Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...у за дефлорацию, но ему
сказали, что сообщат, когда представление закроется.
Но самым диким зрелищем, которое она видела, была черноглазая Маргарита де
Баррас из Каталонии на Рю Нотр-Дам де Лоретте. У нее были груди,
которые смотрели вверх на небо и ляжки, которые, как говорили, могли подоить
потерявщего сознание мужчину, притом что она ни на дюйм не двинется своим
торсом. Она жила в доме, где было много животных и экзотических птиц: яркие
попугаи ара и какаду, павлин, охотничий сокол, чирикающие волнистые
попугайчики, парочка золотых иволг, хохлатый орел. Там были собаки, кошки,
циветты, лисы, обезьяны, дикобраз и даже маленький ленивец. Многих животных
держали в клетке; другие бродили в запертых комнатах. Зловоние наполняло
дом, и, когда попадали внутрь, на минуту к горлу подступала тошнота. Ее
комната находилась в самом дальнем конце восточного крыла дома, и она
оставляла окно открытым, пойдя на компромисс со своими клиентами.
Она стоила дорого; у нее было много ртов, которые нужно было кормить. Но ее
представление было уникальным. Маргарита была восхитительно красивой и
делала все, что капризное воображение мужчин, часто бросающихся в ее
зверинец в поисках настоящих извращений, могло себе представить. Приходившие
к Маргарите ожидали, что самое темное желание, которое когда-либо посещало
их душу, исполнится. Секс, как Катерина поняла потом, — это всего лишь
ощущение новизны. Не было более великой женщины для мужчины, чем Маргарита.
Говорили, что она принесла столько счастья стареющему радже из западной
Индии, что он осыпал ее рубинами и изумрудами и обещал привезти ей
дрессированною гепарда.
Катерина наблюдала, как Маргарита делала такие вещи, которых она никогда
больше не видела.
Маргарита и ее невероятные действия были последней каплей. Месяцы проверки
ощущений стали сказываться на Катерине. Ее любопытство начало пресыщаться,
жажда открытий — притупляться. Мысль о еще одной длинной ночи в барах и
домах терпимости, о еще одной дикой шалости, которая вызывала больше скуки,
чем радости, о том, что она еще раз будет отдаваться бледнокожему мужчине,
упражняясь в совокуплении, которое не приносило ни желания, ни
удовольствия, — мысль о еще одной ночи поиска удовольствий начала
утомлять ее.
Kaтерина осознала важную вещь. Без любви невозможно было постоянно желать
одного и того же человека. Не имело значения, насколько большим было
удовольствие. Любовь — это постоянное масло в машине желания. Если его нет,
то приходится ехать, пока несмазанная маслом машина не остановится с
грохотом.
Джон, отец, интуитивно знал правду. Он продолжал двигаться от человека к
человеку, от одного желания к другому, никогда не оставаясь достаточно долго
с кем-то одним, чтобы добыть масло любви. Пока он не нашел Эмилию — а в ней
желание любовь — и потерял необходимость двигаться дальше.
Катерина поняла это, когда биде стало доставлять ей больше удовольствия, чем
мужчины, с которыми она спала.
Желание — это удивительно непоследовательная вещь, но когда оно попадает в
ловушку моногамных отношений, оно не может выжить без любви.
Несмотря на туман головокружительного удовольствия, Радьярд понял, что
Катерина медленно ускользает из его мира. Она заметила, что он часто
напряженно на нее смотрит, изучая степень ее увлеченности их последней
шалостью. Ее растущее равнодушие было очевидно. Вскоре Катерина начала
избегать некоторых ночных пирушек. Радьярд пытался поддразнивать ее, осыпая
гедонистическими проповедями:
Одна жизнь; одна молодость; пользуйся лучшим
из того, что у тебя есть; никто невидел завтрашний день; никто не
возвращался с отчетом о загробной жизни; все заканчивается, когда
заканчивается; тело — это храм, фаллос — это священник, влагалище — это
святыня, оргазм — это бог
.
Катерина хотела ответить, что храм и священник не привели ее к Богу.
Но она продолжала молчать, позволяя ему проповедовать. А затем внезапно,
обнаружив неожиданную черту в своем характере, Радьярд изменился. Словно его
отчитали, он начал медленно успокаиваться. Безумная гонка вокруг домов
терпимости и баров прекратилась; они — все они — сами перешли к более
неторопливым обедам. Разговоры начали крутиться вокруг границ дозволенного и
похотливости.
Она обнаружила, что граф Владимир — коротышка граф, который всегда устраивал
зрелище с собой и со шлюхами, — был сокровищницей знаний по искусству и
литературе. Граф говорил с глубоким знанием дела о русских, французских и
английских романистах, описывая их и отличия друг от друга; и он прекрасно
понимал, как импрессионисты изменили назначение холста. Ночью в Ле Ша Блан
он показал на худого серьезного мужчину, который ел в одиночестве за угловым
столиком, и рассказал ей, что это молодой английский романист, рано начавший
борьбу с проблемами писателя. Он сказал, что романист приехал в Париж, чтобы
справиться с этим, и обедает здесь очень часто. Его звали Моэм.
В следующий раз Владимир радостно показал на коренастого мужчину с сияющим
лицом и огромной энергией в центре шумного стола, за которым сидели
хорошенькие женщины и агрессивные мужчины. Граф велел каждому из своих
товарищей внимательно приглядеться к ним. Он сказал, что этот мужчина —
кипящая буря. Этот человек начал снимать штаны со старого мира искусства —
даже с великих импрессионистов, которые, вообще-то, все еще были в новинку.
Он делал такие вещи на холсте, которых никто раньше не видел. Его звали
Пабло, и ходили слухи, что он мог рисовать и лихорадочно чертить весь день и
заставить женщину стонать от удовольствия всю ночь.
Катерина могла в это поверить. Даже через всю комнату из него била жизненная
сила. Он мог получить любого — мужчину или женщину — за своим столом. Этот
человек мог одним жестом получить Катерину. Если только однажды; если
только, чтобы проверить неразборчивость желания.
В большой группе сидящих за этим столом был только один человек, который
привлек внимание Катерины. У него были мелкие и изящные черты лица, и он
выглядел там самым спокойным. Женщины, сидящие рядом с ним, постоянно
наклонялись к нему во время разговора, и он разговаривал с ними с мягкой
улыбкой, без назойливости или агрессии. У него был пробор с левой стороны, и
его волосы были гладко зачесаны, а усы — аккуратно подстрижены и
заканчивались в уголках рта. В левое ухо был вставлен бриллиантовый гвоздик.
Его отличал сдержанный вид и цвет кожи. Она узнала в нем признаки,
отличающие индийцев. Кожа была цвета почвы, спокойный вид шел от старинной
веры в предопределенный порядок вещей и в его твердое место в нем.
Мужчина встретился взглядом с Катериной, и его взгляд был настойчивым и
теплым. Он смотрел на нее, не моргая, и долгое время она отвечала ему
взглядом. Когда она отвела глаза и оглянулась, то увидела, что он все еще
смотрит на нее.
Как ее отца, Джона, более двадцати лет назад в Нью-Йорке, ее поразила любовь
с первого взгляда.
Она сама вернулась в Ле Ша Блан следующей ночью, и он сидел там один, ожидая
ее, аккуратный и сдержанный. Катерина пришла и села в одиночестве, вскоре он
подошел и познакомился с ней. Его очаровала ее история, и при их самой
первой встрече он расспросил больше о ее жизни, чем Радьярд и его друзья за
двенадцать месяцев. Он увидел амулет со знаком; узнал историю Эмилии и
Джона; раскопал ее любовь к Индии; проследил ее путь и попытался понять ее
потребность в путешествиях.
Они снова встретились на следующий день. И на следующий. Ее поразил уровень
его знаний и опыта. Как и ее отец, он путешествовал по обширным просторам
земли, однако обладал не только блеском путешественника, но и эрудицией
академика. Он мог говорить не только о видах, звуках и цветах мира, но и о
его экономике, истории и политике. Оказалось что он многое знает об
искусстве, музыке и литературе, и oн задавал ей вопросы об этих вещах в
Америке, а она ничего о них не знала.
Его звали Мустафа Сиед, и он пробудил в ней необычную страсть. После опытов
с ее телом на протяжении двенадцати месяцев, зажечь ее разум было невероятно
эротично. Она никогда не думала, что сказанные слова могут иметь такую силу,
могут сделать ее ноги ватными. Каждый день она бежала на встречу с ним, и их
свидания длились все дольше и дольше. Сиед заказывал вино — всегда красное,
и, прежде чем они начинали пить, он объяснял ей его особенности. Они пили
медленно, и, когда бутылка заканчивалась, он заказывал другую, с другим
красным вином, и снова объяснял его вкус ей.
Сиед мягко говорил на английском с прекрасным чувством звука: низкий,
глубокий тембр, фразы текли без спешки, словно движения под музыку, — и
ее завораживали его длинные предложения. Она никогда не слышала, чтобы на
английском говорили с такой выразительностью. По сравнению с Сиедом, юный
красноречивый фокусник ужасов апокалипсиса — прекрасный оратор, которого она
слышала так давно, — казался племенным барабанщиком.
Долгие часы, когда она была вдали от Сиеда, Катерина проводила, продумывая,
повторяя и проверяя в голове слова, которыми они обменивались в последний
раз. Она начала видеть мир по-новому. Мир — это не крепкий организм, как она
была подсознательно уверена все эти годы, в котором можно принять участие,
когда и как пожелаешь, а огромное динамичное предприятие, которое находится
в состоянии перемен, создает и снова меняет форму, которую определяют люди,
их идеи и усилия.
Джон рассказывал ей, что мир — это удивительное место, которое нужно
посетить.
Сиед подсказал ей мысль, что мир — это удивительное место, короторое нужно
изучать.
Каждый раз, как она встречалась с ним, Катерина чувствовала, как в ее голове
открывалось еще одно окно.
В основном Сиед говорил о вещах, которые находились вокруг него. Неизбежно,
после того как он обошел весь мир, его разговоры обратились к Индии. Как и
Джон, он был страстно влюблен в Индию; но, в отличие от Джона, он говорил
как ее житель. В противоположность тому, что она всегда слышала
об Индии, Сиед не рассуждал о магии экзотики — религии, языках, дикой
природе, культуре, истории и древности.
По большей части он говорил о ее трагической покинутости, о ее непонятом
народе.
Как истинный борец за независимость своей родины, Сиед говорил не с
гордостью, а с большой примесью боли. Как истинный борец, он хотел
вылечиться, а не увидеть победу болезни. Он хотел вылечить больного и
сделать сильным, чтобы он не лежал в оцепенении и не мучился заблуждениями.
Сиед понимал, что с прошлым покончено, и в лучшем случае оно могло только
направлять народ, но не быть образцом для подражания: он беспокоился, что
ложные утешения и обманчивая победа давно прошедшего времени могли заразить
и покрыть ржавчиной энергию настоящего.
Его спокойный гнев и страстность тронули Катерину. Странное притяжение
страны, которую она никогда не видела, усилилось.
Сиед был резок по отношению к колониальной Британии, но он был не настолько
горяч, чтобы сваливать все беды Индии у британского порога. Он был намного
более нетерпим по отношению к правящей элите Индии, феодальным хозяевам и
принцам. Он сказал, что индийский народ, жалкие и бедные крестьяне, были
сильно унижены своими правителями на протяжении тысячи лет. Королевские
власти Индии, возможно, и помогали процветать — больше для собственного
удовольствия — великому искусству, литературе, созданию памятников и музыки,
но они ничего не делали, чтобы продвигать проекты, институты, законы, чтобы
обучать и улучшать большую часть их народа.
Они вели себя как распутные школьники, а не мудрые мужчины.
Великий импульс рационализма и вселенского человеческого достоинства,
который произвел действие повсюду, прошел мимо Индии. Пока Европа за
последние триста лет совершила тройной прыжок в искусстве, просвещении и
правах личности и крепко обосновалась в счастливом песчаном карьере
социальных реформ и законов, властелины Индии кормили своих людей жидкой
кашицей из несусветного мистицизма и религии. Никаких школ, колледжей,
судов, больниц, дорог, электричества, воды, прогресса.
Обладающие большим пропагандировали достоинство меньшего.
С увеличением их бесчисленных безделушек из жадеита, рубинов и бриллиантов
их дворцы становились все более и более барочными, их машины, сделанные на
заказ, доставлялись с завода Роллс-Ройса, их гаремы лопались от такого
количества красивых женщин, что мужчине нужно иметь сотню фаллосов, чтобы
удовлетворить их всех. В то время как их привилегии росли, индийский народ
становился все беднее и беднее. Однажды великая цивилизация — источник
науки, астрономии, медицины, литературы и философии — Индия станет
территорией нищих и невежественных людей, которыми будут править глупцы и
ничтожные люди.
Но, — сказал Сиед, — не все потеряно
. Однажды на субконтиненте
произойдут изменения: забурлят идеи, люди придут в движение, появятся новые
творческие силы. Он утверждал, что есть люди в Пуне, Бомбее и в Пенджабе,
Бенгале (об одном из них ходили слухи в Южной Африке), которые говорили на
новом языке с невероятной уверенностью. Они появлялись — но одному или по
двое, адвокаты и учителя — на образовательных тропах, проложенных
британцами. И Сиед надеялся, что они вскоре начнут ставить вопросы, которые
вынудят беспомощное индийское правительство и алчных колонистов искать
убежище.
Вопрос, который уничтожит королей,
Который позволит людям воспользоваться их правами.
Катерина вскоре прекратила выходить с Радьярдом и его бандой. Теперь они
казались ей неоперившимися юнцами, играющими в школьные игры. Даже граф
Владимир. Его знание искусства и литературы выглядело просто эстетической
прихотью, пустым тщеславием без реальной цели. Обычной пищей для его
собственной радости. Счастливая вольность их жизней — когда-то такая
очаровательная — потеряла всю привлекательность. Внезапно она приобрела
запах гниения.
Катерина не могла больше выносить, когда один из них прикасался к ней. А
Мустафа Сиед никогда не предпринимал попытки сделать это. Она посещала его в
Гранд Отеле, но он никогда не предлагал ей подняться в его комнату, а сидел
с ней в холле и разговаривал часами. Он говорил, говорил и говорил, нежно и
настойчиво, и Катерина возвращалась каждый раз влажная от желания, его
нежные слова были более чувственными, чем любые ласки, которые она когда-
либо испытывала.
Однажды, не раньше, чем через два месяца после их первой встречи, он сказал
ей, что любит ее. Сиед держал ее за руку, когда говорил это. Она вернулась
домой в изумлении.
На следующий день, когда она встретилась с ним снова, все еще пребывая в
удивлении, он сказал, что скоро уезжает в Индию, а она поедет с ним.
Катерина согласилась, а когда вернулась домой, то задумалась о своем
решении. Она все еще почти ничего о нем не знала. Единственное, что она о
нем выяснила: он учился в Оксфорде и получил степень по философии, был
прекрасным игроком в крикет, который мог бы играть за Англию, если бы
научился помалкивать о своих политических воззрениях. Сиед сказал, что у
него есть сверстники из королевской семьи, которые преуспели в этом.
Игры —
это только игры для привилегированных богачей и богатых народов. Для
униженных все — это орудие войны, войны за жизнь и достоинство
, —
заявил Сиед.
Катерина думала о темнокожих тенях дома в Америке и понимала кое-что из
того, о чем он говорил.
На следующий день она решила прямо задать ему вопрос. Когда они встретились
за обедом и до того, как принесли вино, Катерина спросила:
— Где я буду жить?
— Со мной, — ответил он.
— В качестве кого? — поинтересовалась она.
— В любом качестве, в каком ты хочешь, — сказал Сиед.
— Кто еще живет с тобой?
— Моя семья. Мои братья, кузены, дяди, тети, племянники, племянницы,
дедушки и бабушки, прадяди, пратети, моя жена.
— Жена?
— Да, я давно женат. С тех пор как мне исполнилось четырнадцать. Но это
не имеет значения.
— Имеет значение для меня. Ты сказал, что любишь меня. Как я могу там
жить?
— Как ты пожелаешь.
— Но в качестве кого, ты хочешь, чтобы я жила там?
— Как моя жена. Как мой товарищ.
— А что будет с твоей женой?
— Это не имеет значения. Она ничего не скажет. И ничего, я надеюсь, не почувствует. Она поймет.
— Это очень неожиданно. Мне нужно об этом подумать.
— Вообще-то, не надо. Ты слишком много придаешь этому значения. Но если хочешь, тогда конечно.
Катерина не вернулась домой. Она села у подножия неясно вырисовывающегося
Нотр-Дама и думала обо всем этом. Она знала, что поедет. Катерина больше
всего на свете хотела продолжать слушать его речи. Но что это значило — быть
второй женой, покинутой в море семьи, в чужой стране, среди чужих людей и
чужой религии? Ей нужно было подумать обо всем этом, озвучить свои
размышления. Когда она посмотрела вверх, то химеры нагнулись вниз, глядя на
нее и бросая ей вызов.
Спустя какое-то время она встала, вошла внутрь собора и села на скамейку
сзади. Это было время вечерни, и в полумраке ламп можно было увидеть
несколько голов, склонившихся в мольбе и просьбе. Другие двигались
беззвучно, зажигая свечи в ответ на свои надежды.
В этом глухом месте Катерина посмотрела на большие витражи, ожидая
божественного знака. Юноша с развевающейся бородой прошел по проходу,
бормоча себе под нос:
Бог двигался в вере; в вере мы должны двигаться
. В
этот момент она подумала:
Насколько большим должен быть дом церкви, чтобы
он смог принять Бога? Сколько аргументов должно быть у религии, прежде чем в
нее поверят?
Она всегда питала отвращение к религиозной истерике матери, но
теперь, в Нотр-Даме, пытаясь найти храбрость, которая у нее уже была, она
стала совершенно свободной от ужасов религии и страха перед неизвестным.
Катерина никогда больше не входила в другую церковь или другой божественный
дом.
Когда она вышла через большую дверь, снаружи было темно, и, посмотрев вверх,
Катерина увидела что химеры скрылись в ночи и больше не сердились на нее.
Они сели на корабль в Марселе. Когда Радьярд прощался с ней на станции в
Париже, он был меланхоличен. Как и остальные. Она поцеловала каждого из них
и каждому прошептала слова предостережения, прося быть осторожными в еде,
питье и в поведении. Она любила каждого из них и получала с ними
удовольствие. Они принесли ей счастливое время молодости, которое должен
пережить каждый. Эти люди помогли ей обнаружить тайны удивительных троп, в
которые ее впервые посвятил отец. Ее охватило чувство огромной потери.
— Привези мне магараджу. С бриллиантом в каждой подмышке, —
попросила Энн.
— Говорят, на границе неплохая марихуана, — сказал гpaф Владимир.
— Сиед, позаботься о ней, — попросил Радьярд. — И мы хотим,
чтобы она вскоре вернулась.
Сиед только нежно улыбнулся, но его глаза оставались спокойными.
Катерина не надеялась больше вернуться назад. Ей казалось, что она
пересекает воды океана в последний раз. Что путешествие, которое началось в
ее воображении в магазине отца много лет назад, собирается перейти в свою
последнюю фазу.
В Марселе они провели ночь в отеле. Сиед — странно, пристойно — заказал две
отдельные комнаты. После ужина они долгое время говорили о банде Радьярда —
так легко было говорить с Сиедом, — а затем он нежно поцеловал ее на
прощание и остался у дверей ее комнаты. Она удивлялась его крайней
сдержанности и лежала без сна долгое время, приводя свое страстное тело в
спокойствие.
На корабле Сиед тоже заказал две отдельные каюты. С тактом и
предупредительностью он отдал ей ту, которая была лучше; их разделял только
этаж. Она проводили каждый день вечер вместе, на палубе и в обеденном зале,
он начал учить ее словам хинди — но ночью Сиед всегда тепло целовал ее у
дверей каюты и поворачивался, чтобы уйти. Катерина пыталась найти ответы.
Отец Джон ничего не сказал ей о любовниках, которые не занимаются любовью.
Она закрыла глаза, положила руки на свое тело и качалась вместе с кораблем.
Когда три недели спустя они причалили в Бомбее, Сиед все еще не зашел дальше
поцелуя у двери. Он говорил так же прекрасно, как всегда, и это трогало
Катерину сильнее, чем раньше, но она начала беспокоиться.
Философ наваб
Они путешествовали по горящим равнинам центральной Индии на поезде, и
огромный поток воздуха субконтинента сбил ее с ног. С того момента, как она
высадилась в Бомбее, чувствуя себя отверженной девственницей, она оказалась
в разгуле цветов, звуков, видов. Каждое ее чувство немедленно атаковали. Она
быстро заметила великий парадокс Индии: одновременное ощущение великой суеты
и полного оцепенения.
Они остановились в знаменитом отеле Тадж-Махал со стороны моря, и снова две
отдельные комнаты ждали их. И когда через день они сели на поезд в Виктория
Терминус, то оказались в одном купе, но с двумя комнатами. Теперь Катерина
обезумела, и, если бы она не была полностью поглощена происходящим вокруг
нее, она загнала бы в угол Сиеда. Когда поезд трогался со спящих станций,
она видела бесконечные просторы зеленых и коричневых полей, усеянных
бабулами и баньанами, по которым очень медленно двигался скот, и голых
крестьян, по большей части в тюрбанах, которые выглядели так, словно их там
посадили с начала времен.
В поезде она чувствовала расположение к темнокожим служащим, которые
приходили каждые несколько минут, чтобы настойчиво угощать их огромным
количеством еды и питья.
Ни секунды, тогда или когда-либо после, она не чувствовала, что от них
исходит угроза. Они постоянно улыбались, вели себя почтительно, но всегда
держались отстраненно, со странным достоинством.
Она вспомнила слова своего отца и увидела в них правду. И она не изменила
своего мнения до конца жизни.
Удивительный народ, но совершенно неизвестный.
Когда они достигли Дели, Сиед отвел ее посмотреть на чудеса Индии — Мугхал и
другие реликвии истории, которые сохранились за тысячу лет. Они проехали
через местность кустарников и леса кикара, чтобы увидеть удивительный
минарет двенадцатого века, Кутуб Минар. У нее закружилась голова, когда она
смотрела вниз с пятого этажа этого здания.
В разрушенном городе Тугхлакабаде большие обезьяны изводили их насмешками. И
в Пуране Киле торгаши сказали им, что это настоящее королевство Пандавас. Но
больше всего поразил и привлек Катерину окруженный стенами город в особом
треугольнике чудес: огромный Ред Форт, величавый Джама Масджид и сумасшедшая
коммерческая дамба Чандни Чоук.
Это было зеркало невероятного безумства Индии. С одной стороны, были
миллионы жужжащих мух, которые кормились в легендарных магазинах сладостей,
несчастные нищие с руками и ногами, изъеденными проказой, и лицами,
отмеченными оспой, грязные собаки бегали у всех между ног, оставляя после
себя блох. С другой стороны, были богатые магазины, заваленные товарами из
разных частей света. Говорят, что в Чандни Чоук можно достать все, что можно
купить или продать в мире. От персидских ковров до китайского шелка, от
арабских скакунов до индийских слонов, от бразильского какао до афганского
опиума, от турецкого мыла до английских принадлежностей гигиены, от травы
аюрведы до гомеопатических шариков, от потертых шлюх до гурий с воздушными
губами.
Но самыми поразительными все же были нищие, которых она увидела. Это были
голые мудрецы, их тела были проколоты железными стержнями, их спутанные
волосы касались лодыжек. Один стоял на правой ноге, его пенис свисал до
колен, словно хобот слона, оттягиваемый вниз большим камнем. Когда они
проходили мимо, он махал им весело, словно маятником. Сиед положил
просверленную монету в его чашку. Были и продавцы порошков, которые
назойливо их преследовали, предлагая Катерине белый порошок, который
помолсет ей избавиться от всех любовниц и жен Сиеда, высосет сок из них,
сделает их задницы похожими на сухие листья.
Она увидела факира, худого, словно былинка, с развевающейся седой бородой и
распущенными волосами, который ходил небрежно с бамбуковой палкой,
перекинутой через левое плечо. На каждом конце его палки висело по две
плетеные корзины. Сиед весело показал на него и объяснил, что его зовут Баба
Маггермахии, он пересекал реку Джамуна утром каждого понедельника верхом на
крокодиле, чтобы собирать милостыню у торговцев.
Баба, — сказал
он, — мог по своей воле вызвать любого крокодила из реки, чтобы тот
служил ему транспортным средством
.
К
...Закладка в соц.сетях
