Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...воробья, который влетел в комнату. Птица улетела, чирикая, а мячик в грязной
хижине качался взад-вперед словно маятник времени.
Ракшас.
Неделю спустя, осторожно перечитав несколько кусков дневника, я решил
прогуляться в Бхумиадхар. Был облачный день, и в Гетии стоял двигающийся
туман. К тому времени, как я достиг падао, туман рассеялся, было холодно и
ясно. Я шел по плохой стороне дороги, чтобы смотреть вниз на долину,
разбитую на террасы, а затем переходившую в ковер из дубов. Если бы я
обернулся, я бы мог увидеть дом в тени Тришула — согнувшееся животное,
которое готовилось к прыжку.
В дхабе два помощника резали лук и картофель для ужина, пока братья-борцы,
владеющие закусочной, сидели на деревянной скамейке снаружи и натирали свои
ноги горчичным маслом. Несколько водителей грузовиков сидели рядом с ними,
лениво болтая, потягивая чай. Казалось, грязные собаки лежали под каждым
стулом и скамейкой.
Борцы подняли руки в знак приветствия. Я ответил им тем же.
Я никогда не ходил в Бхумиадхар раньше, и это оказалось намного легче, чем я
представлял себе. Надо мной раскинулись склоны холмов, покрытые соснами,
внизу у дороги тоже росли сосны, старые и величественные. Дорога опускалась
и поднималась, и у нее была удобная травяная обочина, которая позволяла
отходить в сторону, чтобы пропустить пролетающий мимо автомобиль. Какое-то
время я чувствовал легкость и веселье.
Мне не потребовалось много времени, чтобы найти его дом. Все его знали.
Конечно, он жил вдали от основных хижин деревни. Мне пришлось немного
спуститься по склону, через ряд устроенных в виде террас полей, к его
квадратному каменному дому, похожему на амбар, с маленькими окнами и старой
залатанной оловянной крышей. Время от времени снаружи дома лаяла собака.
Останавливалась, снова начинала и замолкала. В перерывах я несколько раз
позвал его и стал ждать.
Спустя какое-то время я обошел вокруг дома и прошел между рядами капусты до
конца террасы, где она сужалась до одной точки под большим мыльным деревом.
Собака в доме прекратила лаять. Вскоре еще одна подала голос где-то внизу,
направляясь прямо ко мне.
Он шел под дубовыми деревьями, куря чиллум с марихуаной, лающая собака
резвилась в нескольких шагах впереди него. Ракшас увидел меня и засунул
чиллум под левую подмышку, подняв правую руку в знак приветствия. Я сделал
то же самое. У него был чудесный талант казаться почтительным, но без
услужливости.
— Я слышал о твоей новой прическе, — сказал я с усмешкой.
Собака побежала впереди нас к дому, и мы молча последовали за ней. Он открыл
дверь, вошел внутрь и вынес стул для меня. Пес, запертый внутри, вырвался
наружу. Он покрутился вокруг меня, посопев, и убежал, преследуемый другой
собакой. Я сел и положил ноги на низкую каменную стенку его переднего двора.
По другую сторону Гетии солнце начало клониться к горизонту. Мы находились у
подножия холмов, поэтому темнело здесь намного быстрее.
Ракшас вернулся с двумя кружками чая на выструганном деревянном подносе.
Потянув мне одну, он взял другую, пошел и сел на низкую стену. От чая шел
крепкий аромат инжира.
— Я прочитал все книги, — начал я разговор.
— Что ты хочешь услышать? — спросил он.
— Я ездил в Джагдевпур, — сказал я.
Он долго и без выражения смотрел на меня, но ничего не сказал.
— Я ездил во дворец наваба и встретил там Роммеля Миэна.
Он поставил свою кружку и начал тереть левое плечо правой рукой.
— Роммел Миэн рассказал мне много вещей.
— Что он рассказал тебе? — поинтересовался Ракшас.
— Все.
— Так ты все знаешь?
— Да, я все знаю.
— Тогда почему ты пришел сюда?
— Потому что я хочу это услышать от тебя.
― Что ты хочешь знать?
— Все.
— Просто поверь мне: мой отец не убивал его, — сказал
Ракшас. — Он никогда не хотел этого делать. Это мучило его до
последнего дня. Я не думаю, что он когда-нибудь снова хорошо спал.
— Да.
— Она сошла с ума. Мемсахиб убеждала моего отца, что сын наваба
сумасшедший. Она сказала, что он собирается их обоих убить. Она утверждала,
что он следит за ними каждую минуту. Что его сводили с ума ревность и опиум.
Что он больше не тот человек, которого они все знали. Что первый сын наваба
знал, что королевская семья будет только счастлива освободиться от нее и
него. Госпожа убеждала, что, если они хотят быть вместе, им нужно
действовать первыми и немедленно. Она сказала, что, если они будут
действовать первыми, тогда королевская семья тоже будет счастлива: они
избавятся от него, потому что он был помехой для них. Поэтому или он, или
они. Этo правда, что мой отец был ослеплен ею — говорят, невозможно было
оставаться равнодушным. Эта женщина была белой и очень красивой, и мой отец
рассказал, что она могла делать с мужчиной такие вещи, о которых большинство
мужчин даже не могут мечтать. Мой отец признался, что действовал словно в
трансе — он перерезал бы собственное горло, если бы она попросила его
сделать это. Но он никогда не хотел убивать его. Он любил сына наваба.
Однажды Сиед спас жизнь нашей семье, и мой отец пошел к нему, чтобы уберечь
его от злых намерений наваба Зафара. Затем он встретил ее, и вместо его
спасителя стал его убийцей. Но на самом деле он не убивал его. Когда пришло
время, Гадж Сингх сказал, что ей придется сделать это. Он приготовил блюдо,
но сделала все она; он рассказывал, что даже не мог смотреть. Той ночью она
взяла его с большой страстью, словно пытаясь стереть вину с его кожи. Она
прожила несколько дней спокойно, словно святая, никому не давая повода даже
смотреть на нее с укором. Когда все произошло, их отпустили. Затем она
раздала имущество всем, кто работал на нее, взяла с собой только Макбула,
Банно и Рам Аасре, уехала из Джагдевпура и никогда не возвращалась туда
снова.
Я ждал, ничего не говоря, позволив ему выбирать любую дорогу, которую он
хочет.
Он вытащил чиллум с громким звуком, его красивое, острое лицо оставалось
бесстрастным. Ракшас предложил его мне. Я сложил руки над трубкой, затянулся
дважды, не позволяя рту касаться глины, и закурил. Он взял ее назад и крепко
затянулся снова. Его глаза, насколько я заметил, выглядели уставшими. На нем
начали сказываться прожитые годы.
— Это были странные отношения, — сказал Ракшас. — Это было
похоже на эпическую поэму о сагар мантхане. Как и океан, они производили
одинаковое количество нектара и яда. Мой отец говорил, что оказывался в раю
с ней снова, снова и снова, но в конце приходил яд. Но поверь мне, сахиб, он
любил ее. Он любил ее очень сильно. Гадж Сингх жил ради нее, делал все для
нее. Он называл ее фонтаном радости. Мой отец рассказывал, что она была
словно восхитительный источник, слишком опьяняющий, чтобы купаться в нем. И
она любила его тоже. Гадж Сингх сказал, что мог бы заставить ее делать все
что угодно, отдать ему все. Но он никогда не хотел этого. Мой отец никогда
ничего не хотел, кроме любви. Это правда, что в последние годы они двигались
в разные стороны, но в основном потому, что она начала меняться. Ее желание
поразила ревность, и она начала видеть повсюду тени. Моя бедная мать,
которая никогда не жаловалась на нее, которая была счастлива тем, что мой
отец мог предложить ей, моя мать стала для нее демоном. Сколько лет мы
прожили без отца! Как мы привыкли ждать, когда он придет и навестит нас!
Иногда он приходил тайком утром и спешил обратно вечером. Моя мать убеждала
его остаться, хотя знала, что разразится ад, если он не вернется вовремя. Мы
также знали, что она принимала много ганжи — эти два мошенника из низшей
касты снабжали ее им — и это нарушило равновесие ее разума.
Слово, которое мы использовали, —
сантулан
, равновесие. Она потеряла
свое равновесие.
— И, сахиб, ты знаешь, никакая любовь не выживет, когда она начинает
сражаться с привидениями, — добавил Ракшас. — И желание умирает,
если давно длится.
Наступила ночь. Вернулись собаки и легли напротив дверного проема, положив
головы на передние лапы. Он вошел в дом, повернул выключатель, и над домом
зажглась желтая лампочка. Вокруг нее холмы теперь были усеяны пятнами света.
Двигатели легковых машин и грузовиков ревели на разные голоса, И усердно
работали на дороге над нами. Внизу было темно, бесконечными рядами шли дубы,
которые собрались вместе, словно группы бегунов на длинные дистанции.
Когда он вернулся и присел на стену, я спросил:
— Так что с ней случилось?
— Что случилось с ней? — переспросил Ракшас.
— Да, что?
— А что происходит со всеми? Она умерла.
— Я спрашиваю как.
— Я думал, ты все знаешь.
— Я знаю, но хочу услышать то, что ты знаешь об этом.
— Что еще? Эти двое освободились от нее. Вот что произошло. Они
получили то, что хотели, а затем разделались с ней. Она так обезумела и
разозлилась на моего отца, что не понимала, что делает. Ты даешь людям,
которые влачат жалкое существование, более высокое положение и платишь за
это цену. Она старалась быть доброй с ними, а они погубили ее. Но я полагаю,
что госпожа заплатила за свои прежние поступки. Но так и должно быть? Должно
быть, душа сына наваба почувствовала облегчение. Но сердце моего отца было
разбито. Он плакал неделями, нескольких месяцев после этого ходил и сидел у
ее могилы. А эти двое? Не прошло и недели, как они переехали в ее дом. С
детьми и со всем своим дешевым имуществом. Начали носить ее одежду. Спать в
ее постели. Гадить в ее туалетах. Продавать участки ее поместья. Но моего
отца это не беспокоило. Он относился к ним, как всегда, как к представителям
низшей касты. Гадж Сингх всегда повторял, что обладал ее телом и душой — его
не волновало, кто получил ее материальное имущество.
— Как они избавились от нее? — спросил я.
Он глубоко затянулся и ответил:
— Дхатура.
У меня был маленький черный фонарик Физз в кармане, и я осторожно освещал
себе путь до дороги, прислушиваясь к шороху в кустах лантаны. Прогулка до
дома была фантастической. Луна поднялась рано, и небо было ясным и усеянным
звездами. Можно было увидеть сверкающую дорогу до следующего поворота. Часто
раздавался звук двигателей машин, проезжающих мимо, но через десять минут,
когда шум утихал, очарование возвращалось. У падао было припарковано
несколько грузовиков у обочины дороги; их двери были открыты; и борцы, с их
большими руками и писклявыми голосами, теперь были заняты работой, наблюдая
за ужином.
Возле магазина тхакура, где тропа поднималась к Найниталу, я замедлил шаг и
стал более осторожным. Шесть раз за последние две недели между семью и
восьмью вечера здесь видели пантеру, пересекающую долину Джеоликоте и
направляющуюся к Бхумиадхару. В окрестностях убили трех собак, и мы запирали
Багиру раньше, чем обычно. Но большой кошки не было видно, и через несколько
минут я уже был внутри поместья и мог слышать скрипучий шум телевизора и
различить его мерцание в столовой. В его свете можно было разглядеть
одутловатое, пучеглазое лицо Пракаша.
Я взял бутылку виски, стакан и воду и вышел на заднюю террасу. Джеоликоте
сверкала огнями, на дороге номер один было напряженное движение, постоянно
вспыхивали фары: каждая четвертая машина ехал по направлению к нам. Справа
от меня огни беспорядочно усеивали склон Найнитала — опасный признак
разрастающегося города. Город жил в страхе перед днем, когда боги гор
проснутся в ярости и сокрушат землю. Слева от меня был темный волосяной
бугор выступа Гетии, и где-то среди дубов и сосен находилась ее могила.
Меня внезапно охватила дрожь. Погода менялась. Даже после принятой порции
виски и в легком кардигане я замерз. Оставалось четыре месяца до наступления
миллениума. Год 2000. Иногда, когда Пракаш приносил мне газету из Бховали, я
читал об армиях коммерческих организаций, готовящих мир к огромному оргазму
праздника и расходов. Мне это было скучно. Но иногда мне в голову приходили
мысли о том, что мы обычно обсуждали с Физз пятнадцать лет назад, когда
говорили о будущем.
— Где, по-твоему, мы будем?
Это была ее любимая тема.
— Где, по твоему мнению, мы будем?
Да, где? Видеть галлюцинации и делать записи
.
Я быстро осушил мой второй стакан, отнес бутылку в дом, взял короткую палку
из сандалового дерева и, не говоря ничего Пракашу, который сидел, не моргая,
у телевизора, перелез через колючую проволоку и пошел к санаторию.
Когда я сошел с дороги и начал подниматься через дубы, я включил фонарик. На
повороте у тропы не было света у мыльного дерева. Собаки Тафена уже начали
шуметь. На повороте я мог видеть желтую лампу, висящую под оловянным
абажуром снаружи веранды Тафена. К тому времени как я добрался до дома,
собаки обезумели. Они находились внутри клеток, стоящих по обе стороны от
двери. Я позвал его. Вышла Дамианти и тотчас испугалась.
Он сидел в своем кресле с бутылкой на полу, стаканом в руке, свернутым серым
шлемом на голове. Я не видел его несколько месяцев, и он выглядел старше и
дряхлее, чем всегда. Его небритое лицо казалось одутловатым, глаза были пали
ты кровью.
— Стефен, я все знаю о тебе, — сказал я.
Он ответил, не поднимая головы:
— Даже бог всего не знает.
— Стефен, я хочу, чтобы ты мне все рассказал.
— Я ничего не знаю.
— Я знаю все, — продолжал настаивать все.
— Хорошо. Тогда уходи. Помни, что я говорил тебе: не читай эти
дьявольские книги.
Он даже не посмотрел на меня. Тафен уставился на свои колени. Дамианти дала
мне стакан, и я сам налил себе немного выпить. Я не собирался уходить, пока
не получу ответы на мои вопросы.
— Стефен, я видел Роммела Миэна.
— Что это за педик? — поинтересовался Тафен.
Внезапно он поднял глаза, оставаясь спокойным.
— Стефен, я ездил в колонию Амбедкар и видел племянницу Банно.
Он не пошевелил и волосом.
— Прости, племянницу Банно-Мэри, — поправился я. — Она была
очень добра. Твоя родственница посылает тебе привет, хотя говорит, что
никогда тебя не видела Я уверен, что ты не знал, что у тебя там есть кузина.
Я лгал. Но меня это не волновало.
— Она рассказала, что твоя мать и отец перестали общаться со своими
родственниками, после того как сменили религию. Но она все знала о тебе. Она
сказала, что семья продолжала следить за вами. Твоя семья знает, что вы
получили состояние и стали богатыми, знает, как это случилось. Твоя
родственница добавила, что деньги не должны ничего менять. Не должны менять
религию. Они могут испортить даже ангела.
Тафен заплакал. Просто так. Сидел неподвижно, а крупные слезы катились вниз
по его истощенным щекам. Я продолжал молчать. Пришла Дамианти, встала в
дверном проеме и наблюдала за ним.
Спустя какое-то время он сказал:
— Моя мать была хорошей женщиной. Очень хорошей женщиной. И моя мать
любила ее. Она очень любила ее. Больше, чем собственных детей, больше, чем
нас. Моя мать служила ей всю свою жизнь как рабыня. Она готовила, убирала
для нее; когда ей было плохо, она мыла, купала, переодевала ее. Каждую
минуту своей жизни, днем и ночью. Иногда госпожа звала ее, а мы просили
молока или еды, но моя мать оставляла нас и бежала к ней. Все эти педики
лгут, если говорят, что моя мать сменила религию из-за нее. Мэри сменила ее,
потому что все эти ублюдки привыкли обращаться с ней как с животным и
относиться к моему отцу как к скоту, относиться к нам как к помету животных.
Этот высокомерный маадерход Гадж Сингх даже не позволял своим детям играть с
нами. Мы были насекомыми, тараканами, отбросами. Она пришла к Иисусу не из-
за мэмсахиб, а чтобы заслужить уважение других людей. И Иисус дал ей
уважение. Иисус дал нам всем уважение. Я сидел и разговаривал с тобой так,
потому что Иисус дал мне уважение. Они все дети ублюдков, Иисус дал мне
уважение.
Тафен сам приводил себя в ярость и вызвал печаль. Стефена трогала его
собственная история.
Я подождал какое-то время, затем спросил:
— Стефен, как она умерла?
Взяв себя и руки, Тафен ответил:
— Он убил ее. Маадерхорд убил ее. Гадж Сингх думал, что был главным
Ромео в ее жизни. Этим проклятым Ромео. Он был дьяволом, который привык
контролировать ее. Этот ублюдок добавлял странные вещи в ее еду, которые
оказывали на нее плохое воздействие. Именно он отравил наваба и привез ее
сюда. Моя мать обычно говорила, что первый сын наваба был редким и великим
человеком, махатмой. Всегда делал хорошие вещи для бедных и нуждающихся. Он
был единственным, кто вернулся из Англии, кто дал моей матери и отцу работу
в доме. Больше никто во дворце не позволял им приближаться к себе. И
Катерина, мэмсахиб, любила ее. Всегда держала ее поближе к себе. Когда моя
мать пришла к Иисусу, именно она назвала ее Мэри.
Это имя матери
Иисуса, — сказала она, — никто не посмеет плюнуть на тебя
.
— Стефен, я понимаю. Но почему он убил ее?
— Потому что она не хотела его больше. Госпожа болела им, она устала от
него. Он использовал ее, обманывал ее, и после стольких лет мемсахиб,
наконец, увидела правду Она поняла, кто действительно заботился о ней. Ты
знаешь, что Катерина даже не позволяла его детям входить в дом, потому что
они обычно воровали вещи. А мы? Мы могли входить и выходить, когда пожелаем.
Она любила нас. Госпожа обычно говорила:
Этот Стефен, он станет прекрасным
священником, когда вырастет! Я вижу это. У него есть интерес в глазах
.
Я посмотрел на Дамианти. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, ее
лицо было бесстрастным.
— Стефен, это недостаточная причина, чтобы убить кого-нибудь, —
сказал я. — Он ничего не достиг этим.
Тафен разозлился. Он опрокинул стакан в горло, наполнил его снова и снова
выпил его залпом. Затем, глядя на мне прямо в глаза, Стефен закричал:
— Ты думаешь, что мы убили ее. Именно это ты думаешь? Вот что однорукий
ублюдок пытается внушить тебе? Позволь мне сказать, что мы даже не знали,
что она оставила нам поместье. Но его отец, проклятый Ромео, знал. Потому
что госпожа рассказала ему. Чтобы поставить его на место. Чтобы показать
ему, что все изменилось. Что она разгадала его замысел. И Гадж Сингх не смог
этого вынести. Он думал, что мемсахиб принадлежит ему. Катерина всегда была
его рабыней. Он всегда давал ей гашиш, чтобы помутить ее разум. И он также
подмешивал ей дхатуру, несколько зерен каждый раз. Иногда он давал ей так
много, что она даже не понимала несколько дней, что делает или говорит. Кто
приглядывал за ней? Кто? Моя мать. Моя мать. Мэри! Банно-Мэри! Мать Иисуса!
Тафен снова наполнил свой стакан. Я ждал. Он еще не закончил.
— И она в конце концов отрезала руку этого бандита. Маадерход накачал
ее гашишем, а затем он послал мальчика, чтобы взять вещи из дома, а госпожа
увидела его и ударила тростью со стальным наконечником. Посох разрезал его
руку, и череяз три недели рука стала нагнивать, как его злые мысли. Им
пришлось отвезти его в госпиталь миссии и отрезать руку. Какой же он негодяй
всего с одной рукой! С двумя он стал бы настоящим мерзавцем!
— Она не оставила ему — им — ничего? — спросил я.
Теперь Тафен начал кричать:
— Они достаточно из нее высосали. Высосали ее тело и ее душу, забрали
все ее вещи. Что еще она могла дать им? Ты знаешь мэмсахиб Катерину
―ее не волновали богатства и имущество. Она оставила все, когда ушла
из дворца наваба. Ее волновала любовь, Настоящая любовь. Она отдала все за
нее. Но это ублюдок Ромео предал ее. Гадж Сингх разбил ей сердце. Он
заставил ее страдать. Этот ублюдок бросил ее дочь. Да, сэр, он бросил ее
дочь. Сказал ей, что она была не его и не ее. В последние годы она обычно
плакала по девочке. Катерина обычно плакала с утра до ночи. Реки слез. Они
проделали борозды на ее лице. Но это было все слишком поздно. Гадж Сингх вел
себя как дьявол. И Иисус наказал его за это. Он забрал руку его
сына. И тогда ублюдок Ромео так обезумел, что отравил ее. Отравил ее
этим проклятым блюдом пудинакарма! Так же, как он это сделал с сыном наваба,
с хорошей порцией дхатуры! Каждый день по десять зерен. Свел ее с ума
понемногу. Затем в один день сто зерен. Кхаллас! Все! Конец! Все кончено!
И затем Тафен обезумел.
Он встал на ноги, шатаясь, и начал вопить:
И ты пришел сюда с этим чертовым конским хвостом и хорошеньким задом и
обвиняешь меня! Мы страдали! Госпожа страдала, и мы страдали! И только
потому, что мы стали бедными и нам пришлось продать тебе наш дом — ее
дом, — ты думаешь, что у тебя есть право приходить и задавать нам своп
глупые вопросы! Убирайся отсюда, прежде чем я возьму свой горячий лоллу и
вставлю тебе в yxo! Убирайся, ублюдок!
Его глазные яблоки погрузились в красное море. Он зашатался, как бамбук на
сильном ветру. Если бы я остался еще на несколько минут, Тафен упал бы на
пол,
Но я узнал то, что хотел. Он кричал мне что-то вслед.
— Стефен, ты — собака, сказа я и ушел.
Снаружи Дамианти сказала:
— Тафен страдал. Он не хороший парень. Но он и не плохой парень тоже.
Мы все такие. Порой люди, порой животные.
— Что насчет дочери? Кто убил ее? ― спросил я
— Нет, я ничего не знаю об этом. Но вы знаете, он просто болтает.
— Они всегда ненавидели друг друга?
— Ненависть похожа на какую-то странную любовь. Они никогда не
разговаривают, но помогают друг другу. Много лет назад у Тафена была ссора с
бакалейщиком в Бховали, мой муж оскорблял его мать и сестру, пока не потерял
голос. Вечером бакалейщик с друзьями пришел к нам, чтобы разобраться с ним,
но однорукий встал между ними с топором в руке и попросил их уйти, если они
не хотят враждовать с ним. И когда вы дали нам деньги за дом, Тафен завернул
десять тысяч рупий в кусок газеты и оставил их на постели Ракшаса. Это между
ними двумя. Они знают друг друга с детства. Тафен может проклинать его весь
день, но он закричит на меня, если я что-нибудь скажу.
Тафен завопил в доме:
— Дамианти! Он пытается залезть тебе под сальвар? Скажи ублюдку, что
мой голлулоллу сделает такую большую дыру в его ухе, что птицы будут влетать
и вылетать из него, напевая рождественские гимны!
Собаки не лаяли мне вслед. В воздухе не было запаха пантеры, и они улеглись
спать. Прогулка мимо дубов в молчании ночи, наполненном насекомыми, вызвала
у меня мрачное чувство. На секунду на дороге воцарилась тишина, не
раздавалось даже звука работающего двигателя. Так я мог бы гулять здесь
сотню лет назад среди темной трагедии, которой не понимал. Луна стояла
высоко и озаряла холмы своим светом. Мне потребовалось несколько минут,
чтобы добраться до поворота дороги, где начиналось мое имение.
Вверху надо мной возвышался дом, молчаливый и темный, с окнами,
напоминающими внимательные глаза. Какие-то ночные птицы шумели в верхних
ветках Тришула. Я стоял у нижних ворот у флигеля. Он был закрыт, поскольку
Пракаш спал наверху. Именно здесь Стефен встретился с дьяволом много лет
назад, и его спасли фары грузовика. Именно отсюда Гадж Сингх выходил каждую
ночь, поднимался по задней тропе, по каменным ступеням, оловянной крыше,
направляясь к женщине, утонувшей в любви и желании.
Я не стал перелезать через колючую проволоку. Вместо этого я продолжал идти
вдоль дороги и предпочел войти через верхние ворота. Лунный свет озарял
мраморную дощечку на колонне.
Первые вещи
. И под ней наши имена. А
затем красиво выбитая ветка нима. Я открыл ворота, затем повесил замок
обратно и начал подниматься по дороге к Бхумиадхару.
У падао была маленькая лужа желтого света, и царивший за обедом гам стих.
Там было всего несколько припозднившихся водителей грузовиков, но можно было
разглядеть только одного борца и его помощника. Я перешел на противоположную
сторону дороги и зашел за припаркованные грузовики, не желая быть
замеченным. Дорога была освещена, в соснах дул мягкий ветерок, в кустах
раздавалось постоянное жужжание насекомых. Иногда выла собака, но было
невозможно сказать, откуда идет звук ― сзади или спереди, снизу или
сверху.
Несколько раз я пугался, у меня волосы вставали дыбом, и мне приходилось
оборачиваться в панике, чтобы посмотреть, не преследуют ли меня. Я был
благодарен всякий раз, когда до меня долетал звук двигателя, сообщающий о
приближении машины. Появлялся слепящий свет фар, раздавался резкий скрип
шин, когда она проезжала мимо, а мне приходилось отступать в сторону на
обочину. Затем, когда звук стихал, я снова начинал нервно оглядываться через
плечо.
Тр
...Закладка в соц.сетях
