Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...щем, еще до того, как закончились эти шесть месяцев, я знал, что, если я
не буду с ней, то совсем зачахну и стану никем.
Как только я получил работу в Чандигархе, я переехал. Я объявил дату свадьбы
наугад и сказал, что мы двигаемся вперед. Оглядываясь назад через призму
этих двадцати лет, я думаю: замечательно, что мы это сделали.
Ее отец укрепился в своей позиции. Физа, которая никогда не перечила
родителям, теперь смотрела ему в глаза и не двигалась с места. Ее матери
пришлось вмешаться. Она напомнила своему мужу об их забытой истории. Ризван
неохотно согласился. Бунты твоей собственной юности ничего не значат по
сравнению с беспокойством за хорошенькую дочь.
Чтобы унять родителей, я согласился на формальную процедуру.
Мы не поженились в суде, потому что меня нельзя было волновать бумажной
волокитой. И мы не женились по индийским или исламским обычаям. Физа и я
выбрали Ананд Карадж, сикхскую церемонию, которую можно было провести утром
очень быстро и очень просто под громкие звуки гимнов.
Пришли ее и мои родители, какие-то странные родственники, друзья и коллеги
из газеты. Царила мрачная атмосфера, казалось, все были раздражены
происходящим. После церемонии был обед с лепешками-наан и курицей. Мой отец
надел свой темно-бордовый галстук и черный костюм-тройку в изнурительную
жару и скептически смотрел на всех. Крепкий Ризван в цветастой рубашке был
похож на человека, которого застали посреди рабочего дня. Две матери с
трудом обменялись любезностями, пот стекал по их яркой губной помаде.
У официантов в белых куртках с темно-бордовой отделкой и золотыми лацканами
были большие пятна под мышками. Запах пота наполнял комнату. Большие
вентиляторы производили шум и воздух. Все было невероятно потертым.
Мне было неловко в пайджаме-курте кремового цвета, и с каждой минутой я
злился все сильнее. Каково черта мне нужно было соглашаться даже на эту
простую процедуру?
Физа с другого конца комнаты видела, как это зреет во мне.
Она медленно прошла через комнату. Физз выглядела невероятно красивой в темно-
бордовом сальвар-камизе, стоя напротив меня и озаряя улыбкой весь мир. Она
сказала:
— Я отчаянно нуждаюсь в какой-нибудь официальной церемонии.
Этим вечером, когда мы отправились в нашу комнату в отеле (балдахин постели
был увешан гирляндами из ноготков и тубероз), мы были счастливей, чем когда-
нибудь.
Нам ничего не нужно было. Нам никто не нужен был.
Мысль, что ей не придется уходить больше, наполнила меня исключительным
чувством безопасности и удовлетворенности.
Она лежала на спине со сверкающим лицом, ее распущенные волосы поднимались
темными волнами вокруг.
— Прости, что тебе пришлось пройти через все это, — улыбнулась
Физз.
— Ради тебя, малышка, — сказал я, — я сделаю это снова. Ради
тебя я сделаю все, что угодно.
— Ты будешь танцевать на улицах? — спросила она.
— Все что угодно.
— Очистишь тысячу горошин?
— Все что угодно.
— Отвезешь меня в Грецию?
— Все что угодно.
— Напишешь шедевр?
— Все что угодно
— Просто поцелуешь меня?
— Все что угодно
— И снова.
— И снова.
Я сделаю все что угодно. Ради тебя, дорогая, все что угодно. Ради тебя,
дорогая, все что угодно. Ради тебя.
Первые вещи
По дороге назад мне приснилось, чго я стал легким, словно перышко.
Я находился на втором этапе пути — из Хитроу в Дели. Самолет был большим,
словно здание, и занят только наполовину. Я захватил пять сидений в самом
хвосте и лежал на левом боку, изнывая в середине моего двенадцатичасового
цикла боли. После моей третьей порции
Джека Дениэлса
добрая улыбка
стареющей стюардессы превратилась в предупреждающее рычание. Не желая
разжигать ссору, я постарался забыться.
Мы все были на спортивной площадке колледжа и играли в футбол. Соберс,
Милер, Шит, мои однокурсники, мои кузены Но у меня были проблемы с мячом.
Каждый раз как я делал шаг, я поднимался на шесть футов в воздух и обгонял
всех. Я двигался быстрее и дальше, чем все другие игроки, но не мог схватить
мяч. Мои товарищи по команде кричали и просили меня оставаться на земле,
чтобы добраться до мяча.
Я пытался изо всех сил, но просто не мог опуститься. Наоборот, я становился
все легче и легче, и легкость была удивительная. С шести футов я начал
подниматься на двенадцать футов всякий раз, как делал шаг. Все задыхались в
страхе. Теперь я мог видеть вершины нимов и гулмохаров, гимнастический зал и
стоянку для велосипедов, общежитие и аудитории колледжа, теннисный корт и
Долину удовольствия.
Я медленно опустился вниз, коснулся земли и снова взлетел вверх, выше и
выше.
Но вскоре чувство свободы и радости сменила паника. Я поднимался слишком
высоко. Я не контролировал свой полет и мог улететь. Игра прекратилась, и
все собрались посреди поля, глядя вверх и крича. Другие игроки тоже пришли
туда — баскетболисты, прыгуны, борцы, боксеры, атлеты, хоккеисты и игроки в
крикет в их ослепительно белых костюмах. Все смотрели вверх, махали руками и
кричали.
Теперь я отчаянно бил ногами, чтобы опуститься вниз, как-то замедлить полет.
Я кричал людям внизу, чтобы они помогли мне, опустили меня вниз. Но ничто не
помогало. Я бился в истерике, охваченный ужасом. Вскоре я не мог различить
лица. Затем начали стихать и голоса. Группа людей внизу превратилась в
пятнышко. Колледж стал пятнышком. Весь Чандигарх стал крохотной точкой. Все
превратилось в точку. Затем паника прошла.
И я продолжал подниматься и подниматься, пока подо мной и надо мной не стало
ничего.
Первая вещь, которую я сделал, когда вернулся в наше барсати в Грин Парк
посреди ночи, — это настойчиво позвонил в дверь хозяина и спросил, есть
ли какие-нибудь новости от Физз. Новостей не было.
Когда я поднялся на террасу, заухал господин Уллукапиллу:
Хвала господу, дурак вернулся, его жизнь не изменилась
.
На следующее утро я пошел в банк. Никаких переводов не было.
Я позвонил каждому из ее друзей. Джани, Мини, Чаи. Они все были удивлены,
вежливы и совершенно ничем не помогли мне. Ее друзья заявили, что ничего не
знают о ней, что она не связывалась с ними много лет. Я мог в это поверить.
Она была не из тех, кто прячется за камнями, но и не из тех, кто выставляет
напоказ свои раны.
Я позвонил ей домой в Джорхат. Ее мать сказала, что она не приезжала туда на
каникулы, затем узнала мой голос и начата рыдать. Я ждал. Она сопела в
трубку. К телефону подошел ее отец. Он разговаривал холодно и
мелодраматично. Ее отец сказал, что понял, что это ошибка, как только увидел
меня.
Мир — это суровое место. Относись ко всем как к цикадам.
Это срочно. Мне действительно нужно с ней связаться
, настаивал я.
Тем же голосом, которым он комментировал фильмы в своем зале, он произнес на
хинди:
— Если пуля вылетает из ствола, она никогда не возвращается назад.
— Пожалуйста, помогите мне, сэр, — попросил я.
— Ничто теперь не сможет тебе помочь, сынок. Даже бог.
Он положил трубку.
Я хотел спросить:
— Как насчет удара по голове от Бабы Голеболе? Это поможет? Как насчет
тысячи ударов по голове Бабы Голеболе, о сэр Ризван, отец прекрасной дочери?
Я позвонил снова.
— Неправильно набранный номер — это всегда был неправильный
номер, — сказал ее отец. — Я понял с того момента, как увидел
тебя, что это неправильный номер.
В этот раз я положил трубку.
Оставалось два дня до Рождества, и в шесть часов вечера было уже темно. Я
вытащил кресло на террасу, взял мой виски, завернулся в толстую серую шаль,
которую мы купили на блошином рынке в Касаули, и сел снаружи. Пока я
отсутствовал, хозяин срубил гулмохар, чтобы лучи зимнего солнца могли
проникать в барсати. Я чувствовал себя немного голым без его веток.
Повсюду был слышен звук машин. Даже наша улица, которая была альковом мира,
когда мы переехали в Дели двенадцать лет назад, была заполнена машинами и
голосами людей. В основном это были голоса мужчин, готовившихся к
предстоящему веселью. Это было веселое время в Дели. Дни, чтобы праздновать,
напиваться и ездить по дорогам. В газетах было полно объявлений о празднике
накануне миллениума.
По всему городу из магазинов, домов, машин доносилась музыка.
Я вспомнил все эти годы, когда в последние недели декабря мы каждую ночь
выходили с друзьями и возвращались, чтобы заняться любовью. Затем мы лежали
в постели и заново переживали каждый год, перечисляя все победы и несчастья.
1981, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94...
Она бы сказала:
— Это год будет превосходным — один ребенок, одна книга, два отпуска.
— Сначала книга. Потом ребенок. Потом отпуск, — возразил бы я.
— Ты повторяешь это каждый год — а потом ничего. Представь, что я
напишу книгу!
— Превосходно. Тогда я сделаю ребенка.
— Но не беспокойся, я никому не скажу. Я позволю тебе взять все почести
себе.
— Это так. Это все, что я хочу.
Со срубленным гулмохаром я мог смотреть в тени Дир Парка, где пальцы тумана
уже начали ласкать деревья. Я почти хотел, чтобы господин Укп заговорил
голосом мудрости, но было слишком рано для него. Я провел утро, разрывая и
уничтожая сотни страниц распечаток, сделанных в интернет-кафе. Еще я
позвонил горничной внизу и заплатил ей, чтобы она убрала и вымыла дом.
Поиски были закончены, но ощущения финала не было.
Внезапно меня посетила мысль. Я вошел внутрь и позвонил в магазин тхакура.
Затем я положил трубку, подождал десять минут и позвонил снова. Ракшас
запыхался,
— Ты нашел ее? Как она выглядит? Оначто-нибудь запомнила? Что она
сказала? Ты рассказал ей о нас?
— Постой, постой, — попросил я. — Я расскажу тебе все, как
только приеду. Но сначала расскажи мне, был ли там кто-нибудь.
— Нет, здесь никого не было.
Секунду я воображал, что все будет как в фильме. Я, должно быть, сидел
рассеянно несколько часов, потому что господин Укп наконец заухал.
Ты — дурак, она не приедет домой на каникулы
.
И через секунду я понял, где она.
Я вскочил, надел мою толстую армейскую парку, сунул зубную щетку в карман,
выключил свет и выскочил за дверь меньше чем за пятнадцать минут. К тому
времени, как я поставил
Джипси
на парковку у автовокзала, было уже за
десять часов. Вокзал сильно похорошел с того момента, как я последний раз
видел его, но платформа Чандигарха была именно там, где и восемнадцать лет
назад. Отходил автобус
Дороги Харианы
, когда я подошел. Я взял место в
предпоследнем ряду, прислонился коленями к фанере и железной спинке и
сгорбился в позе путешественника.
Через несколько минут мои ноги свело судорогой, и протухший запах автобуса
наполнил ноздри. Окна дрожали, и многие из них не закрывались, врывался
холодный ветер, заставляя всех прикрывать лица. У большинства людей были
одеяла и шали; у меня была парка. Мы были похожи на группу диверсантов,
отправляющихся на задание. Пятнадцать лет назад, когда бушевал терроризм
сикхов, такой автобус бы тошнило от страха. Теперь все храпели,
расслабившись, словно тряпичные куклы.
За полночь водитель заехал в дхабу рядом с Мурталом на обед. После того как
я испражнился под бледными эвкалиптовыми деревьями, стоящими в холодной
воде, после того как я съел далроти на стальной тарелке, после того как я
поработал ручным насосом, чтобы побрызгать холодной водой на свое мрачное
лицо, после того как я прошелся вдоль дороги за пятна света из дхабы, я
снова стал двадцатилетним юношей с такой глубокой болью в сердце, что не
видно было дна.
Когда я добрался до Чандигарха, я почистил зубы без зубной пасты, съел
булочку с маслом, выпил несколько чашек горячего чая и прошелся туда-сюда,
чтобы кровь снова начала циркулировать в моих конечностях; к этому времени
автобус
Гималайские дороги
был готов. К девяти часам, сделав усилие,
старый автобус преодолел последний крутой участок и припарковался у
торгового квартала. Было холодно, невыносимо холодно. Солнце еще не согрело
утренний воздух, и обычно тесная площадь и место парковки были пусты.
Расположенный прямо за ними вымощенный булыжниками рынок, казалось, только
начинал медленно оживать. Первый раз я приехал с ней в Касаули зимой, и мы
не вылезали из постели раньше полудня целых четыре дня.
После того как я прогулялся вниз, мимо Верхнего и Нижнего Моллов, мне
потребовалось меньше десяти минут, чтобы добраться до школы. Когда я
прошаркал вверх по вымощенной дороге к монастырю, у меня на сердце была
тяжесть. На игровой площадке не было ни звука; никакого футбола в коридорах
с колоннами; никакого детского шепота в каменных стенах классов. У школ без
учеников нет и учителей.
Добрая монашка в коричневом облачении и грубой черной шали сказала, что Физа
ушла со всеми, когда школа закрылась в первую неделю декабря. Нет, она не
знала, куда она направилась. Да, она вернется с остальными в последнюю
неделю января. И я был ее... Я был ее мстительным ангелом из ада... Великий
писатель чинчпокли. Преследователь снов. Любовник фантомов. Новый
путешественник дороги, лежащей между разумным и необъяснимым. Из страны
первых вещей.
Я написал записку, положил в конверт, который одолжил у монашки, и запечатал
письмо.
Сестра Грака со светлой кожей и глазами нежно преподнесет ей мои надежды, и,
может быть, ваш господь, оставленный на кресте, сохранит ее в хорошем
здравии.
Я вернулся в Чандигарх поздно вечером. Мои гнилые задние зубы — широко
открытые, словно кратер вулкана, — так сильно разболелись, что я едва
мог открывать глаза и говорить. Через автобусную остановку был дантист, и он
влил в меня немного обезболивающего и поставил временную пломбу. Мне
пришлось просидеть в его приемной полчаса, чтобы унять боль. Затем я
проглотил комбифлам и взял рикшу до ее старого серого дома в Тридцать пятом
районе. Казалось, город сильно уменьшился с того времени, как почти двадцать
лет назад мы любили друг друга здесь. Эти расстояния, которые мы
преодолевали много раз, теперь казались очень маленькими; ряды деревьев
отступили на задний план перед суетой дорожного движения; мотоциклы и машины
вытеснили велосипеды.
Мои воспоминания о дорогах состояли из молчания и разговоров. Теперь стоял
постоянный шум двигателей и сигналов. Я подумал: больше ты не сможешь гулять
здесь и найти свою любовь.
Короткие дороги до ее дома через пустыри, по которым я и Милер мчались
каждую неделю, исчезли. Район был застроен от угла до угла. Но дом не
изменился. Те же самые ворота с черными железными перекладинами, низкие
серые стены и каллистемон, склонившийся, как наказанный. Буйный сад, где мы
тогда сидели, был в хорошей форме, недавно подстрижен, куст гибискуса в
дальнем углу был в порядке. У меня не было велосипеда, чтобы прислонить его
к стене, и какое-то чувство подсказывало мне попросить рикшу подождать.
Молодая женщина открыла деревянную дверь, но оставила один замок закрытым.
Это был не 1979 год. Это был 1999, и страх был нашей главной эмоцией. Индия
выпустила всех своих привидений (многих из них хитростью заманил в бутылку
великий факир), и они бегали вокруг, оставляя шрамы на нас. Управление
безумием было нашей судьбой, и мы неслись к ней — только одна запертая дверь
разделяла нас.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы объяснить ей, кто я такой. Тетушка
умерла. Женщина была ее приемной правнучкой, и она слышала обо мне. Было
ясно, что ей бы хотелось увидеть мое удостоверение личности, но я полагаю,
вы не спрашиваете его даже у таинственных родственников, которые охотились
за мертвыми ночами на высоких горах.
Из дома исчез
Грюндиг
; большой красный холодильник сменил белый маленький;
в качестве мебели служили все те же плюшевые диваны и стеклянные столы; и
вместо горного пейзажа теперь висело большое изображение распускающего слюни
младенца.
Неуверенно остановившись возле обеденного стола, она предложила мне чаю, но
я захотел сходить в ванную. Там была одна с двумя дверьми. В ванной больше
не было белого убежища, которое мы так часто искали. Плитка, горшок,
раковина — все сменили на различные оттенки зеленого цвета. Зеркало над
раковиной выросло в шесть раз по сравнению со своим прежним размером.
Я посмотрел в него и не смог увидеть мальчика, каким когда-то был.
Я постарел.
В моей бороде появились неровные седые волосы, и в моем хвосте были
серебряные пряди. В большой армейской парке я выглядел словно уставший
солдат, вернувшийся домой с войны. Я посмотрел в свои глаза и начал плакать.
Я не делал этого со времен моего детства, и я плакал, плакал и плакал, пока
внутри меня ничего не осталось.
Ни любви, ни страсти, ни воспоминаний, ни желания.
Дели, Хапур, Гархмуктешвар, Гаджраула, Мурадабад, Рампур, Биласпур,
Рудрапур, Халдвани, Катгодам, Джеоликоте, Гетия. Магическая мантра нашей
жизни. Я медленно ехал в тумане и был рад добраться до гор. Даже несмотря на
то что дорога на Найнитал была переполнена машинами перед праздниками, я
почувствовал, как спокойствие нахлынуло на меня, как только
Джипси
начал
подниматься на холмы. Когда я доехал до развилки у Первой дороги, меня
охватила внезапная уверенность, что я найду ее там. Сумасшедшее счастье
наполнило меня, и я пронесся через мост Биирбхатти, мимо железного вымени
бетонной коровы около ашрама, мимо скопища стареющих серебряных дубов у
подножия санатория, повернул и оказался дома.
— Она здесь? — спросил я Пракаша, который закрыл за мной ворота.
— Кто? — поинтересовался он.
За ним стоял Ракшас, хранитель темных секретов.
Я отсутствовал только несколько месяцев, но мне показалось, словно я
вернулся спустя долгое время. Растения Физз стали еще больше; дом находился
в еще худшем состоянии, чем раньше; уменьшавшиеся кучи песка и гравия тоже
исчезли. Я отдал Ракшасу голубую замшевую куртку, которую купил для него, и
сказал, что ее послала его сводная сестра.
— Унаследовала ли она красивую внешность своих родителей? — задал
вопрос Ракшас.
— Да, конечно, — кивнул я
Этой ночью я сидел на террасе, пил виски и смотрел на дорогу. Ночь была
ясная, и всю долину заливал свет. В небе было больше звезд, чем раньше.
Вы можете их сосчитать, сэр?
—
Да, три миллиона двести семьдесят тысяч
семьсот тридцать три звезды
. —
Бинго! Она твоя. Она будет дома, как
только вы увидите последнюю и выберете
.
Я играл в игру, гадая, какое транспортное средство едет к нам из Джеоликоте.
Была ли она в этой машине? Или в этой? Рев двигателя поднимался подо мной,
затем исчезал за выступом, вновь появлялся позади меня через несколько
минут, затем затихал где-то у падао. Мой зуб снова начал болеть, и я решил
ваглушить боль виски.
Козодой начал говорить на своей азбуке Морзе. Прошли часы, и бутылка виски
опустела, а его голос становился все громче и громче, напоминая удары
барабана вселенной.
Ток. Ток. Ток.
Вскоре мне показалось, что он стучит по моей голове, мне захотелось
спрыгнуть вниз на террасу, добраться до кустов лантаны и свернуть ему шею.
Пракаш разбудил меня поздно утром с яйцами и чаем. Я немного шатался после
виски и не помнил, как пришел в спальню. Я затянул волосы резинкой и вышел.
Небо было высоким и бледно голубым. Солнце ослепляло. Мне пришлось отступить
назад в дверной проем в приступе тошноты.
Мой зуб все еще болел.
После горячей ванны я спустился на нижнюю террасу и сел на скамейку из
красного камня под Тришулем. Там, в тени, было холодно. Багира села рядом,
купаясь в солнечных лучах. Я заметил, что великий часовой Шивы — растение
Карпетсахиба — тоже стареет. Несколько веток с наветренной стороны упало,
другие выглядели хрупкими, и их кора приобрела чешуйчатую бледность
старости. Снизу дом тоже выглядел старым, его незастекленные окна были
похожи на слепые глаза старика, его выцветшая красная крыша ― на
ветхую шляпу.
Майкл-укол вошел через нижние ворота, неся маленькую розовую пластиковую
коробку. Он был красивым мужчиной с аккуратно подстриженными волосами и
усами, проворным шагом армейского офицера, теплой улыбкой крестьянина. Я мог
представить пациентов, благодарных ему. Семя Банно-Мэри и Питера-Рам Аасре
хорошо расцвело. Он принес мне рождественский ромовый пирог.
— Как вы поживаете, сэр? — спросил он. — Если позволите, вы
выглядите не очень хорошо.
— Я в порядке, Майкл. Просто слишком часто поздно ложился. Как Стефен?
— Приходит в себя после Рождества, сэр. Знаете, сэр, мой отец всегда
приходит в себя после Рождества.
Он взял меня за запястье и начал слушать мой пульс. Затем Майкл приложил
тыльную сторону своей ладони к моему горлу.
— Майкл, у меня болит зуб, — признался я.
— Сэр, с вами не все в порядке. Вам нужен укол.
— Майкл, вы можете мне сделать один против глубокого несчастья?
— Простите меня, сэр, — покачал он головой.
— Майкл, просто сделайте его. Но после него вам придется показать мне
могилу мадам.
Мне не удалось найти ее среди сосен и дубов на горном выступе, потому что
она была спрятана в разваливающемся оловянном сарае позади дома Тафена,
рядом с ямой бутылок, которую он постоянно наполнял. Когда Майкл-укол открыл
гниющую дверь, внутри началась паника. Свет проникал только из щелей в
олове. Там не было окон. Мы подняли обвисшую дверь и полностью открыли ее,
впустив солнце. Мы отодвинули в сторону напиленные и сложенные дрова; там
была только одна плоская мраморная плита. Сын сказал, что его отец разобрал
остальные надгробные камни и продал их. Я вышел наружу, наполнил старую
банку водой несколько раз и вылил ее на плиту, чтобы смыть грязь и пыль.
Плотным черным готическим шрифтом с многочисленными завитушками было
выгравировано:
Кто смог удержать огонь?
Кто может знать алхимию желания?
Внизу было написано:
Катерина из Гетии, жена Сиеда, дочь Джона.
Умерла в 1942 году.
У этого цветка была форма колокола, прекрасного красного или белого
колокола, и, как все великие растения, он был похож на людей: наделенный
различными настроениями, способный в равной мере на добро и зло.
Он дает листья и семена.
Можно курить его в чиллуме; можно добавлять в блюдо; можно заваривать чай.
Когда он улыбается людям, он лечит язвы на коже, появившийся геморрой,
приступы ревматизма, астмы, сильные синяки и раны и обезболивает вправление
сломанных костей.
Когда он сердится на людей, то учащает их пульс, иссушает горло, заставляет
появляться на лицах своих учеников румянец, а их мышцы сокращаться, обращает
желудок в воду и погружает людей в депрессию и нервозность. Это делает их
сузими, словно кость, красными, словно свекла, сумасшедшими, словно мокрая
курица, и горячими, словно заяц
.
Когда он играет в игры с людьми, то заставляет их видеть галлюцинации и сны,
заставляет их забывать и прощать, заставляет их качаться и улыбаться,
заходить за границы и предсказывать, наливаться кровью и вступать в связи.
Грабители используют его.
Убийцы используют его.
Врачи используют его.
Ведьмы используют его.
Любовники используют его.
Его тяжелый дым возбуждал Дельфийского оракула.
Авиценна говорил о нем перед лицом Януса в одиннадцатом веке.
О нем шептались в Китае как о любимом лакомстве Будды.
В Восточной Индии он был самым быстрым возбудителем.
В Индии он стал известен в доисторические времена.
Он означает все для людей и растет целый год вокруг.
Просто у дороги, его можно свободно срывать.
Он происходит из ужасного ночного семейства пасленовых. Его родственник —
это скополамин.
Некоторые называют его травой Джимсона. Другие зовут дурманом. Еще одно его
название — труба дьявола, другое — сумасшедшее яблоко.
Но в Индии, в горах, все зовут его дхатура.
Он растет у обочины дороги. Свободно.
Его можно свободно собирать.
За несколько следующих дней моя боль превратилась в звуковой гул. Я жадно ел
комбифлам и пил стаканы с темным виски, но не смог заглушить ее. По ночам я
сидел на террасе, пока алкоголь не уничтожал всю мою боль, все мысли, все.
Каждую ночь я считал звезды до последней, но она не приезжала.
Ракшас нависал на заднем плане и относил меня, повисшего на его единственной
руке, назад перед рассветом. Никто не приходил соблазнять меня, предъявлять
права и угрожать. Каждое утро я просыпался слабым от виски и зубной боли,
Пракаш приносил мне яйца и чай.
К четвертому дню я больше не мог переносить боль. Я посадил Ракшаса в
Джипси
и отвез в Халдвани, медленно преодолевая повороты, теряя сознание
от боли. В Халдвани царил хаос: все ездили по дороге и ходили в разных
направлениях. Ракшасу пришлось высунуться из
Закладка в соц.сетях
