Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...ружил, когда желание начинает пропадать, оно, как перевернутый
корабль, идет ко дну с большим грузом.
В нашем случае оно потянуло за собой ко дну разговоры, смех, участие,
беспокойство, мечты и почти — самую важную вещь, самую важную вещь — почти
любовь тоже. Вскоре мое тонущее желание утянуло с собой на дно моря все, и
только любовь осталась, словно рука погибающего человека, который цепляется
за жизнь, опасно балансируя между жизнью и смертью.
Кроме того, она пыталась воспользоваться моментом и открыть тему. Она делала
это с суровым и нежным лицом; она делала это, когда я бездельничал на
террасе и был погружен в работу; первым делом утром и последним ночью.
— Нам нужно поговорить.
— Да.
— Ты хочешь поговорить?
— Конечно.
— Что происходит?
— Я не знаю.
— Есть еще что-нибудь?
— Нет.
— Я что-то сделала?
— О, нет.
— Тогда, что, черт побери, происходит?
— Я не знаю.
— Есть что-то, о чем бы ты хотел со мной поговорить?
— Я не знаю.
— Что ты имеешь виду, говоря, что не знаешь?
— Я не знаю.
— Что имеешь в виду, говоря, что не знаешь?
— Я не знаю. Это означает, что я не знаю.
Ток, ток, ток.
Все это время я пытался спасти цепляющуюся за жизнь руку любви, чтобы она не
исчезла. Я чувствовал, что если она затонет, то на широкой поверхности
бурного моря не останется указателя, где покоится наша великая любовь.
Цепляющаяся за жизнь рука любви была знаком, буйком, который поддерживал в
нас надежду, что однажды мы сможем спасти затонувший корабль. Если она
затонет, то координаты будут потеряны, и мы даже не будем знать, где ее
искать.
Даже в моем странном положении этот образ нашего горя заставил мое сердце
страдать.
За все это время из-за своей огромной веры в себя и нас она не обратилась ни
к кому за помощью. Ни к друзьям, ни к семье. Потому что она очень долго
думала, что это пройдет, но затем, через много недель, когда ситуация
обострилась, до нее начала доходить страшная правда. К тому времени она
использовала весь арсенал уловок: отступление, натиск, гнев, соблазн,
допрос, любовь, угрозу.
Логику, любовь, похогь.
Теперь перед ней начала вырисовываться эпитафия нашей любви. Понимание.
Странно, что меня даже не беспокоило то, что происходит. Я знал, что это
ужасно, но не думаю, что я понимал, к чему это приведет. С глупой
невозмутимостью, которая была свойственна мне всю жизнь, я волновался только
из-за одного. Возможно, подсознательно я предполагал, что она оставит меня
одного, изменит жизнь вокруг меня и моих новых проблем. Но большую часть
времени я не думал о ней и о том, что с ней происходит, так я был
сосредоточен на моей навязчивой идее.
Тогда однажды ночью она не вернулась домой. Я работал в кабинете, читал
дневники, делал записи и заснул на софе — она была удобней кровати, потому
что была сломана и на ней можно было вытянуться. Когда на следующее утро
Физз пришла в кабинет, я ничего не сказал. Я даже не знал, что ее не было
дома.
Она не выходила из комнаты целый день. Физз закрылась в спальне и плакала.
Сквозь тонкие кирпичные стены нашего барсати, расположенного на втором
этаже, ее рыдания эхом разносились по всему дому. Я пытался успокоить ее
пару раз, но чисто формально.
— Не надо. Открой дверь.
Это было действительно глупо. Это ничем не могло помочь
— Физз. Физз! Физз?
Сделав эти формальные попытки, я вернулся в кабинет. Вскоре ее рыдания
превратились для меня в бесконечные
ток, ток, ток
, и я перестал их
замечать. Только выйдя на кухню, чтобы приготовить себе обед, я услышал их
снова. Я предпринял еще несколько попыток поговорить с ней, но она
отказалась отвечать.
Только много времени спустя, когда наступила ночь, я услышал, как открылась
дверь в спальне. Я не отважился выйти. В ванной раздавались разные звуки:
прикосновение к эмали, сморкание, полоскание, смыв, звук бегущей воды,
намыливания, плескание, натирание, а затем горячий свист фена. Когда двое
людей в доме становятся чужими друг другу, удивительно, каким громким
становится любой обычный звук.
Я слышал, как открылась и закрылась дверь ванной; когда я вышел немного
времени спустя, сделав вид, что собираюсь подышать свежим воздухом, но в
основном из-за томительного любопытства, я увидел, что она выглядит
прекрасно в черных брюках и белой стильной хлопковой блузке. Ее волосы были
распущены, и она — это было необычно для нее — накрасилась. Несколько
месяцев назад это заставило бы меня пускать слюни, я бы прижал ее к двери,
зарывшись носом в ее волосы за ухом. Теперь же ничего не произошло.
Я вернулся с террасы, дав ей возможность сказать мне что-нибудь. Но было
видно, что под тенями и тушью ее глаза распухли и покраснели; она прошла
мимо меня в облаке духов
Мадам Рохас
, вышла за дверь и спустилась вниз по
лестнице, включая свет по дороге.
Было девять тридцать вечера. За последние пятнадцать лет она никогда не
выходила из дома одна в такой час. Когда я вернулся в кабинет и упал на
сломанную софу, я мог расслышать в тишине дома свое собственное дыхание.
Я не знаю, во сколько она вернулась, но, когда я проснулся следующим утром,
от нее несло виски. Мятая одежда была разбросана повсюду, кружевной лифчик
спускался с ручки стула, словно рептилия.
Я ни о чем ее не спросил. И следующей ночью она снова оделась и ушла. Утром
от подушки снова исходил кислый запах виски, а лифчик снова спускался со
стула. Два дня спустя я проснулся и обнаружил, что она спит в одежде.
— Физз, пожалуйста, будь осторожна с выпивкой и не води машину в таком
состоянии. — сказал я ей.
Она посмотрела на меня с такой болью в глазах, что я отвернулся и ушел в
кабинет. Я не знал, что она собирается делать, и меня это на самом деле не
волновало. Мне не хотелось, чтобы она чувствовала себя несчастной. В то же
время я ничего не мог изменить, чтобы сделать ее счастливой. Я
подсознательно надеялся, что она найдет источник счастья где-то еще и
оставит меня. (Извращенная природа эгоистичной любви: проявлять щедрость
тогда, когда тебе уже ничего не нужно.) Но я действительно ничего не мог
сделать.
Примерно через две недели ее ночные вылазки прекратились. Как только я
привык к этому, запах виски по утрам исчез. Одежда вернулась на свое место в
корзину за дверью в ванной.
Внезапно в нашем доме начали появляться друзья, они проводили здесь весь
день. Ее друзья, не наши. Джайя, Мини, Чайа. Уверенные, суровые, ведущие
агрессивный независимый образ жизни женщины, для которых Физз была любимой
антикварной вещью, чем-то вроде загадки. Они видели ее независимость и
привязанность ко мне и были неспособны понять, как это уживается в ней,
поэтому смеялись над ней и завидовали ей. Теперь их настойчивое присутствие
заполнило наше маленькое барсати. В доме стояла враждебная атмосфера —
атмосфера подписания своеобразной декларации прав, которая всегда была
чуждой нашему жизненному пространству
Я старался проводить больше времени в кабинете и избегать встреч с ними. Они
смотрели на меня враждебно, собираясь в гостиной и тихо разговаривая.
Иногда они вытаскивали плетеные стулья на террасу и сидели там, потягивая
ром
Олд Монк
с колой и споря допоздна приятными ночами. Я никогда не
чувствовал необходимости подслушивать, но обижался, что они занимают мою
террасу Это лишало меня возможности дышать свежим воздухом: по вечерам после
работы в кабинете я любил прогуляться часок по террасе, чтобы освежить
голову.
Мне всегда казалось, что Физз говорила меньше всех. Но она первой приняла
решение открыть военные действия и заручиться посторонней помощью.
Пятнадцать лет мы считали кощунственным то, что нашу любовь будут судить и
обсуждать, пытаясь давать советы, другие люди. Ни ссора, ни сердечная боль,
ни несчастье не могли вырвать нас из тесных объятий друг друга, чтобы
подвергнуться скрупулезному анализу друзей.
Но тогда желание всегда было с нами.
Иногда я проходил через гостиную и видел, как величавая Джайя склонялась над
Физз и с жаром что-то говорила ей, а Физз, подпирая руками подбородок,
следила глазами за мной, и я чувствовал, что это был еще один способ
помучить меня Она намеренно выставляла напоказ свою боль и привязанность и
мою очевидную жестокость.
Джайя в своей бесстыдной манере — ее большое кольцо в носу качалось перед
моим лицом — пыталась загнать меня в угол, требуя ответа. Но я вежливо
осадил ее. Я еще был не готов посвящать мир в события моей жизни — в
основном потому, что я еще даже не знал, чего хочу от этого мира. Это не
имело значения. Вскоре Джайа-Мини-Чайа стали меньше присутствовать в нашей
жизни, а потом они и вовсе исчезли. Как и враждебная атмосфера, и
своеобразная декларация прав.
Мы снова остались вдвоем.
Наконец Физз проглотила свою гордость, печаль и предприняла новые попытки.
Однажды вечером она спросила меня, не хочу ли я сходить куда-нибудь
пообедать, и я согласился. Она предложила
Даитчи
в Южном Ексе, но я не
хотел идти в место, с которым у нас были связаны какие-нибудь воспоминания.
Поэтому мы пошли в новую пиццерию, которая открылась на площади Дефенс
Колони, сели друг напротив друга около большого пластикового окна.
Она выглядела маленькой, потерянной и несчастной.
Если бы я просто положил руку ей на ладонь, она бы вздохнула с облегчением и
все бы немедленно прошло. Но я не мог заставить себя это сделать. Сверкающий
холодный интерьер — безликий хром, стекло и керамическая плитка — помог мне
остаться равнодушным. Страстные любовники не выбирают подобных мест. С
другой стороны, Даитчи с его старинным интерьером, потертыми тканями, косыми
взглядами официантов, запахами пищи из кухни и зашифрованными воспоминаниями
мог быстро уничтожить мою решительность.
Мы молча ели хрустящую пиццу, слушая разговоры семей, сидящих вокруг.
Наконец она сказала:
— Что ты собираешься делать?
— Я не знаю.
— И ты говоришь, что все кончено?
— Я не знаю.
— Ты хочешь, чтобы я уехала ненадолго?
— Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю.
Ток, ток, ток.
Я не мог даже смотреть на нее.
Когда мы вернулись домой и легли в постели, она, не глядя на меня,
попросила:
— Пожалуйста, иди ко мне.
Я выключил свет и в блеске уличного фонаря, проникающего через вентилятор,
развязал мои лунгхи и снял с нее верх.
Она начала целовать меня, касаясь языком и зубами, пытаясь вернуть старую
магию наших отношений. Я повернулся, подставив лицо. Ее руки двигались,
словно она на ощупь вспоминала уроки истории. Я перевернулся на бок и
положил руку между ее ног. Там было влажно. Я погладил влажную плоть. Ее
бедра двигались. Она отбросила мою руку на вершине наслаждения. Мне было
нечего предложить ей взамен. Ее бедра задвигались снова. Я попытался
собраться закрыв глаза и сконцентрировавшись. Но никакая концентрация не
могла мне помочь пробить головой эту стену. Она внезапно замерла. Никто из
нас не шевелился. Я навалился на нее. Она почти не дышала. Я перевернулся.
Физз не двигалась. Я видел, что у нее открыты глаза, и она смотрит на
изображение галактики, приклеенное к потолку и утратившее свой блеск
— Прости, — сказал я.
Она продолжала молчать.
— Дело не в тебе, — попытался объяснить я. — Проблема во мне.
Она лежала неподвижно и не сказала ни слова.
Я подождал несколько минут из вежливости, затем встал и пошел в ванную. Я
взял мыло
Деттол
и смыл все запахи с моего тела.
Когда я вернулся, она не двигалась. Она лежала там с футболкой, собравшейся
вокруг груди, подложив руки под голову и глядя на потолок. Свет уличного
фонаря скользил по ее животу и исчезал в волосах. Физз боролась с собой,
чтобы не разрыдаться; она не собиралась больше унижаться в моем присутствии.
Я не смог придумать, что сказать ей. Я взял свои лунгхи, обвязал их вокруг
пояса и ушел в кабинет.
В конце этой недели я упаковал свой вещевой мешок, нанял рикшу до
железнодорожной станции в Старом Дели и отправился в
Первые Вещи
. Ракшас
был в шоке, увидев меня. Приехавшего рано утром на такси и одного. Первый
раз я приехал без Физз, возможно, это была ошибка, что она отпустила меня.
К тому времени, как она позвонила неделю спустя в магазин тхакура, я
изменился еще больше. Должно быть, я разговаривал с ней как чужой, потому
что, когда я взял трубку, нам не о чем было разговаривать, кроме как о
Багире и уколов против бешенства, которые назначил ей ветеринар.
Она появилась четыре дня спустя, медленно въехав в джипе.
Ракшас был любезней с ней, чем когда-либо. Он заметил ее боль.
Я думаю, ей потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что я не
только говорю по телефону как чужой, но на самом деле стал им.
К этому времени я освободил от работы Бидеши Лал и его толпу молодых
плотников, и дом погрузился в мрачное молчание, которое только усилило
пропасть между нами.
Мы не прикасались друг к другу; мы почти не разговаривали. Я проводил дни в
недоконченном кабинете с дневниками, сидя на каменном подоконнике, наблюдая
за равниной. Физз проводила время, гуляя по долине в сером спортивном
костюме или размахивая оранжевыми кусачками, подрезая и подстригая свои
растения. Ракшас следовал за ней с беспокойным взглядом и мешком удобрений.
Серебряные дубы — которые были размером с палец, когда мы их купили год
назад в заброшенном рассаднике на дороге Рамгар — с природной любовью к
жизни прижились и быстро росли вверх. Большая часть растений все еще
сражалась за жизнь.
Семал, растущий возле нижних ворот, после многообещающего летнего цветения
зимой в холода почернел и погиб. Шесть гулмохаров и амалтасов, купленных в
оранжерее в Джор Баг в Дели, даже не прижились, сохранив верность жаркому
зною равнины, и быстро завяли.
Фикус рядом с парадными воротами, взятый из цветочного горшка на нашей
террасе в Дели, висел на нитке — туго завитый росток ярко-зеленого цвета
заявил о своем намерении жить. Баньян размером с маленькую руку, тоже
пересаженный из горшков Физз в Дели, был на грани смерти. Слишком упрямый,
чтобы умереть, слишком гордый, чтобы спешить. Китайский бамбук, купленный в
оранжерее Хапур, замер, расползаясь, словно куст. Но жакаранда и кахнар,
выкопанные у подножия холмов Халдвани и посаженные вдоль дорожки, которая
вела к дому, были зелеными от жизненных сил и надежды.
Шишам — еще один ребенок Физз из Дели — был весь усыпан листьями и рос в
высоту, но его ствол был таким тонким, что мы беспокоились за него. Мы
думали, если так будет продолжаться, поставить рядом бамбуковую палку, чтобы
поддержать его. К нашему удивлению, россыпь манговых растений, выкопанных в
Джеоликоте, прижилась на нижнем склоне, показав темно-зеленые листья; к тому
же мы очень надеялись на тан и джамун, растущие на дорожке позади дома.
Интересным деревом была плакучая ива, которая росла рядом с краном. Физз
сорвала веточку в Наукучиатале и воткнула ее в землю, и она тотчас начала
самоутверждаться.
Мы старались держаться подальше друг от друга и позволили Ракшасу, теперь
исполняющему обязанности повара-смотрителя-посредника, возводить мосты между
нами с помощью еды и чая, чтобы у нас был повод сидеть вместе. Ракшасу было
около шестидесяти, и у него была только одна рука. Когда он был ребенком и
собирал со своими братьями дрова в лесу, на него прыгнула пантера и зажала
челюстями его левую руку. Две его старшие сестры схватили семилетнего
мальчика за правую руку и ногу и отказались отпускать.
Поскольку пантера хотела утащить мальчика, его старшая сестра,
пятнадцатилетняя Рампиари, с леденящим душу криком бросилась на животное и
ударила его по голове разрезающим дерево мачете. Вероятно, у пантеры вылезли
глаза из орбит от удивления и боли, и она отпрыгнула назад в страхе. Оторвав
руку маленького мальчика. Но для испуганного животного еще не все
закончилось, потому что Рампиари бросилась на него с криком. Испуганная
пантера схватила истекающую кровью руку мальчика и убежала, мачете Рампиари
вонзилось ей в голову, словно поднимающийся гребень фазана Кхаледжн.
Маленький Ракшас-защитник — теперь это было его имя — выжил с крепким,
блестящим обрубком руки размером в шесть дюймов, которым он мог качать и
вращать с невероятной силой. Когда он оживленно разговаривал или громко пел,
он держал правую руку сбоку и махал обрубком, словно дирижер своей палочкой.
Местные жители смеялись, что этот обрубок доставил огромное удовольствие
многим женщинам деревни.
Это было похоже на правду, потому что Ракшас был поджарым мужчиной с
классически красивым лицом крестьянина. Сильная челюсть, сильный нос,
необычно светлая кожа и густые усы. Даже в шестьдесят его кожа сохранила
гладкость, и у него была военная выправка. Не было ничего, что бы он не умел
делать: начиная от заготовки дров, уборки и готовки и заканчивая установкой
сантехники, дверей и окон. У него был природный талант к геометрии и
строительству, ему удавалось все: каменная кладка, работа по олову, дереву,
установка плинтуса, балок, прокладка водопровода, труб, электричества.
Всякий раз как рабочие сталкивались с очередной проблемой, они инстинктивно
поворачивались к нему.
Маадерход! Вы мастера или я?
— восклицал он.
Говорили, что он сильно увлекался спортом в школе, играл центрфордом в
футбольной и хоккейной команде, в боулинг, сражался на поле в крикет с
невероятной свирепостью. Даже в шестьдесят его рука сохранила свою силу.
Ракшас проучился всего восемь классов, но спорт поддерживал его в хорошей
форме многие годы. Он был достаточно сильным, чтобы сбить с ног любого, и в
ярости превращался в настоящего дервиша. В школе его назвали Ракшасом,
многоруким демоном: казалось, у него было множество невидимых рук и ног.
Характер у него тоже был дьявольский. Его внезапно охватывала ярость, и
тогда он начинал оскорблять окружающих, даже нападать на них. Однажды Ракшас
спокойно сидел на корточках, наблюдая за работниками, потом он вскочил на
ноги, схватил оплошавшего рабочего за шею и за ухо отбросил его в сторону с
градом ругательств:
Маадерход! Гаанду! Ты большой, как чертов верблюд, а не
можешь сделать прямую линию!
Все молча сносили его оскорбления из-за возраста, репутации Рашкаса и того,
что он почти всегда был прав. По вечерам он впадал в умиление, обнимал
рабочих, давал им чиллум и чашку чая и делился мудростью.
Физз и я не были объектом его насмешек.
Нам он мог сказать только:
Арре, вы не найдете этого ни в одной книжке
мира!
Но когда нас не было поблизости, он говорил:
Они вытирают свои задницы
бумагой и пытаются узнать мир с помощью книг. Как они могут понять язык
земли? Как они могут узнать секреты души? Скажи мне, ты когда-нибудь вытирал
свою задницу бумагой? Лучше умереть, чем быть таким дураком!
Он всегда презирал нас за то, что мы предпочитали ходить в туалет, а не
справлять нужду на улице.
Скажи мне, как он будет говорить с рабочими, если он ходит в туалет, сидя
на стуле? Он когда-нибудь испражнялся полностью? Ты сидишь на стуле, чтобы
встретить друзей и тестя. Когда ешь в отеле. Когда сдаешь экзамен. Ты можешь
испражниться, сидя на стуле? Он делает это всю жизнь, и в нем, должно быть,
осталось еще много дерьма! Ты видел, как выглядят городские жители,
страдающие запором? Дрянным белым людям далеко до них!
Если он был расстроен после разговора с рабочими, то говорил:
Что с тобой?
Ты вытирал свою задницу сегодня бумагой?
Ракшас жил в обвалившемся флигеле рядом с воротами совершенно независимо.
Его жена умерла много лет назад, хотя его невестки жили в расположенных
поблизости деревнях, он не мог ужиться ни с одной из них. Все четверо его
сыновей служили в армии — они были рослыми мужчинами, которые, казалось,
боялись отца больше, чем любого врага.
Непоколебимый оптимист, Ракшас впал в сентиментальное настроение под нашим с
Физз влиянием. Он начал петь даже днем. У Ракшаса была свои система:
религиозные и печальные песни он пел во время перерывов днем и в сумерки, а
счастливые песни пятидесятых и шестидесятых годов — все оставшееся время.
Голос у него не был особенно приятным, но теперь я был рад послушать его
пение. Это помогало рассеивать меланхоличную атмосферу дома.
Когда он не ходил за Физз, то садился у водопровода — внизу перед ним
раскинулись обе равнины — и во все горло пел Рамдхун, который сделал Ганди
популярным во время борьбы за свободу.
Оп произносил нараспев слова гимна с разными интонациями, наполняя своим
пением долины, пытаясь сказать нам что-то, медленно раскачивая своим
обрубком. Но пение, которое однажды побудило к действиям миллионы людям, не
помогло нам; Физз вряд ли было нужно что-нибудь, чтобы разжечь ее гнев.
После ее приезда прошло пять тяжелых дней. Однажды вечером над горами
разразилась страшная буря. Солнце уже село, когда подул свежий ветер. Вскоре
он начал качать дубы и сосны. Я сидел на старом кедровом пне на вершине
горы. Я не знаю, где была Физз, но я мог видеть Ракшаса, сидящего внизу на
скамейке у водопровода. Последний час до меня доносились обрывки его слов.
Внезапно раздался еще один звук — гул ветра, который бегал на своих
многочисленных ногах среди веток, листьев, травы, разнося слова песни. Лес
начал говорить на дюжине языков. Никакая музыка из фильма Хичкока не могла
передать напряжение предвещающего беду ветра в горах.
Я инстинктивно встал. Когда я посмотрел вниз, то увидел, что Ракшас стоит на
скамейке и, держа правую руку над глазами на манер телескопа, изучает горные
вершины. Я проследил за его взглядом и заметил большие серо-черные облака,
которые, надвигаясь друг над друга, нависли над долиной. Облака были
огромными и угрожали разразиться ужасной бурей. Вскоре они приблизятся к
вершинам гор и к нам. Пока я наблюдал за небом, потемнели холмы. Ракшас
повернулся ко мне и закричал. Сильный ветер унес его слова в другом
направлении, но движения его руки были достаточно красноречивыми.
Я поспешил вниз по крутой, покрытой сосновой хвоей тропинке. К тому времени,
как я пробрался сквозь старую колючую проволоку, ветер стал влажным — это
было предупреждающим знаком, словно брызги на берегу перед большими волнами.
Ракшас исчез, наверное, бросился убирать стулья, одежду, запирать и
закрывать окна и двери. Багира носилась сломя голову по квадратной кухне в
приступе страха и дерзко лаяла на замывающий ветер и опускающиеся облака. С
другой стороны дома настойчиво хлопало окно. Кто-то закрыл его, и шум
прекратился. Железная крыша как будто ожила, выгибаясь со стоном и скрипом.
Скоро она пойдет в пляс; тогда свирепые ветра заберутся под ее кожу и начнут
скакать в разные стороны. Бидеши Лал и его банда прыщавых мальчиков — вся их
работа молотком — пройдут проверку.
Разошедшийся ветер, влажный и безжалостный, начал швырять меня в разные
стороны, раздувая мою рубашку и сбивая меня с ног. Я поспешил от водопровода
на верхнюю террасу, представляющую собой бетонную плиту, которую мы
положили, купив дом, чтобы укрыться в нашей незаконченной ванной.
Отсюда открывался ужасный и невероятно красивый вид на долину. Опустилась
зловещая тьма, огромные черные облака убили день. Летние бури были обычным
явлением для Гетии, но, по большей части, они начинались в середине дня и
проходили без дождя. Просто налетали свирепые ветра, которые поднимали вещи
с мест и носили вокруг. При свете дня ураган — это всего лишь невероятный
хаос; в сумраке в сопровождении грозовых облаков и завывающих ветров это
страшное и потустороннее явление.
Насколько я мог видеть, каждое дерево и былинка на склонах холмов пришли в
хаотическое движение. Качаясь, шурша, поднимаясь и поворачиваясь. Было
понятно, что все живое в долине впало в безумие, спрятавшись в своих домах,
забившись в укромные уголки и трещины, где можно было в безопасности
переждать этот свирепый ветер.
Козы, собаки, лошади, коровы будут спать сегодня со своими хозяевами и
хозяйками. Густые кусты лантаны под домом станут убежищем для тысячи птиц —
ночная птица будет спать бок-о-бок с бульбулем и дроздом. Миллион мотыльков
притихнет в дуплах деревьев и приготовится к голодной ночи. Сотни семей
будут шевелить губами, молясь, чтобы их не настигла беда под старыми
стегаными одеялами, а крыши домов не улетели с пронзительными ветрами.
Сделав предупреждение, обрушился дождь с яростью боксера в первом раунде.
Капли размером с кулак застучали по оловянной крыше, потекли по бетонной
террасе, причиняя боль там, где они касались меня. Мне понадобилось десять
секунд, чтобы добраться через террасу
...Закладка в соц.сетях
