Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...дером, не вдохновителем. Но теперь люди, которые посещали его коттедж,
искали не секс и маленькие утехи — это было связано с делами государства.
Люди приходили, чтобы убедить Сиеда возглавить их и положить конец страшному
правлению Зафара. Порядочность первого сына наваба и его прогрессивные
взгляды были хорошо известны; если кто-то и мог вывести их из этой ужасной
ночи, это был он. Сиеда охватил ужас: наступил главный момент его жизни. Он
начал писать письма главе министерства в Калькутте и министерству внутренних
дел Индии в Лондоне. Сиед использовал дальнего врага, чтобы устранить
ближайшего.
Но бунтари хотели действий, а не писем.
Они хотели форму, организацию, иерархию, сражение.
Каждый день Сиед обсуждал это долго и упорно с Катериной. У нее было
двойственное отношение к этому. Она питала отвращение ко всему, что касалось
королевской семьи Джагдевпура, и сделала бы многое, чтобы освободить народ
от них, но она не думала, что Сиед был подходящим человеком для безобразной
ссоры. Он был ученым, не деятелем, теоретиком, не борцом, лидером, но не
полководцем.
Сиед лучше послужил бы людям тем способом, которым он служил им долгое
время: встречаясь с просителями и недовольными четыре раза в неделю на своей
веранде, протягивая руку несчастным. Он внимательно прислушивался к самым
скучным из историй и осторожно обдумывал свои советы. Не было ничего
фальшивого в его встречах с людьми, ничего, что не было самоотверженным. Он
был невероятно щедр в отношении своих денег — словно он собирался упасть
замертво на следующее утро.
Катерина никогда не любила его больше, чем когда видела его на веранде,
когда он делился своей мудростью и деньгами с видом суфиста.
Это снова был человек с сильными словами, в которого она влюбилась когда-то
в кафе в Париже.
Но теперь она боялась за него, оказавшегося в этой новой странной роли.
Катерина опасалась, что, как только ситуация обострится, его уничтожит не
только враг — его брат, но и его собственные сторонники. Когда она сидела на
ночных собраниях и видела мужчин с горящими глазами, она видела мечи,
висящие у них на поясе.
Однако она также знала: если Сиед не сможет действовать теперь, оставшаяся
его жизнь будет омрачена сожалением. Она давала ему советы и поддерживала
его, позволяя ему искать нужную дорогу. Но Сиед искал подтверждений своей
судьбы. Он хотел, чтобы Катерина подсказала ему, как выбрать момент. Не
дождавшись этого от нее, он впервые в его жизни начал искать различных
предсказателей и пандитов. Последний человек, с которым они разговаривали,
сказал ему, что его время подошло: вскоре будущее Джагдевпура изменится
благодаря его поступкам. Они утверждали это, глядя на расположение звезд,
читая числа, линии на ладони, интерпретируя сны.
Сиед начал действовать. Он организовал военный совет. Его сторонники
выбрали белые сальвары в качестве формы и приспособили серпы с короткими
рукоятками в качестве оружия. Форма была символом чистоты, а серп —
крестьянства. Они заявили о своих пунктах веры:
Бог прежде наваба.
Люди прежде собак.
Белые прежде черных.
Серп прежде лезвия.
Смерть прежде позора.
При таких лидерах они избегали спорных заявлений о богатых и бедных, гетеро
и гомо. У мужчин в форме уровень тестостерона начал повышаться. Они ввели
кодовый язык, на котором каждое третье слово имело особое значение. У них
было тайное приветствие — прикосновение к носу: этим они говорили, что
скорее отрежут свои носы, чем предадут друг друга.
В своих попытках исполнить предназначение мужчин, они становились
мальчиками.
Катерина наблюдала за этим в тревоге. Казалось, что даже Сиед получает от
этого удовольствие.
Она укрылась в библиотеке и начала читать. Большая часть дома превратилась в
активный улей. Мужчины в белом приходили и уходили весь день и всю ночь.
Сиед всегда присутствовал на совете, обсуждая стратегию и их планы. Переход
от разбора книг и идей к предсказыванию мотивов поведения реальных людей был
очень сложным. Сиед был не готов к этому. В понимании простого человека
благородная элита более склонна сомневаться, чем коррумпированная знать.
Потому что основные инстинкты более универсальны, их легче понять, чем
благородные устремления.
Мужчины, под руководством Сиеда, начали вводить собственную повестку дня:
провести дебаты по поводу личной собственности, запугивания торговцев,
денежных вкладов, давления на крестьян в отношении сбора урожая,
использования мальчиков для собственных нужд и бесплатного посещения домов
терпимости.
Вскоре в Джагдевпуре появилась еще одна банда, которую начали бояться: safed kutta,
белые собаки
.
Обе группы — Сиеда и Зафара — расползлись по улицам, оврагам, храмам и
мечетям, полям и садам, школам и колледжам, и война была объявлена.
Сидя на своем горшке, издавая громкие звуки, наваб написал в своей книге:
Между белым и черным мы все должны стараться найти покой в нашей жизни
.
Это все плохо закончилось через несколько месяцев. Для всех. Особенно для
Сиеда. И исход был связан с ужасной кровопролитной комедией. После
нескольких стычек между белыми и черными собаками, которые привели к резаным
и колотым ранам, силы Сиеда решили нанести удар по врагу сзади. Они выбрали
цель, которая могла бы ранить врага без особых потерь с их стороны.
Безлунной ночью группа из шестидесяти человек в белых костюмах с серпами в
руках и большими бараньими отбивными напала на дворец собак наваба.
Началась резня, люди махали серпами, собаки бросались на них, щелкая
челюстями.
Белых воинов Сиеда покусали в икры, руки, ягодицы, промежность. Мунгери Лал,
коротышку сапожника, видели оседлавшим сенбернара и без успеха пытавшимся
ехать верхом на нем. Ирфан, тонкий, словно папиросная бумага, портной,
крутился, словно волчок, в то время как доберман схватил его за пенис.
Бхолу, уборщика, которому исполнилось пятьдесят, оттащила к заливу свора из
десяти лающих такс, они присосались к его ногам, словно пиявки, в то время
как он ругался, дрался и махал своим серпом.
Когда через два часа резня закончилась — с контратакой изнеженной стражи
наваба — четыре белых собаки Сиеда и сто девять собак наваба погибли.
Лабрадоры, афганские гончие, таксы, охотничьи собаки, спаниели, эльзасцы,
померанские шпицы, великие датчане, гончие, доберманы, боксеры, бульдоги,
терьеры — все лежали на мраморном полу, куски пищи все еще были зажаты в их
челюстях. Множество других собак были ранены и истекали кровью у коринфских
колонн, лая в агонии.
Люди Сиеда отступили и исчезли в ночи в одежде, изорванной в клочья,
прихрамывая и опираясь друг на друга, под стоны боли и взрывы смеха.
Наваб сошел с ума от печали.
Броснан получил бамбуковой палкой по заднице в министерстве вице-короля,
неудобство от этой взбучки не могла смягчить даже позиция летающей черепахи
на миниатюре школы Мугхал.
Через несколько дней его сменил полковник йоркширец Джэймс Бойкотт. Бойкотт
был суровым, грубым человеком, которого мало интересовали искусство и
онанизм. Он объединился с навабом и приструнил обоих сыновей.
Черных собак Зафара распустили. Троих его главных приверженцев изгнали из
Джагдевпура, пригрозив смертью, если увидят их снова. Его людей удалили,
словно чиновников, так же как и его команду государственной полиции,
состоящую из подонков, и даже его жалкую армию. И больше Зафар не мог
надзирать за сбором налогов. Его гарем не тронули и убеждали его проводить
там больше времени.
Судьба Сиеда оказалась хуже. Его посадили под строгий домашний арест. За его
посетителями наблюдали, ему приказали никогда не покидать королевство. Все
боялись его яростных речей, моральной силы и его возможностей привлечь
внимание к Джагдевпуру. Ему позволили оставить слуг, но его годовое
содержание было урезано в четыре раза, поскольку он больше не вел публичную
жизнь. Бойкотт испытывал особую нелюбовь к местным жителям с
интеллектуальными претензиями. Он ненавидел утонченность Сиеда и его
гомосексуальность. Полковник испытывал удовольствие от перспективы лишить
его этих качеств. Он мстил, преследуя белых собак. Двадцать человек из них,
принимавших участие в резне во дворце, выследили и привлекли к суду — их
легко узнали по свежим шрамам. Пятерых повесили, а других посадили
пожизненно. Старый Макбул сообщил, что Умэйд выкрикивал имя Сиеда в
последней просьбе о помиловании, когда темный капюшон опустили на его
голову.
Придя к Сиеду, Бойкотт даже не поприветствовал Катерину: она была белым
мусором, который замужем за темным мусором.
Он говорил с ним, как хозяин с рабом. Сиед ничего не ответил, просто смотрел
ему в глаза.
Но принц-ученый был совершенно раздавлен.
Он укрылся в кабинете. Сиед сидел там весь день, глядя в окно на франжипани
с большими листьями, с трудом читая. Писал принц только изредка. Некоторые
из его старых любовников все еще могли приходить к нему, но его тело
оставалось холодным, и он больше не желал сближения. Казалось, принц
погрузился в себя, как будто сжавшись. Величайшее удовольствие их жизни —
разговоры — умерли. Он больше почти не разговаривал. Сиед вместе с Катериной
сидел в кабинете в окружении книг целый день, пока не зажигали лампы, все
это время царило молчание.
В это время Катерина обнаружила целительное действие дневника. Она видела,
как Сиед годами регулярно что-то записывал в больших книгах в кожаных
переплетах, но она никогда не интересовалась, чем он занимался. Теперь —
сидя здесь, когда много лет разделяли ее с детством, проведенным в Чикаго,
когда она оказалась выброшенной на краю земли без всяких перспектив в
настоящем и будущем, — она чувствовала необходимость придать смысл
своей жизни. Она попросила у Сиеда книги и совета. Сиед сказал:
Пиши без
страха и обмана. Ничего не скрывай. И не беспокойся о том, как пишешь. Пиши,
но помни, что твои записи это не литература, а сырой материал для
литературы. Из него кто-нибудь может сделать произведение в один прекрасный
день
.
Катерина вытащила дневник в кожаном переплете из шкафа, заняла стол в
передней кабинета и начала припоминать всю свою жизнь с самого начала.
Погрузившись в чудесные воспоминания, она могла ничего не выдумывать,
процесс захватил ее. Весь день она сидела прикованной к столу; и рассказы ее
жизни выливались из нее со странным спокойствием, слова придали ее жизни
надежность, которой внезапно начало недоставать.
Но это не могло продолжаться вечно. Слова не могут постоянно заменять жизнь.
В нужный момент ведение дневника стало выполнять свою истинную роль —
временной терапии, и огромная часть ее жизни освободилась и потребовала
наполнения.
Примерно тогда в их коттедж пришел человек и попросил о встрече. Человек,
который должен был изменить их жизнь. В последний раз.
Бойкотт запретил торжественные приемы Сиеда, которые проводились четыре раза
в неделю на веранде, но его посетителей пускали, после того как их
осматривала стража наваба. Было семь часов вечера, но жара, стоящая в июне,
все еще давила густыми волнами, и индийские равнины — люди, скот, растения —
задыхались. Несколько недель туман пыли висел над Джагдевпуром, и даже птиц
— воробьев, майн, ворон, длиннохвостых попугаев — можно было услышать только
на самом рассвете и в последние минуты заката. Если отважиться пройти по
пыльным тропам округи, то можно было увидеть туши скота, лежащие на
потрескавшейся от жары земле полей, а мрачные хищники закусывали их
останками
Крестьяне — и любой, кто работал под открытым небом, — просыпались в
четыре часа утра и возвращались в свои хижины к восьми. Те, кому приходилось
путешествовать, передвигались ночью и прятались в тени днем. Словно один
гигантский глаз, миллионы людей смотрели на горизонт в ожидании темноты.
Каждый день метеорологи наваба строили догадки относительно начала сезона
дождей и ошибались. Но благодаря Бойкотту сам наваб был спокоен. Оба его
сына больше не тревожили его; деревянные клетки с новыми щенками начали
прибывать в собачий дворец; поступали сообщения из лаборатории по поднятию
тонуса — аптекари создали голубой порошок, который делал орган сильнее, чем
решительность императора. Он, вероятно, вызывал головную боль, закладывал
нос и затуманивал зрение, но это было только вопросом времени, и знахари
должны справиться с этими побочными действиями. Поэтому наваб лежал в
бассейне с водой и лепестками розы — дребезжащий гиппопотам опустошал
бесконечные зеленые стаканы с шербетом кхус, обдумывая свой новый афоризм и
мечтая о голубом порошке, который возведет его на истинную высоту.
Зафар лежал голым в другом ароматизированном бассейне, в своем гареме в
старом хавели, испытывая постоянный оргазм благодаря своим прекрасным
наложницам. Но он больше не получал от них удовольствия. Это было просто
возбуждение и пустое облегчение. Без ощущения силы невозможно было получать
удовольствие. Он был рожден править, приказывать, возглавлять. Зафар был
рожден держать жизни тысячи людей на своей ладони. Наследник наваба был
рожден видеть страх в глазах подданных, и сила, дарованная ему, пробуждала в
нем вкус к жизни. Теперь ему оставались только пустые радости дворцовых
женщин — одежда, украшения, слуги, мелкая роскошь и безвкусный оргазм.
Зафар жаждал свободы. Он жевал опиум днем и впадал ярость, избивая каждого,
кто встречался ему. Принцу хотелось свернуть шею Сиеду и его белой шлюхе.
Глупый педик — который не умеет контролировать свою голову и идеи —
уничтожил обоих, себя и Зафара. Сделал их пленниками в собственнол
королевстве. Каждую минуту днем он строил планы, как освободиться от брата.
Только если Сиед умрет, равновесие нарушится, и это позволит Зафару
вернуться к рычагам власти.
Но его шпионы сообщили, что в самом худшем случае Сиед был глубоко опечален.
И можно было ждать очень долго, пока его убьет печаль; а Зафар даже в самые
хорошие времена был очень нетерпеливым человеком.
Катерина и Сиед сидели на оцепленной веранде, когда костлявый Рам Аасре,
который женился на Банно и стал частью свиты дворцовых слуг, объявил о
приходе просителя. Он двигался медленно, рассекая волны горячего воздуха над
влажной кожей. Квисквалис, который Катерина посадила семь лет назад, теперь
закрывал все проволочное оцепление, скрывая его от любопытных глаз. Сейчас
он покрылся маленькими розовыми цветами. В саду внизу гулхомары быстро
теряли свои потрясающие цветы алого цвета. Откинувшись и глубоком ротанговом
кресле с непрочитанной книгой
Мадам Бовари
на коленях, Сиед хотел дать
знак Раму Ласре отослать просителя, но внезапно почувствован привычный
приступ сознательности и кивнул.
Человек, который вошел, был высоким и хорошо сложенным с широким, красивым
лицом. Он носил усы, пушистые и изогнутые кверху, его губы были необычно
полными и толстыми. Когда он низко поклонился Сиеду, то держал свою голову
высоко и спокойно. Его звали Гадж Сингх. Он спросил разрешения говорить без
страха и честно.
Гадж Сингх много лет проработал в королевской кухне. В его обязанности
входило делать специальное блюдо
пудина-корма
: хорошо отбитую баранину
готовили с традиционными специями, а в конце поливали ментоловым соком.
Наваб ненавидел это блюдо, и, по словам Гадж Сингха, ел его только один раз
за четыре года, в течение которых он ежедневно его готовил. Но оказалось,
что оно нравилось доберманам, и когда он был в отпуске, они чуть не устроили
голодную забастовку.
Гадж Сингх рассказал, что четыре месяца назад его перевели на кухню во
дворец Зафара. И там он узнал о недобрых вещах. Он стоял прямо, сложив руки
перед собой, глядя на Сиеда, но не в глаза. Гадж Сингх с превосходной смесью
спокойствия и достоинства сказал, что удовольствие — это не зло, роскошь —
это не зло, опьяняющие напитки — это не зло, боги создали их, чтбы помочь
людям почувствовать вкус богов. Но злой умысел — это зло, жадность — это
зло, зависть — это зло, убийство — это зло: они даже богов низводят до
людей.
В эти дни во дворце полунаваба Зафара тени шептались только об одном: как
освободиться от Сиеда тихо, не вызвав подозрения. И с ним — и здесь он
посмотрел на Катерину долгим взглядом искоса — от angrez bibi,
белой
мемсахиб
.
Сиед сидел неподвижно, словно он ничего не услышал. Жестокое солнце наконец
умерло снаружи и в темноте зашло за веранду. Макбул и Рам Аасре вошли с
двумя горящими лампами, их руки были похожи на лапы тигров.
Гадж Сингх сказал, что тайный заговор уже пришел в движение. Его господин
должен осторожно встречаться с людьми и есть. Каждого посетителя нужно
обыскивать, прежде чем он увидится с ним; каждый кусочек должен пробовать
друг человек, прежде чем он попадет в рот господина. Его кровать нужно
переворачивать вверх дном на случай притаившегося хищника, окна в его
комнате должны быть крепко заперты весь день и всю ночь.
А лучше всего будет, если его светлость покинет Джагдевпур как можно скорее.
Сиед смотрел на него, ничего не говоря, без страха или благодарности.
Катерина подошла и спросила:
— Мы очень благодарны тебе, но почему ты решился на такой поступок?
Зафар снимет с тебя шкуру, если это достигнет eго ушей.
Гадж Сингх посмотрел на мужчину, сгорбившегося в кресле, и сказал:
— Я и моя семья обязаны жизнью настоящему навабу. В горах мы говорим,
что, когда забывают о долгах, боги начинают готовить нас к убийству.
Оказалось, что много лет назад старший брат Гадж Синг пришел с отчаянной
просьбой на веранду Сиеда во время торжественного приема. Ужасный град
обрушился на их урожай и скот — семья голодала. И, несмотря на то что они не
был жителями Джагдевпура, Сиед дал ему денег и способствова его назначению в
государственную полицию. Год спустя брат привез Гадж Сингха и устроил его на
королевской кухне, чтобы готовить пудинакорму, которую наваб ненавидел, а
доберманы любили.
— И откуда мы знаем, что можем доверять тебе? — поинтересовалась
Катерина.
— Все написано на моем лице, — ответил Гадж Сингх. — И ecли у
меня будет такая возможность, все отразится на моем лице. Там, откуда я
родом, мы верим, что боги выбирают и назначают каждого из нас на должность с
определенной целью. Меня послали на кухню наследника наваба не просто так.
Это была правда. Несмотря на то что Катерина задавала вопросы, она ни на
секунду не усомнилась в этом человеке. Ее поразило его лицо. Широкое,
открытое, с ясными глазами, с достоинством крестьянина. Теперь она поняла,
что он вообще-то не был огромным мужчиной, просто у него было такое большое
красивое лицо, что создавалась иллюзия высокого роста.
— Откуда ты родом? — спросила Катерина.
— Биирбхатти. Примерно девяносто миль отсюда. Высоко в горах. У
божественного озера Наини.
— И у тебя есть, что предложить?
— У меня есть предложение. И, возможно, у меня есть план, — сказал
Гадж Сингх.
Создатели и разрушители
Гетия находилась всего в трех милях от Биирбхатти, и в первый раз, когда
Катерина увидела это место, оно было окутано передвигающимися туманами.
Больше месяца прошло с того момента, как Гадж Сингх появился в их коттедже;
в это время Сиеда объявили больным быстро прогрессирующим туберкулезом,
Бойкотта и старого наваба настойчиво попросили перевезти его в город на
холме, и эта просьба была исполнена.
Но Бойкотт ясно дал понять: если возникнут какие-то проблемы, даже намек на
них, Сиеда вернут и заставят перевоплотиться. Между тем, Гадж Сингх покинул
королевскую кухню и поступил в услужение к Сиеду. Это был решение, которое
не имело последствий — ни наваб, ни Зафар даже не знали о его существовании.
И в любом случае никого, за исключением доберманов, не волновал повар,
готовящий пудинакорму.
Такие, как он, люди терялись в бесконечной череде слуг. Если один из них
умирал, его место занимал следующий.
Катерине было непривычно ехать верхом на маленьком пони. Четыре крепких кули
несли Сиеда в деревянном паланкине на плечах. Они двигались в прекрасном
ритме, превосходно отлаженным шагом, широко поворачивая бедра, выдыхая
одновременно с коллективного одобрения.
Хайша, хайша, хайша
.
Дорога была старой грязной тропой, и кули и их груз качались вместе с пони.
Гадж Сингх шел впереди них сильным шагом горного человека, в самом конце
процессии шла еще одна группа кули, которые несли палатки, постельные и
кухонные принадлежности и провизию. Замыкали шествие два муллы. Был ранний
вечер, и они были в пути девять часов. Они покинули свой бивак в Каттодаме
до рассвета и много раз останавливались на отдых, чтобы восстановить силы.
Сезон дождей начался две недели назад и окутал горы вуалью блестящего
зеленого цвета. Склоны гор были покрыты сосновыми и дубовыми лесами, под
дубами поднималась густая растительность. Многие вершины деревьев были
украшены ползучими растениями, которые тянулись вверх на сотни метров. По
дороге им случайно встретилась поздно цветущая жакаранда пурпурного цвета.
Поднявшись за Дагаон и Джеоликоте, можно было увидеть хлопья облаков,
зацепившиеся за горы. Повсюду был слышен звук бегущей реки — громкое,
счастливое журчание жизни.
Птиц было невероятно много, и за первые несколько часов по дороге в горы
Катерина увидела больше разнообразных птиц, чем за десять лет, проведенных в
Джагдевпуре. Самой красивой была голубая птичка размером с голубя с длинным
развевающимся хвостом — в три раза больше ее самой, которая прыгала с дерева
на тропу и обратно. Порой эти птицы прилетали стаями, пронзительно крича
друг на друга, но чаще всею появлялись парами. Одна страстно обращалась к
своему партнеру и через минуту улетала, призывая его с новой ветки.
Катерина окрестила их
дразнящие птицы
, и только через несколько лет
Карпетсахиб рассказал ей, что это были красноклювые голубые сороки.
Тропа начала подниматься от Катгодама, и была широкой и удобной, с легким
уклоном. Наклон был обманным, потому что они поднимались все выше, а воздух
становился резко прохладным. Потом начало немного моросить, воздух стал
мягким и влажным — и души сопровождающих запели от удовольствия. Горные
жители начали расплываться в неосторожных улыбках.
Катерина не могла вспомнить более легкого или счастливого чувства за всю
свою жизнь.
В Катгодаме, перед рассветом, Катерина вытащила брюки цвета хаки и
муслиновую рубашку кремового цвета. Легкая одежда, пребывание на открытом
воздухе под холодным серым небом, пони, ожидающие, когда их оседлают, кули,
торопящиеся в темноте связать и укрепить тюки, — все это закончилось
долгим невинным путешествием.
Когда они ехали вверх, а небеса открывались, чтобы нaпoлнить горы свежим
светом, она сняла сола топи и распустила по плечам волосы. Через два часа,
прежде чем они достигли Догаон, ее щеки раскраснелись. Катерина сняла
коричневый вельветовый жакет и расстегнула пуговички на воротнике. Вскоре
она беззаботно мурлыкала себе под нос.
Позже он рассказал, что не мог отвести от нее глаз. Светящаяся кожа, ее
голые ключицы, выступающая под муслином грудь, натянувшаяся ткань на бедрах
— все это возбудило его. Еще он сказал, что никогда не видел, чтобы она
выглядела прекрасней, чем в эту первую поездку. Он заметил, что это связано
со счастьем, потому что он также никогда не видел ее такой счастливой.
К тому времени, как они достигли деревни из семи хижин в долине Джеоликоте и
Гадж Сингх указал через прекрасную, необитаемую долину на пик напротив, куда
они направлялись, Катерина была убеждена, что близка к конечному пункту
назначения своей жизни. Когда они проехали мимо Биирбхатти, спустились к
ледяному журчащему ручью, вытекающему из Наини, перешли его вброд с крайней
осторожностью, держась за толстый канат, и спустились к Гетии, ее чувство
единения с этим местом достигло пика. Это был дом. Это было единственное
место в мире, где она хотела жить.
Влажный туман теперь зашевелился. Он постоянно двигался, и горы с обеих
сторон менялись каждые несколько минут. В это время она могла видеть всю
дорогу через долину к грязной тропе на другой стороне. А когда Катерина
снова повернулась, она не смогла разглядеть даже кули, идущих позади
паланкина Сиеда. Чудесным образом Сиед очнулся от своего ступора, длившегося
многие месяцы. Его глаза сияли, и он разговаривал со своими носильщиками.
Ему хотелось знать название местности, по которой они проезжали, особенности
погоды, дикой природы здесь.
Места? Бхумиадхар, Биирбхатти, Джеоликоте, Наини и немного дальше Бховали,
Панготи Бхим, Саат и Наукучиа, озера сверкающей красоты, в которых обитали
форель и карп; и еще дальше Рамгарх и Натхуакхан и Хартола; и еще дал
...Закладка в соц.сетях
