Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...а
брезенте, сухая постель в другой спальне, пробуждение утром с его любовью,
растущей в ее ладони.
Ритуалы продолжались, удовольствие все еще росло, но она знала, что что-то
изменилось, какая-то значительная его часть отсутствовала. Теперь, когда он
двигался в ней и на ней, это мешало ей. Если ты видел всю свою жизнь полную
бутылку полной, то даже отсутствие в ней небольшого количества может мешать.
Глаз видит то, что отсутствует, а не то, что осталось. Катерина знала, что
недостающие кусочки были с Камлой; она начала беспокоиться о том, что когда-
нибудь остальная его часть тоже уйдет с Камлой.
Катерина чувствовала его растущее возбуждение, словно определенный цикл —
каждые пятнадцать дней — когда посещение семьи приближалось. Она заметила
его выбритую кожу и хрустящую одежду, пружинистый шаг, хорошее настроение в
день отъезда.
Это сводило ее с ума.
Она начинала ходить взад-вперед по поместью весь день и ночь. Одна,
рассеянная. Рам Аасре-Питер и Банно-Мэри протестовали против этого, боясь,
что на нее могут напасть дикие животные, моля ее звать их каждый раз, как ей
хотелось пройтись. Катерина отмахивалась от них. Она все еще хотела, чтобы
после наступления темноты в ее личные покои вход был запрещен. Она пока не
покончила с Гадж Сингхом.
И хотя ей хотелось, чтобы он жаждал ее по-прежнему, она была уверена, что,
если будет по-другому, ее желание останется неизменным.
Катерина могла не понимать этого, но она становилась похожей на Сиеда в
самом конце его жизни.
Изменившись под натиском желания. Не умея найти мира с ним.
Дневники становились все более и более напыщенными, слова перетекали друг в
друга, и, словно молоко, стоящее на открытом пламени слишком долго, ее
повествование постепенно становилось неподвижно-густым. Сначала глубокое
чувство безразличия днем — пустота, ожидание, отсутствие друзей — начало
заполнять страницы. Затем действие умирало, и одни и те же вещи начали
повторяться снова и снова, в более резком тоне. В прозе начали появляться
галлюцинации, и на страницах в конце было трудно понять, что там было
написано. Внезапно после всех этих лет появились упоминания о грехе —
неожиданные отголоски речей Эмилии — и таинственные мольбы о прощении.
Она написала о том, что не отдавала там, где было нужно.
И давала там, где не нужно.
Катерина упомянула о грехе против собственной крови.
И об искуплении и временном облегчении.
Она писала о своей любви к Сиеду, желая навлечь на себя его гнев.
И Катерина думала о посещении церкви, чего она не делала со времен Норт-Дама
много лет назад.
Она мечтала о возвращении в Америку в последний раз.
В последний раз, чтобы закончить свои незаконченные дела.
И Катерина говорила о том, чтобы дать Гетии то, что ей принадлежит.
В какой-то момент, казалось, страх затопил ее. Смесь ипохондрии и паранойи.
Она начала писать о нездоровье, слабеющей силе, странных ночных посещениях.
Бессвязные записи становились все более и более темными. Она добавила, что
чувствует себя, словно Карпетсахиб в гостинице, открытой для нападения. Но в
ее случае угроза таилась в ее доме, а не в каком-нибудь другом.
Один раз Катерина рассказала о пантере, которая приходила каждую ночь, чтобы
посидеть под ее окном в лунном свете, и смеялась над ней. Порой она просто
смотрела на нее, порой пела тихим голосом народные песни холмов Кумаон,
полные предупреждений и предчувствий. Пантера сказала, что знает все ее
секреты, и если она не удовлетворит ее, то она сожрет все внутренности
Катерины.
И затем внезапно записи оборвались.
Смерть получила власть в свои руки.
КНИГА ПЯТАЯ
Сатия: Правда К тому времени, как я выплыл из последнего водоворота дневников, я был на
три года старше, и мир вокруг меня изменился неожиданным образом. Новые
тенденции манизма, которые начали охватывать страну в начале тысячелетия,
теперь, в последние годы миллениума, вошли в моду. Старое приведение
великого факира вернулось к остальным. Никакого насилия, терпимость,
сострадание — все это было глубоко зарыто в земле. Укротителя крокодилов
съели динозавры,
Мифология соблазнила технологию, и их порождение жило среди нас.
Мы брали высокопарные метафоры и делали из них оружие.
Мы не хотели летать на крыльях Гиты; мы хотели прикоснуться пальцами к
брахмастре.
Мы превратились в государство с ядерным оружием. И теперь вся страна была
Конфедерацией блестящих мужчин. У всех была сильная эрекция. Концы,
возбужденные голубыми пилюлями пропаганды и власти, готовые уничтожить любой
рот, посмевший открыться в несогласии.
Аптекари ненависти наконец преуспели в том, чтобы каждый фаллос фанатика был
крепким, словно деревянный молоток.
Har bewakoof ka loda banayenge
hatoda
.
Даже те, кто не были фанатиками, были заняты тем, что заявляли о себе как о
мужчинах, соизмеряя собственное достоинтво с размером своих органов.
Размером своих бомб, размеров своей истории, размером своего народа,
размером своих богов.
Пока факира убеждали спокойно умереть, его великий товарищ, сидящий на
заднем сидении крокодила, святой здравого смысла, Джавахар Джевел, стал
любимой мишенью. Люди, которые были недостойны дышать с ним одним
воздухом, — люди без храбрости, благородства, идей — проводили свои
дни, метая в него дротики. Мы взяли наши мечты и читали их, словно
бухгалтерские книги; а наши бухгалтерские книги стали журнала ми воров.
Мы утратили изящество и приобрели алчность.
Мы утратили магию великой борьбы и не научились светской утонченности.
Мы все угодили в ловушку мишуры и ярких мелочей.
Каждый человек. Каждый день. Повсюду. От домов бедняков до великих зданий
колониального Нью Дели.
Нам не удалось стать теми, кем мы могли бы стать.
Мы становились меньше, чем были.
Но меня это совсем не волновало. Нации и толпы людей упрямо пойдут своей
собственной дорогой, совершая свой цикл с редкими проявлениями глупости и
доблести. Я всю свою жизнь утверждал, что жизнь маленького человека, как
известно всем живущим на земле, требует столько же внимания и подсказок,
сколько жизнь целого народа.
У страны было больше шансов быстрее найти свой путь, чем у меня.
Когда я пытался выбраться на поверхность (щупальца дневников все еще
цеплялись за мои лодыжки), я чувствовал себя словно Рип Baн Винкель. Из какого-
то жеманства я отрастил волосы и бороду — чтобы можно было завязывать их
резинками. Длинные волосы сделали меня более мужественным, похожим на
дальневосточного монаха, и мне это нравилось. Было приятно видеть, с каким
уважением местные жители относятся ко мне: так относятся к людям, выбирающим
путь души. Они понижали голос, когда разговаривали со мной, приветствовали
меня особым кивком головы, когда проходили мимо. Внешность, на самом деле,
значит многое. Из богатого городского обманщика, живущего среди таких же
обманщиков, я превратился в затворника в большом доме, ученого, ведущего
спартанский образ жизни и изучающего толстые книги.
Я был рад этому. Я мог прогуляться в дхабу у падао, где останавливались
грузовики, или пройтись мимо маленьких бакалейных магазинчиков вверх по
старой дороге, ведущей к Найниталу — прекрасному городу, выложенному
кирпичом, или мимо чайных к разваливающемуся санаторию и не чувствовать себя
обязанным разговаривать с кем-то из людей, сидящих на корточках и
потягивающих сигарету или биди. Поднятой руки, вежливого кивка было вполне
достаточно. Даже в те дни, когда я ходил в падао есть, меня обслуживали без
обычных любезностей, и в моем присутствии посетители в закусочной говорили
тише.
Я знал, что ходят слухи, что меня бросила жена, а я оплакиваю ее. Про меня
говорили, что я пишу книгу, чтобы изгнать память о ней. Вся эта информация
дошла до меня от Пракаша, который, вероятно, сам первым распустил эти слухи
в деревне. Пракаш — это идиот, который сменил Ракшаса у меня на службе. Он
был усыпанным прыщами безмозглым дураком из Алморы, настроение которого
менялось от безудержного веселья до мрачной замкнутости каждые несколько
минут. Пракаш мог бы возглавить гордые ряды идиотов в любой дхабе, но его
главным желанием было поступить на службу в армию. Каждый год он ездил в
рекрутский центр в Раникхете, но ему всякий раз отказывали. Военные были бы
сумасшедшими, если бы дали такому человеку, как он, оружие в руки. Однако
Пракаш продолжал надеяться, даже после того как преодолел призывной возраст.
Каждое утро он начинал с отжиманий и приседаний, бегал по нижней террасе
высоким гусиным шагом. Пракаш был уверен, что скоро начнется большая война с
Пакистаном и потребуются новые силы. Он поддерживал себя в форме, готовясь к
этому моменту.
Пракаш делал все, чтобы моя жизнь шла дальше: готовил, стирал, убирал.
Каждую свободную минуту своей жизни он проводил, уставившись в маленький черно-
белый телевизор, который я поставил в углу столовой. Телевизор принимал
только национальный канал через антенну, прикрепленную к крыше. Каждый раз,
как пропадал прием, он в панике звал меня, бежал к крыше и падал под
антенной, дергая ее в разные стороны, пока я не успокаивал его, что
изображение наладилось. Он рассказал мне о своей мечте о кабельном
телевидении.
Я смеялся над ним, потому что в моей жизни больше не было никого, над кем
можно было смеяться. Потому что при всей своей глупости он делил со мной
крышу и хлеб. Пракаш был моим компаньоном.
Физз покинула меня два с половиной года назад, и я горевал о ней все это
время, но не поднимал головы от дневников. Их расшифровка шла очень
медленно. Нужно было установить порядок, разобрать круглый почерк Катерины и
понять ее бедную прозу. Когда я читал, то делал подробные записи, это
занятие занимало у меня четырнадцать часов в день. Мне требовалось несколько
недель, чтобы разобрать один дневник. Часто мне приходилось возвращаться и
перечитывать, чтобы проверить сноски, соединить события и сведения. Но я
много времени бездельничал — я понимаю теперь, как я боялся закончить работу
с дневниками: боялся, что у меня нет другой цели в жизни; боялся того, что
скрыто во мне и ждет.
Молчаливый
Брат
и отсутствие Физз.
Порой я пытался повторить то, что делала Катерина: стоял у источника в
определенный час, сидел под Тришулем, ходил по тропе — чтобы увидеть, могу
ли я вызвать какой-нибудь резонанс.
Порой ничего не было, а иногда — мрачное ощущение присутствия потусторонних
вещей.
Однажды ночью в последнюю неделю сентября — луна тогда стояла полумесяцем, в
кустах оживленно переговаривалась птицы, туман медленно двигался волнами,
козодой начал стучать — я спустился к нижним воротам, чтобы проследить
ночной путь Гадж Сингха. Пракаш спал в столовой: я настоял на этом, не желая
оставаться один в доме. Я читал наглядный отчет о его визите поздно ночью,
когда у слышал треск телевизора — в полночь национальный канал выключался
―и решил оживить прочитанные строчки.
Я надел мои старые кеды без носков и куртку, взял фонарь и пошел к
внутренней лестнице. Лампочка с нулевым напряжением сверкала в столовой, и
Пракаш храпел, погрузившись в свой первый сон. Багира, спящая у кровати
Пракаша, подняла голову, затем опустила ее на лапы, когда я открыл парадную
дверь и украдкой вышел. Темной ночью я осторожно пошел вниз, стараясь не
потоптать многочисленные растения, которые Физз посадила повсюду. Пракаш и я
были плохими садовниками, но многие семена, которые посеяла Физз, несмотря
на нашу невнимательность, пробились в этой равнодушной обстановке и
продолжали расти. Я пробрался через кусты, доходящие мне до пояса,
серебряные дубы, таны и шишамы; трава под ногами была влажной и скользкой.
Нижние ворота были заколочены досками и обмотаны колючей проволокой. Я
повернулся и посмотрел на дом. В темноте он казался притаившимся животным, а
два дымохода напоминали поднятые уши. Позади меня в лунном свете сверкала
извилистая дорога, которая была тихой и молчаливой без касающихся ее
поверхности покрышек. Прямо за ней начиналась долина Бхумиадхар, большая и
зловещая. Я мог быть на его месте семьдесят лет назад, окидывать последним
взглядом долину, прежде чем идти к ней. Единственная вещь, которая
изменилась с того времени, — это Тришул. Он был тогда на голову выше и
только начинал расти в трех разных направлениях. Теперь кедр был виден
отовсюду, три его ствола поддерживали небо, его многочисленные ветки,
засохшие и плодоносные, раскинулись в разные стороны.
Я медленно поднимался, идя по мало используемой тропе, которая вела прямо к
задней части дома. Листья хрустели иод ногами, и мне приходилось ставить
ногу очень осторожно. Но я не включал фонарь. Когда я шел, то чувствовал,
что вокруг меня все движется. Шум в кустах прекратился, ветер улегся, стихли
все звуки, внезапно налетевшие облака закрыли луну Когда я добрался до
маленького дворика, находящегося позади дома, меня ждали высокие ступени
лестницы. Десять ступеней из прочного камня, круто поднимающиеся вверх вдоль
стены. Простые, без всяких украшений и перил.
Я посмотрел наверх в ужасе. Сквозь занавески пробивался слабый свет, словно
от лампы. Я почти расслышал шипение ее фитиля. Мне захотелось оглянуться и
посмотреть через плечо, но я не осмелился. Могут ли сильный страх и
предвкушение удовольствия произвести одно и то же действие? Его кожа тоже
была холодной и влажной, а сердце стучало. Я схватился за стену и
одновременно сделал шаг, на всякий случай держа левую руку позади, чтобы
избавиться от возможного преследователя. Мои туфли тихо скрипели.
Когда я добрался до последней ступеньки, там не было покатой оловянной
крыши, чтобы ловко пробраться дальше. Мы положили цементную пластину,
расположив внизу современную кухню. Теперь я мог видеть темные силуэты
долины Джеоликоте. И из-под двери пробивался свет горящей лампы. Внезапно я
понял, что она была там и ждала меня.
Я долго стоял, страшно испуганный.
Я даже думал о том, чтобы остановиться и вернуться в дом через переднюю
дверь. Медлил ли он каждый раз, добравшись до этого места? Затем я быстро
обогнул правой рукой стену, изогнул руку, чтобы схватиться за дверной косяк,
закрыл глаза и, держа пятку правой ноги на крыше, словно она была покатой,
проскользнул в комнату. Дверь заскрипела, и я открыл глаза. Конечно, она
была там.
Мне пришлось сидеть на постели почти час, прежде чем я успокоился.
Я продолжал видеть галлюцинации по ночам. Не каждую ночь, но достаточно
часто. Я поворачивался, чтобы спать, словно переполненный всем прочитанным,
но затем в какой-то момент происходила встреча. Всегда казалось, что она
длилась часами, и Катерина всегда была очень реальной; много раз, когда я
просыпался утром, я был полностью истощен. Я выпивал две чашки чая, сидя на
террасе, глядя вниз на просыпающуюся равнину, а затем возвращался внутрь и
спал несколько часов.
Пракашу дали инструкции будни, меня с чашкой чая и яйцами примерно в десять
часов утра
В течение долгого времени мне было сложно отделить мои опасения от
предвкушения. Был страх перед тем, что происходило с моим разумом и телом
каждую ночь, но ночная фантазия радовала даже взрослого мужчину. Затем в
мрачной параллели, когда любовь Катерины и Гадж Сингха прокисла и в ней
выросло зло, ее ночной демон начал угнетать меня. Теперь, когда она
приходила, ее лицо было искажено гневом, и Катерина не сильно беспокоилась,
набрасываясь на меня. Мне пришлось отстранять ее, и она жестоко брала меня,
словно животное-мужчина, не зная пощады.
По утрам я просыпался разбитым, с сильной болью во всем теле.
Я начал терять свою способность спокойно спать. Это было самым необычным. Я
всегда гордился способностью мгновенно засыпать. Физз обычно шутила, что я
умею спать стоя. Но теперь меня охватило уныние. Моя голова была тяжелой — с
образами и вопросами — все время, она никогда не была достаточно свободной,
чтобы позволить сну заполнить ее.
Сломленное состояние моего разума отразилось на доме. Он разрушался. Его
обновление прекратилось в тот момент, когда дождливой ночью Физз покинула
меня. Не появилось ни одного лишнего кирпича, слоя цемента, доски. Три из
шести световых люков оставались незастекленными и были закрыты оловянными
пластинами мной и Пракашем. Через несколько месяцев дождь открыл их и
оставил темные потоки воды на стенах цвета лайма. Кучи разрезанного
соснового дерева лежали аккуратными рядами на боковой веранде, они были не
свежего золотого цвета, а почерневшими.
На нижней террасе кучи песка и гравия медленно растворились — в них пустила
корни трава, или их растащили жители деревни с разрешения Пракаша. Три мешка
с цементом, лежавшие в верхнем флигеле, постепенно промокли и превратились в
твердый камень. Большинство комнат было не закончено, отсутствовали двери,
окна, шкафы. Если войти через главные ворота, дом выглядел словно
усмехающийся, а пустые окна верхней и нижней веранды были его носом и
глазами.
Физз поставила несколько модных кранов, помимо кухни и ванной наверху, но
они все начали ломаться от бездействия. Даже раковины и унитазы стали
грязными и потемнели: Пракаш делал все, но не убирал в ванных; и меня это не
волновало.
Все медные болты и замки, которые она привезла из Дели, покорежились, и
приходилось трясти двери и окна, чтобы они встали на место. В ярости Пракаш
и я действовали грубо, и большинство дверей теперь снова были закрыты
большими изогнутыми гвоздями.
Краны, кафель, подлокотники, мойки, гайки, болты, гвозди, петли, замки,
ручки, абажуры, разрисованные банки — все это лежало в картонных коробках в
углах, в пустых комнатах по всему дому, собирая пыль и валясь без дела.
Разрушение сопровождает процесс создания.
Череп под кожей.
Я не мог забыть, как мне впервые пришла эта мысль в голову: я стоял среди
развалин задней комнаты, глядя вверх с отсутствующего пола через
отсутствующую крышу на огромное голубое небо.
Теперь эта мысль посещала меня всякий раз, как я сидел на подоконнике
незаконченного кабинета и смотрел вниз на долину Джеоликоте, развилку и
извилистые горные дороги. Я чувствовал себя словно император Мугхал,
меланхолически сознающий, что все великие памятники умирают в момент
замысла.
Нет ничего столь великого, что не погибнет вскоре.
Конечно, я не волновался.
Единственное, что причиняло мне иногда боль, — это растения. Я знал,
как много они значили для Физз и как расстроит ее отсутствие ухода за ними.
К счастью, многие прижились и выросли: шишамы, жакаранда и фикус перед
домом, серебряные дубы вдоль стены на границе имения; побег плакучей ивы,
который она взяла у озера в Наукучиатале и сунула под кран на нижней
террасе; каллистемон повсюду; джамун и тан на задней тропе позади кухни;
несколько манговых деревьев на склоне Джеоликоте; и чудесным образом
борющийся и отказывающийся умирать амалтос на верхней террасе; и
поднимающийся гулмохар у передних ворот. Прямо между воротами и домом рос
баньан, который после четырех лет едва достиг шести дюймов в высоту; он
выглядел мертвым, но каждой весной распускался единственный зеленый листок
надежды.
Физз не вернулась после того, как она уехала тем дождливым, ненастным
вечером.
Вначале я звонил ей несколько раз, но разговор не получался уже с первых
слов.
— Все в порядке?
— Да.
— Прости за все это.
— Да.
— Возьми деньги в банке, когда тебе понадобится.
— Да.
— Я надеюсь, что ты скоро вернешься.
— Посмотрим.
— Ты позвонишь мне, если тебе что-нибудь понадобится?
— Да.
— Ты знаешь, как я отношусь к тебе.
— Да.
Ток. Ток. Ток.
Затем, зарывшись в дневниках, раздраженный ее замкнутостью, я прекратил
попытки, и вскоре боль начала утихать. Несколько недель спустя раздался
звонок из магазина тхакура Ракшасу, и когда он вернулся, то сердито
посмотрел на меня и сказал:
— Диди покинула дом, ключи у хозяина.
Я позволил ему уйти, а потом бросился в магазин всевозможных мелочей
тхакура. Я звонил, звонил и звонил, но она не брала трубку. Звонок Ракшасу,
должно быть, был последним, что она сделала, прежде чем уйти.
Меня охватил внезапный приступ паники. Где она? С кем она? Что она намерена
делать? С ней все в порядке? Мне хотелось прыгнуть в джип и помчаться в
Дели. Со временем все забылось. На самом деле я пошел в комнату, взял ключи
и оказался возле джипа, но увидел Ракшаса, стоящего возле сарая с козами;
здоровой рукой он держался за свой обрубок и смотрел на меня с презрительной
усмешкой.
Что-то победоносное в его взгляде остановило меня, и я справился с
искушением, медленно поднялся по лестнице, пройдя мимо него, к источнику
воды позади дома. Я сел на скамейку, слушая журчание восьмидесятилетнего
водопровода Према Кумара, глядя вниз на долину, наблюдая за ревущими и
петляющими по дорогам грузовиками, пока не стемнело, а каждая летающая птица
не успокоилась. Когда я наконец поднялся со скамейки несколько часов спустя,
небо было усеяно звездами, поднялась луна, в кустах шуршали ночные жители.
Возвращаясь домой, я увидел однорукую тень, стоящую у кухни и наблюдающую за
мной, неподвижную, словно в состоянии медитации.
К тому времени, как закончилась ночь, Катерина настолько поглотила меня, что
ничего не осталось, даже паники.
Два дня спустя Ракшас покинул меня. Он сказал:
— Возвращайся в Дели, сахиб, и найди ее. Мужчины должны знать разницу
между золотом и медью, или они будут вечно обречены на страдания.
Я просто протянул ему деньги и велел идти своей дорогой.
Четыре дня спустя тхакур привел Пракаша. Эти четыре одинокие ночи я спал в
сарае для коз, запираясь с бутылкой воды и секирой с длинной рукояткой. Я
спал плохо, но странно: меня беспокоили не сладострастные галлюцинации, а
угроза присутствия однорукого человека.
Отправившись на прогулку, чтобы удовлетворить странный порыв — долга,
любопытства — я позвонил домой. Молчащий телефон был почти из разряда
фантастики. Вскоре начало казаться, что он ведет свой собственный разговор.
Угловатый тхакур, кожа на лице которого была покрыта морщинами, словно
яички, посмотрел на меня с любопытством: человек, который звонил и звонил,
но никогда не говорил ни слова. Человек, который принял телефон за жену.
Я уверен, что выпрыгнул бы из кожи, если бы однажды кто-нибудь вообще
ответил на другом конце провода.
Затем однажды вечером раздался только низкий звук на линии. На следующий
день он продолжался. Телефон впал в кому. Неоплаченные счета, или, возможно,
он вышел из строя. Так однажды вечером, шесть месяцев спустя после того, как
я узнал о ее отъезде, я сел в джип и поехал в Дели. Это было странное
путешествие. Я ехал медленно, К. Л. Сэйгел изысканно выл на машинном стерео
(Физз никогда не позволяла мне слушать его), ехал, не останавливаясь нигде,
чтобы поесть, попить или испражниться, избегая любого места, где сохранились
наши следы. Даже дорога через железнодорожные переезды в Мурадабаде прошла
спокойно, и я вытянул ноги, только когда остановился на нашей улице в Грин
Парке.
Хозяин и хозяйка смотрели сериал по телевизору, звук которого вырвался
наружу, когда он открыл дверь. Он смотрел на меня непонимающе минуту, затем
бросился за ключом и протянул его мне. Я сказал, что увижусь с ним утром.
Хозяин благодарно закрыл глаза. Я предварительно оплатил барсати. Он забирал
свои деньги в начале каждого месяца. Меня никогда не было дома. Я был
мечтой, а не жильцом.
В доме было тихо и спокойно, словно в гробнице, и все покрылось пылью. Мне
показалось, что Физз ничего не взяла. Так и оказалось. Кроме своей одежды и
безделушек, которые она любила собирать, — маленькие керамические
животные, пепельницы из разного камня, коробки с разноцветными бусинками,
стеклянные браслеты — кроме личных вещей и мелочей, она ничего не взяла.
Даже книги, музыку, видео.
Все традиции, связанные с отъездом, были соблюдены. Штепсельные вилки
вытащены из розеток, окна закрыты, холодильник пустой с открытой дверцей;
занавески и стулья выстроились в ряд, все вымыто, вычищено, сложено и
убрано.
На холодильник была желтая записка:
Все счета оплачены. Никто никому ничего
не должен
.
Я нашел ром, сел на террасе и выпил. Ром в животике лучше, чем дерьмо в
заднице. Неопрятные ветки гулмохара мели по полу террасы. Я взял ветку и
поласкал ее руками. В полночь, голодный и окосевший от выпивки, я поехал в
Юсуф Сараи и съел два паратас с яйцом с несколькими чашками чая.
Там сидела группа модных юношей, которые пили чай из пластиковых чашек, ели
паратас, громко разговаривали и оборачивались, только чтобы ударить собак,
которые приходили попросить еды. Это было похоже на какой-то спорт. Словно
видеоигра: удар, громкий визг, быстрое стремительное движение, еще больше
визгов в д
...Закладка в соц.сетях
