Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...иминуэндо и взрывы смеха. Несколько глотков, затем все
повторялось. Я хотел вмешаться, но потом отвернул голову.
Было странно спать в этой постели без Физз, и мне плохо спалось. Мне снились
сны о низвергающих влагу бедрах и одноруких тенях. Когда я проснулся, было
еще более странно не дышать острым холодным воздухом гор и не видеть, как
внизу просыпается долина.
Я пошел в банк утром, и, насколько я мог понять, она взяла не больше
двадцати тысяч рупий. Это убило меня. Я хотел, чтобы она взяла значительную
сумму, все. В Хауз Кхаз маркете я нашел телефонную будку — стеклянная кабина
внутри стеклянной коробки с факсами и ксероксами — и позвонил нескольким ее
друзьям. Они все разговаривали холодно и неприветливо. Никто не дал мне и
намека на то, где она находится. Меня унижала необходимость спрашивать, все
ли с ней в порядке.
— Да, да. Спасибо.
И прости, господин чинчпокли, у нас нет адреса, по которому ты можешь
доставить ей еще больше боли
.
Я не позвонил никому из моих друзей. Беспокойство, вопросы, объяснения. Я не
был готов к этому. Напротив себя на стекле кабинки я увидел маленькую
карточку ярко-красного цвета. Там было написано:
Музыка мокши
. И под ней:
Центр круга жизни
. Мир находился в постоянном движении, но по собственному
плану. Можно было узнать прошлое, настоящее, будущее, позвонив по одному из
трех указанных номеров. На другом конце провода сидел юноша в костюме и
галстуке, сложив ноги крест-накрест, как Будда, излучая мир и понимание.
Номера были местные. Я позвонил по первому. Кто-то, похожий на слугу, взял
трубку Он спросил, нужен ли мне мокша.
— Да, как можно скорее.
На самом деле в два раза быстрее
.
К трубке подошла женщина. Ее голос был тихим, ласковым и полным
беспокойства. Она записала меня на вечер. Приемная мокши находилась в крыле
дома в Паншил Парке. Пышная бугенвиллия с белыми и розовыми цветами росла по
обе стороны двери. Внутри стоял низкий отполированный столик из тика с
медной отделкой. За ним сидела спокойная и привлекательная женщина с золотисто-
каштановыми волосами, которые обрамляли ее лицо аккуратным овалом. На ней
был голубой костюм в западном стиле. Под ним — свежая и чистая рубашка,
сквозь которую проступала красивая грудь.
Это было божественное, тонизирующее, стильное средство, Никакого удара по
голове от Бабы Голеболе.
— Вы выглядите обеспокоенным, — заметила женщина.
— Нет, это не так, — сказал я.
Она ласково улыбнулась, выжидательно.
— Да, вы правы, — признался я.
— Расскажите мне все, — попросила женщина с нежной улыбкой.
Порой лучший способ притвориться — это выставить все напоказ. Создать ложное
впечатление. Я говорил торжественно. Она слушала со спокойствием, словно я
представил ей академическое резюме. Когда я закончил, женщина задала
несколько вопросов. Я ответил. Больше галлюцинаций, больше секса. Она пошла
и встала позади меня, зажала мою голову между ладоней и велела мне закрыть
глаза.
От ее рук исходил запах ванили, они были гладкими и теплыми. Я начал плыть.
— Знаю, что ты видишь, и вижу то, что ты знаешь, — тихо сказала
женщина.
Я кивнул.
Немного времени спустя она убрала свои руки и спросила:
— Что ты видел?
— Я не помню.
— Ничего?
— Ничего.
— Хорошо, хорошо. Это очень хорошо.
Затем женщина села на стул, подняла пальцы и начала рассказывать об энергии
вселенной. Хорошей и плохой. Позитивной и негативной. О договорах, которые
мы заключаем с вселенной, когда рождаемся, о сценариях, которые мы выбираем.
Как мы платим по счетам, отдаем долги прежних жизней. Не бывает
случайностей. Всех, кого мы знаем теперь, мы знали и раньше. И будем знать
снова.
Я наблюдал за движением ее губ. Аккуратно нанесенная помада делала ее рот
больше.
— Я — Гадж Сингх? — спросил я.
— Это не так просто, — ответила она. — Это более глубокая
связь.
— Сиед? — поинтересовался я.
— Это не так просто определить, — призналась женщина. — Это
могло быть связано с ее прежней жизнью. Какие-то незаконченные дела из
другого времени. Что-то, что она пытается тебе сказать.
— Карпетсахиб?
— Что? — переспросила она.
— Простите, неважно.
Женщина взяла у меня восемьсот рупий — первый взнос мокше — и сказала, что
мне следует прийти еще раз для терапии по возвращению в прошлые жизни. На
это потребуется, по крайней мере, четыре часа. Это даст мне все ответы. Она
призналась, что видела во мне много негатива. Возможно, ей даже понадобится
произвести физическую операцию и удалить этот негатив. Выгнать его,
нейтрализовать в чаше с соленой водой, а затем вылить эту воду Это была
хитрая вещь. Если вести себя неаккуратно, негативная энергия могла вылиться
и уничтожить другие вещи в мире. Эта энергия даже иногда вредит хирургу.
Она пожала мне руку, когда я уходил, и искренне улыбнулась — полная
понимания и сочувствия.
— Вы не должны беспокоиться. Беспокойство блокирует энергию вселенной.
Все ответы внутри нас. Вы живете по сценарию, который сами выбрали, —
сказала женщина.
— Да, мадам. Сделаю. Буду. Посмотрим.
— У мира своя логика. Вам придется тренировать зрение, чтобы понять ее.
Через сто лет после того, как Сиед выступил против лицемерия, я выяснил это.
Великий писатель чинчпокли. Новый человек на дороге между разумным и
необъяснимым.
Я вернулся в Гетию на следующее утро и не выезжал оттуда еще шесть месяцев.
И так прошли годы. Я содержал барсати, неспособный проявить инициативу,
чтобы вывести все имущество, и оно осталось на месте, памятником нашей
любви, на котором лежали слои пыли.
Единственным человеком, которого я встретил во время скоротечных поездок в
Дели, был Филипп, и это было разочарование. Он носился с новым телевизионным
канналом, продюсируя ток-шоу, где три человека нападали друг на друга с
умными и сердитыми репликами, а ведущий подстрекал их к этому. Филипп был
свежевыбрит, одет в чистую и отглаженную одежду, кожаные туфли и не совал
рот в еду, как собака. Он женился; его жена была преуспевающим адвокатом; и
Филипп не говорил о многосерийных фильмах, которые планировал снять.
Когда мы расставались, он спросил мой контактный номер в Гетии, и я дал ему
неправильный. Я не хотел встречаться с ним снова.
Все время, пока я был погружен в дневники, я не слышал ни слова от Физз или
о ней. И все мои слабые попытки найти ее закончились ничем. Не было никаких
денежных переводов из банка. Ее боевые друзья, которые могли что-нибудь
знать, продолжали игнорировать меня. Я звонил ее матери в Джорхат, в далекий
Ассам. Связь была ужасной, и когда она узнала мой голос, то начала плакать.
Я положил трубку. Когда я позвонил в следующий раз, она положила трубку. С
той информацией, которую мне удалось собрать, я мог с таким же успехом жить
в доисторическое время.
Но больше, чем загадка Физз, — когда я выбрался на поверхность из
водоворота дневников в самом конце тысячелетия — меня все еще волновала
загадка Катерины. Несколько миллионов слов спустя, прочитав и перечитав мои
записи, я не мог отделаться от назойливого чувства, что история не
закончена. Не произнося этого вслух, я начал чувствовать, что был последним
героем — последним? — в этой саге. Но какая у меня была роль, что мне
нужно делать — я понятия не имел.
Я чувствовал, что дневники подвели меня к краю чего-то, но теперь я должен
был действовать сам.
Усилил мое беспокойство тот факт, что ночные свидания превратились в
мучение. Я больше не чувствовал себя подвластным какому-то чувству, а скорее
дичью, на которую охотились. Я отправлялся спать со страхом, и оказывалось,
что мой ужас, по большей части, имел под собой основание.
Ее лицо теперь всегда было искажено гневом, и в ее требованиях звучала
настойчивая злоба.
Я просыпался каждое утро, чувствуя себя изнасилованным.
Я плохо спал по ночам и вовсе не спал в течение дня.
Меня начала охватывать дикая паника. Дневники закончились, но я не мог
двигаться дальше. Мне нужен какой-то финал, но какой? И как? Все жизни — это
беспорядочные нити, и бесполезно пытаться связать их в крепкие узлы. Моя
стала такой бессодержательной, полной призраков, что ее начала покидать
жизненная сила.
Через месяц после того, как я прочитал последнее слово на последней
странице, однажды утром я сидел на подоконнике в незаконченном кабинете,
рассеянно глядя на двигающийся туман, с тяжелой головой от недосыпания, и
вдруг меня посетила мысль. Я немедленно кинул одежду в сумку, сел в джип и
поехал к Рудрапуру, там, повернув направо в Кашипур, начал спрашивать у
прохожих совета. Меньше чем через два часа после отъезда из Гетии я несся по
зеленым рисовым полям, мимо навязчивых цапель, рядов прямых тополей,
направляясь в Джагдевпур.
Скорость забвения всегда недооценивают.
Город навабов, дворцов, великолепных и официальных, охот, парадов, гаремов и
смертной казни, город Джагдевпур превратился в рассыпающийся ночной кошмар.
На дороге попадались кучи смолы. Прежде чем я добрался до места, небо усеяли
минареты и зубцы стен в сарацинском стиле. Первое, что я заметил, когда
въехал в город, были открытые сточные канавы, полные грязи, которые
осматривала своим рылом черная свинья с грубой щетиной. Старики медленно
крутили педали рикши, перевозя одетых в бурку женщин. Яркие афиши индийских
фильмов висели повсюду.
В ветхой чайной рядом со старым автобусным депо ―мухи и мусор были
повсюду — я стал расспрашивать местных жителей. Собравшиеся мужчины
―многие из них мусульмане, у некоторых были бороды без усов, у других
— тюбетейки — смотрели на меня с откровенным любопытством, Один показал
дорогу; другой спросил:
— Вы профессор?
— Проедешь через высокую разваливающуюся арку, там не будет ни ворот,
ни стражи, чтобы задержать тебя.
Огромная территория дворца была пустошью, заросшей кустарником, за
исключением старого баньана с сотней висящих в воздухе корней и парочки
фикусов. Старые деревья погибли, а новых никто не посадил. Низко наклонив
голову, тощий скот поедал кустарник.
Дворцы были пустой оболочкой без мебели, их стены были лишены всех
украшений, двери и окна отсутствовали. Всего было три дворца: один очень
большой и два поменьше. Я припарковал джип напротив самого большого и прошел
по ним всем; звуки моих шагов гулко разносились среди воркования голубей.
Все вентиляционные отверстия служили местом жительства для птиц, а полы были
усыпаны их пометом.
В некоторых комнатах — поменьше — были временные двери; очевидно, их починку
оставили на потом: к ним были прикручены грубые шурупы, чтобы они
закрывались. В этих комнатах стоял кислый запах шкур животных, смешанный с
тяжелой вонью коровьего помета и козлиного дерьма. В углу лежали кучи соломы
и корма, к мозаичному старинному полу были прибиты железные столбы, чтобы
можно было привязывать цепи.
Многие из комнат с потолками высотой в пятьдесят футов были похожи на
пещеры, которые могли вместить тысячу людей. При взгляде на них я удивлялся,
какое тщеславие должно быть у человека для такого роскошного подтверждения.
Штукатурка на стенах слезала, словно кожа; все колонны были разбиты;
украшения сломаны; дерево с балюстрад снято и разграблено. Крепкие железные
крюки в потолке говорили об отсутствии люстр, и ванные были лишены своего
первоначального предназначения, сантехнику разобрали, мраморную плитку
выломали. Деревья сами проникли сквозь щели в стенах — многие из которых
были фикусами — в будущем они развалят дворцы на части.
Разрушение начинается в период создания.
Дворцы были расположены на высоких постаментах — растения уже подняли их — и
мне пришлось идти вверх через широкий пролет лестницы к главным дверям. Там
имелись большие внутренние дворы с крытыми верандами, спрятанными за рядами
резных колонн. Когда-то внутренние дворы украшали деревья рядом с мраморными
фонтанами. Теперь их вскопали, словно клумбы, чтобы выращивать баклажаны и
зеленый перец.
Некоторые из маленьких комнат в дальних крылах были обитаемы. Я увидел
занимающуюся уборкой женщину и играющих детей, ловко разбрасывающих кучки
деревяшек ударом запястья. Их движения только усиливали впечатление
уединенности. Из любопытства они повернулись, увидев меня, и я подумал, что
разумней будет не искать встречи. В одном из маленьких дворцов было
множество одинаковых комнат, у которых отсутствовала передняя стена. Это,
вероятно, был собачий дворец. Здесь тоже сохранились остатки фонтана во
дворе.
Вскоре я устал от пустоты и развалин. Я с трудом пробирался через обломки
дворцов и избегал всех темных внутренних крыльев и верхних этажей. Я вышел
наружу, и жаркие лучи солнца обрушились на меня.
Вокруг баньана была цементная площадка и колодец. Я полил холодной с запахом
глины водой себе в рот, держа чашку высоко, позволив воде расплескаться по
моему лицу и груди. Затем я сел и стал ждать. Я не знал чего. Я не видел
следа присутствня коттеджа. Возможно, он находился где-то еще. Весь дворец
выглядел совершенно мертвым, и было трудно представить его таким, каким он
был в дневниках Катерины.
Я свернулся на гладком цементе и заснул; мне приснилось, что она скачет на
лошади и тащит меня сзади. На ней было развевающееся белое платье и
свободная шляпа. Чем больше я протестовал, тем быстрее она скакала,
оглядываясь все время на меня с загадочной улыбкой. Теперь я подпрыгивал в
явном отчаянии, мои ноги бились о землю, готовые вот-вот подвернуться; мое
сердце чуть не разорвалось на части. В тот момент, когда я решил, что умру,
она отрезала канат, к которому я был привязан, и я рухнул под баньан и
потерял сознание.
Когда я пришел в себя, я все еще лежал там, и тени начали удлиняться. Отряды
длиннохвостых попугаев направлялись на ночлег в зеленые заросли, проверяя
звуковой барьер своими пронзительными криками. Последние голуби сели
отдохнуть на карнизы дворца. Я вылил еще один поток холодной воды себе в рот
и на лицо и пошел к джипу.
Капот был слишком горячим, чтобы садиться, поэтому я поднялся вверх по
широкой лестнице и сел в тени высоких стен дворца. Солнце теряло свой
красный блеск, когда у основных ворот появился велосипедист. Ему
потребовалось почти десять минут, чтобы добраться до огромного
заасфальтированного двора, где была припаркована сотня машин и колясок. Он
ехал на старом велосипеде
Атлас
с ритмичным щелканием — там отсутствовало
несколько подшипников; на его ручке был прикреплен маленький фонарик с динамо-
машиной на заднем колесе. Я встал и помахал ему рукой, и он изменил
направление своего движения.
На нем были брюки, плюшевая рубашка и бандана, повязанная на лицо, чтобы
защищать его от пыли. Когда он снял ее, его рот оказался окрашен в темно-
красный цвет сока паана. Прежде чем он смог сказать слово, он выплюнул в
угол лестницы густой кровавый поток, брызги от которого почти запачкали мои
штаны. Я объяснил ему, что хочу видеть кого-нибудь, кто помнил наваба.
Он театрально загоготал, а затем спросил одними уголками рта:
— Какого из навабов? Тех, кто стали бедняками, или тех, кто других
делали бедняками?
Я назвал ему несколько имен. Сиед. Зафар. Бойкотт. Книга афоризмов наваба.
Скорость забвения огромна.
Он ничего не знал. Этот человек знал только членов королевской семьи, живших
в последние годы. Одним из них был Аббас, который поехал в шестидесятые годы
в Бомбей, чтобы стать кинозвездой, и даже появился в парочке фильмов,
изображая злодея.
— Он был известен как насильник, — сказал велосипедист. Другого
звали Абидом, он жил в Лукноу, сделав из семейного хавели отель и управляя
им. И еще одного звали Мурадом, он жил в Дели и стал дизайнером.
Выплюнув еще один поток сока, велосипедист рассказал:
— Они все в худшем, чем мы, положении. Им нужно вести себя как навабы,
но у них ничего нет. Вы видите эти дворцы? Их лишили всего, что можно было
унести. Они пришли сюда и сделали это. Разорвали на части труд их
собственных отцов. Стояли здесь и говорили:
Берите это, уносите то, сколько
вот за это, сколько за то
. Сахиб, этот город мертв. Он умер в тот день,
когда правительство запретило разработку железной руды и сделало деревья
более ценными, чем жизни людей. И эти дворцы умерли. Никто не хочет
уничтожать их бесплатно. Вы проведете ночь здесь и сможете услышать
привидения мужчин, женщин и собак, кричащих в пустых коридорах. Я живу
здесь, потому что мой отец оставил меня здесь двадцать лет назад, и
привидения знают меня и не пристают.
Солнце опустилось, и приехала еще пара мужчин. Все они потягивали
нефильтрованные сигареты и много говорили о времени, судьбе, богатстве и
мудрости. Но я хотел фактов; и мне не хотелось проводить ночь в забытом
богом городе. В сумерках размеры и молчание дворцов казались мрачными. Семь
семей жило там, где когда-то тысячи людей нежились в роскоши и страсти.
Я спросил о коттедже Сиеда.
Только когда я собрался уходить в нетерпении, они снова со-средоточились на
моих вопросах.
— Есть только один человек, который, может быть, расскажет вам то, что
вы хотите знать, — сказали эти люди. — Его зовут Роммел Миэн.
— Отведите меня к нему. — попросил я.
Но это было невозможно. Он жил далеко от города на клочке земли своего
внука.
— Первым делом утром, — пообещали они и начали устраивать меня на
ночь.
Они хорошо меня накормили и устроили постель в одной из комнат, у которой
была временная дверь, рядом с одним из загонов для животных. После ужина я
попытался прогуляться по поместью в лунном свете, но испугался, оказавшись
возле баньана, и поспешил назад, к темному дворцу.
Я спал ужасно. Я ощущал чье-то присутствие, и каждый раз, как животные в
соседней комнате шевелились и фыркали, я поднимался и садился на постели с
бьющимся сердцем. Я заснул только когда увидел сквозь щели в двери, что
забрезжил рассвет. Меня разбудил отец, который звал меня очень ласково, как
это бывало, прежде чем мы стали заклятыми врагами. Это было мое привидение,
оно принесло мне горячий стакан чая, от которого кожа с моих пальцев почти
слезла.
Через много лет после пребывания на ферме Биби Лахори в Салимгархе я взял
бутылку со старой минеральной водой и пошел в кустарник дворцового поместья.
Я видел, что этот пустырь занят не только обитателями дворца, но и другими
жителями города, которые сидели вдоль стены, словно утки, ожидающие, когда
их пристрелят. Сады удовольствия навабов были теперь полями для удобрений
нищих. Присев там, я пережил нереальное мгновение. Я почти угодил во
временную трещину, забыв ненадолго, кто я, где я и что я там делаю —
свернувшись под желтыми кустами олеандра, в средневековом умирающем городе,
вне времени и пространства, под защитой дворцовых развалин, с мятой
пластиковой бутылкой в руке.
Позже мое привидение работало ручным насосом, пока я сидел под ним, а
холодная вода заливала меня чудесными потоками.
Все четверо мужчин решили идти на работу попозже и загрузились в джип вместе
со мной. Мы подпрыгивали на изрезанных колеями пыльных дорогах — мимо
зеленых полей, колючих бабулов, манговых рощ, фермеров, которые только что
закончили свой утренний труд — почти час, дорога становилась все хуже и
хуже, уже и уже. В одном месте насыпи грязи стали такими высокими, что джип
мог опрокинуться. Пыль держалась вокруг нас, словно облако, иногда становясь
такой густой, что нам приходилось останавливаться, чтобы она осела и мы
смогли бы разглядеть дорогу впереди.
Дом, состоящий из трех комнат, был сделан из грязи, навоза и соломы, и,
очевидно, позже к первой были пристроены еще две большие квадратные комнаты
из необожженного кирпича. Большая телевизионная антенна поднималась на
плоской крыше новых комнат в конце длинной трубы. Нам пришлось оставить джип
и идти пешком последние двести ярдов по полям. В усадьбе нас встретили две
резвые дворняжки, лая, кружась вокруг нас и махая хвостами. Двор — гладкий,
словно голая голова, благодаря многочисленным слоям грязевой штукатурки был
полон веселых кудахчущих кур.
Роммел Миэн был крючковатым рыжеволосым человеком. Он был абсолютно
недееспособным и находился в первой грязевой комнате. Не сидел, не лежал,
просто подобие человека. У него была совершенно седая голова и беззубый рот.
Старик поднимал когтистую руку, чтобы благословить всех людей, которые
касались его ноги. Мне принесли деревянный стул, чтобы сесть. С перекладины
над головой Роммель Миэна свисала длинная веревка с тугим тряпочным мячиком
на конце. На пороге двери на солнце жужжали мухи.
Он был, конечно, встревожен, но мне было трудно понять его, потому что он
разговаривал без зубов и, по большей части на местном диалекте. Я беседовал
с ним с помощью моих товарищей. Я попытался смягчить его, наговорив
любезностей... Старик рассказал мне, что присоединился к армии во время
второй мировой войны. Они все выстроились в очередь на параде в Джагдевпуре,
молодые и старые. Затем белый офицер выпалил что-то, чего он не понял.
Многие мужчины cдeлaли шаг вперед. Как и он. После многих недель хождения
строем, тренировок с оружием и гранатами их погрузили на корабль. На море он
болел несколько дней. Затем они оказались в пустыне в Северной Африке. Потом
старик начал копать траншеи и могилы, траншеи и могилы. Он копал, копал и
копал с утра до ночи каждый божий день, каждый божий день, копал, копал и
копал, пока Роммеля не победили. Он победил Роммеля без единого выстрела.
Затем солдаты вернулись домой. Он добрался до своей постели и никогда больше
не выполнял физическую работу. Поскольку его руки не переставали болеть с
того времени. И каждую ночь ему снилось, что он копал ямы и ложился в каждую
из них.
Тем, кто насмехался над ним, называли имена людей, которых он перехитрил.
Из Шакура его имя превратилось в Роммеля Миэна.
Он использовал мячик, который висел напротив его лица, чтобы прогонять
проникающих в комнату без приглашения птиц и шершней и не вставать с
постели.
Хватит любезностей, великий воин. Теперь к цели. Раскрой секреты, дай мне
ответы на вопросы, которые я хочу знать.
Роммель Миэн говорил таким свистящим шепотом, что даже мои компаньоны с
трудом понимали его. Им приходилось заставлять его повторять все по
несколько раз.
Отец Роммеля работал всю жизнь слугой в семье наваба, и он вырос на историях
о королевской семье. Нет, мы не хотели знать детали. Спроси, о чем
всеведущий думает, когда раздает положение и богатство.
Да, он знал белую женщину, которую первый сын наваба привез домой из Англии.
Да, она была очень красивой и ездила на лошадях, словно мужчина.
Да, она была колдуньей, которая практиковала тайные ритуалы.
Да, они жили в отдельном коттедже, а не во дворце.
Да, была еще одна жена, к которой первый сын наваба никогда не прикасался.
Она умерла в 1971 году (в тот год Индира Ганди отменила пенсию королевской
семьи), все еще бесплодная, словно пустыня.
Да, правда, что первый сын наваба был странным человеком, сильным разумом и
слабым телом.
Да, народ Джагдевпура любил его, и они разочаровались в нем.
Да, его лишил наследства наваб.
Да, говорят, в Джагдевпуре не было достаточно мужчин, чтобы удовлетворить
его нужды.
Да, кажется, в своих желаниях она была такой же необузданной, как наваб.
Да, был также еще один сын наваба. Полунаваб с больной рукой. Зафар.
Да, его жалели и боялись. Хорошего человека испортил его физический
недостаток.
Да, два брата воевали. И они оба проиграли.
Да, там был еще один человек. Сильный и хитрый. С гор.
Да, он держал обоих, наваба и его белую женщину, словно щенков на веревке.
Да, первого сына наваба убили. Его отравили отбитым мясом с ментоловым
соком. И соком дхатуры.
Да, она сделала это.
Да, наваб не беспокоился из-за этого, потому что его сын был слишком долго
для него препятствием.
Да, коттедж снесли. Все его следы уничтожили.
Да, горный человек забрал ее в горы, где туманы скрывают правду.
Да, ее никогда больше не видели в Джагдевпуре.
Да, вернувшись после победы над Роммелем, старик слышал, что она умерла.
Да, он слышал это от горного человека, который приехал навестить своего
отца. Он держал отца за руку и плакал. Горный человек сказал, что потерял
все. Знание преподало ему слишком мрачный урок. Он не заслужил его. Этот
человек потерял любовь, собственность, репутацию и, хуже всего, своего
ребенка.
Да, хуже всего, что его любимого сына сделали, как Зафара одноруким.
И взяв мяч, который висел напротив его лица, Роммел Миэн бросил его в
...Закладка в соц.сетях
