В другом месте, в комнате Золотого храма, активисты сообщат
подлинную историю, эксклюзивные факты, и это с такой же страстью отправится
в мир.
Мне нравился Амреш, когда он работал репортером, потому что он был серьезен,
методичен. Вел себя лучше любого из нас. Он разговаривал с каждым из
источников, с трудом пытался реконструировать события и очень скептически
относился к официальной версии. Амреш также был единственным среди нас, кто
обращался уважительно с источниками информации, невиновными, которые не по
своей воле оказались на сцене истории. Он не требовал ответов на вопросы и
продолжал разговор. Его голос был мягким, полным сочувствия. Амреш хотел
добиться от людей неприкрытых эмоций, услышать, как несчастный крестьянин
присел на корточки, закрыв голову руками и получив последнюю пулю в своей
жизни.
Глядя на работу Амреша, я думал, что он больше похож на общественного
активиста, занимающегося терапией, чем на настырного репортера, гоняющегося
за материалом для очередного номера.
Он был очень полезен. Он щедро делился информацией и часто указывал на наши
ошибки. В Чандигархе и Амритсаре мы были большой, постоянно пополняющейся
группой репортеров из всех уголков страны, которые гонялись за великой,
нескончаемой историей. Эта история помогла многим журналистам сделать
карьеру и продолжала в том же духе. Терроризм сикхов возник в Пенджабе в
1983 году и захватил воображение жителей Индии. Для страны, которая
находилась в вечном поиске причин и внимания, это было хорошим материалом.
Мы обрели чувство собственного достоинства только пятьдесят лет назад с
необычной символикой борьбы за свободу. Нам все еще был нужен враг, чтобы
понять, кто мы есть на самом деле.
Если Индии на пути к взрослению крайне необходимо было потерять
девственность, то Пенджаб был первым шагом. Души п тела полностью
исследовали, были даны обещания, получены шрамы, сильные и опасные эмоции
исчезли. Все это кровавое дело казалось мрачной шуткой. Как в сражении
Куросавы, когда мастер забыл крикнуть
мотор
и внезапно пошел домой к своей
жене. Ни у кого не было других тем для разговоров, дел. Лошади продолжали
скакать, армии продолжали биться, самураи продолжали убивать своими широкими
мечами и издавать шипящие крики. Хошо! ХошоКошоПошоВошo! Хошо! К тому
времени, как вернулся мастер (обратились к продюсерам с глазами-бусинками за
дополнительными деньгами), съемочная площадка, доспехи, лошади, актеры — все
было задействовано.
После какого-то времени иллюзия сражения перешла в настоящую битву. Это было
обычным делом. У людей есть эмоции, слишком много ударов даже деревянными
мечами могут вызвать непонятные чувства.
Когда политики в Дели и Пенджабе пошли спать, на их место пришли мелкие
актеры. Их игры были придуманными, искусственными. Причины были фальшивыми;
страдания притворными. С другой стороны, агония плохих актеров была
натуральной. Трое юношей, которые ходили по автобусу, не играли. Они
поставили свои жизни на кон ради стоящих вещей. Они наносили настоящие раны.
Их тяжело ранили деревянными мечами.
Они убивают настоящих людей.
Они погибнут настоящей смертью.
Скоро.
Между тем х
...Закладка в соц.сетях
