Жанр: Любовные романы
Алхимия желания
...анного
краской голубого, белого и коричневого цвета. Пол был шершавый, неровный.
Здесь были основные балки, поддерживающие дом — две из них, широкие, словно
стволы деревьев, были скреплены вместе стальными скобами Даже не будучи
специалистом, я знал, что невозможно получить больше — законным или
незаконным путем.
— Насколько старый этот дом, Стефен? — спросил я.
— Очень старый, сэр, слишком старый, — ответил он. Его построили
до того, как вы родились, до того, как родился я. Поверьте мне, сэр, это
исторический дом. Вы стоите на истории Здесь бывали многие великие люди.
Гандихиджи стоял там, где стоите вы.
— Ганди? Махатма Ганди?
— А кто еще, по-вашему, сэр? Махатма Ганди! Он сидел за этим столом и
пил чай. Госпожа и он. Говорили об ахимсе, сатиаграхе и всех этих вещах о
свободе.
— Вы шутите, Стефен, — сказал я.
— Прямо там, сэр, поверьте мне, — уверил он меня. — В своем
белом дхоти. Потягивал чай с улыбкой. Он приехал проведать Камла Неру в
санатории Бховали.
— С ним был Джавахарлал Неру?
— Нет, нет, сэр, он был в тюрьме. Поверьте мне, сэр, страна всегда
важнее жены. Не обижайтесь, мадам.
— Стефен, я хочу, чтобы вы это повторили перед своей женой, —
возмутилась Физз.
Стефен захихикал.
— Мадам, я не Джавахарлал Неру, — сказал он.
У задней стены гостиной была лестница, ведущая на второй этаж. Физз шла за
мной, а я — за Стефеном. Одна ступенька была опасной, и Стефен предупредил
нас об этом. Мы вышли в холл с дверями в каждой стене. Три из них вели в
спальни, а одна — на длинный балкон, который тянулся вдоль всего дома.
Привыкнув к твердому полу, мы осторожно ступали по планкам. Стефен заметил
нашу осторожную походку и засмеялся.
— Поверьте мне, сэр, слон с носорогом могли бы станцевать фокстрот на
этих полах, и ничего бы не произошло, — улыбнулся он.
В доказательство своих слов он начал прыгать вверх и вниз, громко напевая
мелодию
Приходи, сентябрь
. Па-па-па-паам-паам-пам-пам-пааам. Паампам-па-пам-пам-пам-пам-пам-
пам...
Пол задрожал. У нас почти упало сердце.
— Стефен, контролируйте себя. Вы рушите мой дом, — попросила Физз.
Здесь было намного больше света, проникающего сквозь передний балкон и
сквозь щели в планках у нас над головой. Я поднялся по лестнице и оказался
на чердаке. Он был большим и заброшенным, с двумя забитыми окнами с каждого
конца; вся крыша была залатана на скорую руку, дерево под ней прогнило,
просачивалась вода.
Когда мы снова добрались до основания лестницы, Стефен остановился и начал
сражаться с дверью справа от него, которую мы пропустили по пути наверх.
После некоторых попыток толкнуть ее или потянуть на себя ему удалось открыть
ее.
— Это последняя комната, — важно сказал он. — Вообще-то,
комнаты.
Когда мы вошли и посмотрели вверх, небо было прекрасного голубого цвета.
Простая тонкая балка делила его пополам — последний остаток крыши. Комната
над нами отсутствовала. Можно было увидеть доски деревянных балок, которые
когда-то поддерживали пол над каменной стеной. Некоторые были аккуратно
отпилены, другие раскололись, словно их ударили о колено. Мы были в закрытой
коробке без крышки. Это было похоже на открытый корт для сквоша, но
разрушенный у наших ног, что заставляло меня воображать, будто я стою в
доме, в который угодила бомба в одном из сражений в этих британских фильмах.
Пол был усыпан камнями, гниющим деревом, кучками сырой травы, ржавыми
скобами и гвоздями, сухими ветками, разорванными в клочья мешками, пустыми
бутылками, разрезанными банками, скрученными листами олова. Дверь и два
окна, снятые с петель, стояли прислоненными к стене — стеклянные безглазые
рамы, разрушающееся дерево. Неподвижные стены поднимались на два этажа
вверх, штукатурка горчичного цвета облезла, обнажая твердую каменную основу.
Даже при свете дня, высоких голубых небесах, нестихаемой болтовне Стефена
это было жутко. Словно мы случайно увидели, как это все закончится. Дом
постепенно превращался в руины.
Гниение начиналось в момент создания.
Это мрачное чувство периодически охватывало меня, когда мы начали
восстанавливать дом. Каждый раз, как был положен новый ряд кирпичей, была
выпилена, обрезана и прибита новая доска, каждый раз, как наливали цемент из
мешалки, выпрямляли и резали листы олова, все, что я видел, — это
окончательная разруха.
Процесс разрушения начинается с создания.
Сея семена, я видел, что из них вырастут не деревья, а дрова для камина. И
всегда ко мне приходил образ этой высокой двойной комнаты без пола и крыши;
обломки того, что когда-то было живым, лежало мертвым у моих ног.
— Поверьте мне, сэр, когда эти комнаты отремонтируют, вы не захотите
покидать их. Они будут самыми лучшими, — сказал Стефен.
Я посмотрел на камни, отсутствующий пол, отсутствующую крышу, единственную
балку, поддерживающую небо.
Мы все видим и слышим то, что нам хочется.
Вы слышите звук закрывающихся дверей, а я — открывающихся.
Мне следовало спросить его, посещал ли это место и Абул Калам азад?
Потягивал чай с госпожой.
Когда мы вышли через переднюю дверь, он остался внутри.
— Я буду с вами через минуту, — сказал он.
Мы слышали, как он скрипит засовом. Мы ждали на каменной веранде. Над нами
был разрушающийся балкон — серо-черные доски, гниющие и с большими щелями.
Стефен появился из-за дома, усмехаясь. Он выпрыгнул через окно в кухне,
затем закрыл его.
— Самос безопасное место в мире, — заметил он. — Единственная
кража случилась здесь пять лет назад. Восемь кочанов капусты с полей Према
Сингха рядом с Гетиа падао. Полиция провела расследование. Поймали вора. Ему
пришлось месяц работать на полях Према.
Затем Стефен повел нас на экскурсию по имению. Были еще одни развалины на
террасе перед домом. Остался только каменный плинтус. Он сказал, что когда-
то это была оранжерея. И еще было двухэтажное помещение возле передних
ворот. Оба этажа испорчены, двери и окна разрушены, олово с крыши снято.
Большая часть имения заросла, и с трудом можно было найти дорогу через него
— лантана, трава, кусты, ползучие растения были повсюду. Деревья нужно было
обрезать, многие почти слились вместе.
Когда мы вернулись под деодар, я сказал:
— Машина идет вместе с домом?
— Поверьте мне, сэр, сейчас она плохо выглядит, но многие знаменитые
люди путешествовали в этой машине, — уверил нас Стефен.
— Да, — хотелось сказать мне, — Луис и Эдвина Маунтбэттен.
Мы пожали ему руку и пообещали скоро вернуться.
Он посмотрел на Физз и сказал:
— Мадам, вы купите этот дом и никогда не забудете Стефена.
Это было более точное предсказание, чем мы могли себе представить.
Он ушел, лающие собаки потащили его за собой. Я заметил, что пестрая собака
с перебитой задней лапой была самой агрессивной, показывала зубы и рычала на
всех. Даже три другие собаки пятились от нее. Мы медленно шли за этим
цирком, хромая собака поворачивалась, чтобы броситься на нас. Когда мы вышли
из нижних ворот — ворот там не было, просто сломанные каменные
колонны, — то перешли через дорогу. Рядом Со столбом
До Бховали
10 км
была маленькая каменная скамейка. Сидя на ней, можно было
посмотреть на дом снизу верх. Камень под нами — голый, неприкрытый цемент —
был теплым.
Через несколько минут солнце добралось до наших костей, погрузив нас в сон.
Прямо за нами лежала темная и зеленая долина. Напротив находился холм с
домом на вершине и дымовыми трубами на крыше. Рядом с ним рос деодар, три
его зубца поднимались выше дома, выше дымовых труб. Небо было высоким и
цвета голубой воды. Словно мазки краски, на нем вырисовывались хлопковые
облака. Можно было слышать, как ускорялись и затихали двигатели автомобилей
возле гор. В кустах было множество порхающих и болтающих синиц, чеканов,
зябликов, поползней, маленьких птиц, которых невозможно было распознать. Мы
сидели там, наслаждаясь запахами, наблюдая, слушая. Мы оба знали, что мы
собираемся делать.
— Господин чинчпокли, я могла бы жить здесь вечно, сказала Физз.
— Это знаменитая машина, правда? — спросил я.
―Нет, это обаяние Стефена, — улыбнулась она. — Он так
небрежно носит эту собачью шерсть.
Мы сидели там так долго, что солнце село за противоположную гору в мареве
кроваво красного цвета. Жители деревни прогуливались мимо; машины, автобусы,
грузовики проезжали мимо; на нас смотрели с любопытством, но никто не
беспокоил нас. Еще до того, как село солнце, воздух стал прохладным. Мне
пришлось опустить рукава моей рубашки, Физз закуталась в дупатты. Мы
вернулись наверх к дому, на самую высокую террасу — вода все еще булькала в
трубе — наблюдали, как сумерки — опускались на долину. Вокруг начали
появляться последние островки света. На недоступных склонах, которые
выглядели необитаемыми днем, светили маяки. Люди, правда, были повсюду.
Дом стоял внизу перед нами в полной темноте, две его дымовые трубы теперь
выглядели как поднятые уши огромного животного. Через минуту небо потемнело,
а затем его усеяли звезды. Мы не видели так много звезд со времен пребывания
в Касаули много лет назад. Мы держались за руки и медленно поворачивались,
чтобы увидеть их всех.
— Что ты скажешь: если я сосчитаю их правильно, мы купим дом? —
спросила Физз.
— Обязательно, — пообещал я. — Если ты ошибешься, мы просто
сядем в джип и уедем.
— Дай мне минутку, — сказала она. Она посмотрела вверх, молча
двигая губами.
— Я думаю, их три миллиона двести семьдесят тысяч семьсот тридцать
три! — воскликнула Физз.
— Бинго! Он твой! — закричал я.
Я обнял ее и прижал крепче — а затем еще крепче. — пока вода сердито
булькала позади нас. Она пахла лучше, чем все в этом мире. Лучше, чем что-
нибудь, что я видел этим днем или за век свою жизнь.
Позже она спросила:
— Мы нашли его, правда?
— Думаю, да, — сказал я.
Единственное место на планете, с которым мы связаны и куда хочется
вернуться, и не имело значения, как далеко мы ушли от него.
Единственное место, которое возвращает нам целостность, которую мы медленно
утратили за эти годы. Единственное место, где
Брат
будет работать в
бесконечном исступлении.
Момент испортили чьи-то шаги в кустах у подножия холма. Мы ничего не могли
увидеть, но знали, что это была страна больших кошек. Мы осторожно выбирали
дорогу позади лаймовых деревьев, я придерживал ветки с сочными зеленым
колючками. Света звезд и половины луны было достаточно, чтобы не упасть.
Случайное лаянье собаки нарушило молчание прохладной ночи. Когда мы сели в
джип, бесколесый
амбассадор
под деодаром выглядел, словно большой спящий
жук. Я ждал, что он убежит, когда я заведу двигатель.
Сам деодар — толстый ствол поднимался в высоту на восемь футов, три его
прямые ветки пронзали небо: Тришул, как мы узнали позднее, — был похож
на часового из другого времени, Когда человечества еще не существовало.
Оружие Шивы осталось позади на этом холме в Гетии. Чтобы защищать нас и наши
Мечты.
Для меня он один уже был ценностью этого дома.
Когда мы съехали вниз по склону и оказались на дороге, мы увидели, как
большая темная фигура скользнула с обочины в тень рассыпающегося крыла
здания. Это было так стремительно, что мы почти ничего не разглядели. Когда
я притормозил, чтобы оглянуться, было не на что смотреть.
— Что это было? — спросил я.
— Что бы это ни было, оно выглядело довольно страшно, — отмстила
Физз.
Когда я повернул — свет фар джипа отразился от каменного лика горы, —
чтобы подняться на дорогу к Найниталу, где мы планировали провести ночь, она
сказала:
— И я думаю, у этого существа нет рук.
На дороге
Мы купили дом. Это заняло почти шесть месяцев. Процесс был скучный, и
капризное поведение Тафена выводило нас из себя. Существовало два Тафена.
Один был благородный и откровенный:
Это все ваше, все ваше, сэр! Вы можете
взять его бесплатно! Какой дом? Добрый бог хочет, чтобы мы все жили под
открытым небом!
Другой всегда оскорблял:
Этот дом никогда не будет продан!
Никогда! И, конечно, никогда такому маргиходхусу, как ты!
Не время дня, а выпитый алкоголь управлял Тафеном, с которым вы встречались.
Часто он был очень приятным по вечерам и болтающим чепуху чудовищем по
утрам. В зависимости от того, когда он мог приложиться к
Бэгпайперу
. Мы
научились пользоваться шансом. И вскоре, раздраженный, я присоединился к
сражению. Когда он обижал, я оскорблял его в ответ. Мы обменивались
жестокими ругательствами.
— Стефен, ты — самая безобразная ослиная задница во всем Кумаоне! Твоя
мать пила хинин вместо воды, пока носила тебя!
— Ты, ублюдок Дилливалла! Ты хочешь дом на горе? Приходи сюда, и Тафен
вставит свой горячий жирный лоллу в твою милую, городскую задницу!
— Стефен, ты — сын змеи!
— А ты, сэр, пенис дикобраза!
Тафен усложнял дело своими провалами в памяти. Один день земля с домом была
сорок акров, на следующий день ― тридцать, на третий — тридцать пять.
Один день он говорил, что цена была двадцать два лакха, в другой — двадцать
четыре, в третий — двадцать. Пока мы не пришли получать бумаги с печатью,
приготовленные для регистрации, мы точно не знали, сколько платим за дом.
Позже я узнал, что его называли в этих местах Тафеном Обманщиком. Благодаря
знанию английского и тому, что он был неразборчивым алкоголиком, он
колебался между двумя мирами. Он пил чай и заискивал перед представителями
власти и приезжающей из города элитой, очаровывая их своим разговорным
английским и знанием местности; он пил, спал и ел со своими соседями и
деревенскими, будучи тем, кем он являлся — жителем холмов среди жителей
холмов. Стефен был Обманщиком, потому что бросал дела с администрацией ради
гражданской работы, ремонта дорог и дамбы; воровал строительные материалы с
правительственных участков и медицинские поставки из санатория и госпиталей,
незаконно покупал и продавал дерево, камень, землю. И скрупулезно складывал
все это на алтарь
Бэгпайпера
.
Однажды, когда он был только наполовину пьян, Тафен отвел меня в заднюю
часть дома, указал на яму почти десять футов шириной и сказал:
— Люди спрашивают меня:
Тафен Обманщик, что ты сделал со своей
жизнью?
И я привожу их сюда и говорю:
Вот что я сделал! Ты знаешь еще кого-
нибудь, кто сделал такое?
В яме были сложены бутылки из-под спиртного различного размера, формы и
цвета. Высокие, короткие и толстые, круглые, шестиугольные, треугольные,
разной емкости, зеленого, коричневого, кремового, чисто прозрачного и цвета
лайма бутылки. За исключением нескольких влажных бутылок с потертыми
этикетками сверху, остальные были чистыми, без маркировки и уходили вниз в
яму на много уровней. Большинство из них были покрыты грязью, но там хватало
сверкающего стекла, чтобы ослепить глаза даже в слабом свете вечернего
солнца.
— Когда я был молод, брат моего отца сказал мне, что есть два рода
людей в мире. Одни пьют и живут как мужчины. Другие говорят о тех, кто пьет,
и живут как женщины. Поэтому он велел мне:
Решай, мой сын: ты хочешь пить и
быть мужчиной или разговаривать и быть женщиной!
— объяснил Стефен.
Он сел на корточки у края памятника своей жизни, который он построил, и сжал
голову руками.
— Прежде чем я умру, я наполню ее доверху, — пообещал Тафен.
Там оставалось больше двух футов до вершины.
Стефен был интересным парнем, но он приводил меня в бешенство. Отношение к
нему Физз было более противоречивым. Она ненавидела его алкоголизм и
суетливость, но ее восхищала его любовь к собакам.
— Он спит с ними, — говорила она. — Он спит с ними — это что-
то.
— Кто еще так делает? — спрашивал я.
— Это его страсть к
Бэгпайперу
, — повторяла Физз, — это его
страсть к
Бэгпайперу
портит его. Но страсть портит всех, не правда ли?
Невзирая на эти объяснения, я вздохнул с облегчением, когда протянул ему
последние деньги в офисе по регистрации земли в области Найнитала и передал
конверт с двумя процентами от сделки, что составляло взятку для клерка, взял
свои бумаги и вышел на утреннее солнце. В течение шести месяцев он пил из
меня кровь по капельке, и меня тошнило от его льстивой манеры.
Но с Тафеном невозможно было расстаться. Он пошел за мной и громко закричал:
— Поверьте мне, сэр, вы никогда не забудете меня! Я отдал вам кусок
истории и географии за одну дешевую сделку!
Он помылся и побрился ради такого случая, надел новый черный костюм и
выцветший красный галстук. На комплимент Физз он ответил:
— Мадам, приходится следить, чтобы лакеи не потеряли ко мне уважение.
Тафсп заявил, что получает только маленькую часть денег. Остальное он должен
разделить со своими родственниками. И достаточно небольшая группа из пяти
человек — они приехали из Дехрадуна, Морадабада и Барейлли — собралась под
большой сосной рядом с закусочной, чтобы забрать деньги. Трое мужчин
выглядели усталыми, опустошенными джином и инфекциями, каждый из них держал
сигарету между пальцами. Две женщины сидели на краю веранды,
непривлекательные в своих сари и очках и измученные заботами.
Тафен сказал:
— Они все пьяницы. Я пью и работаю. Они пьют и избивают друг друга.
Старое колониальное здание находилось недалеко от автобусной остановки и
озера. Я велел Физз ехать на джипе, а я сам решил пройтись. Она не задавала
вопросов. Я пошел быстрыми шагами, не обращая внимания на медленного идущих
местных жителей и ленивую торговлю. Дорога была сделана из разноцветных
лоскутков солнца и тени. Когда я добрался до превосходного озера с его
активной инфраструктурой — магазинами, автобусами, туристами, торговцами,
пони, я погрузился в сладкое чувство обладания и понял, что принял
правильное решение.
Когда я оглядываюсь назад, то понимаю, что моя антенна, должно быть, тогда
увязла в грязи. История, география и странная демонология.
В одной дешевой сделке.
Наличные были авансом.
А полную цену я заплатил позднее.
Мы стали владельцами дома.
Словно у нас внезапно появился взрослый ребенок. Рождение ребенка — это
органический процесс, и ты связываешь свою жизнь с ним медленно и по
возрастающей, день за днем, неделю за неделей, год за годом. Но если у тебя
появляется взрослый ребенок, от тебя требуется полное и немедленное участие.
Нужно предугадывать, анализировать, понимать, петлять — все сразу, потому
что не так уж много времени. Нет времени для тщательно продуманных
предложений и медленного исполнения.
Вооружившись деньгами Биби, мы полностью погрузились в имение, решившись
быстро изменить наши жизни. Первая попытка очистить территорию имения
показала, что мы получили большее имение, чем предполагали, когда платили
деньги. Когда четыре юных мальчика взмахнули своими железными косами — за
пятьдесят рупий в день, — кромсая кусты и траву, начали появляться
неожиданные тропы. Под надзором Физз непонятные группы растений превратились
в аккуратные дубы, уборка старого мусора расширила террасы.
Приехал Тафен со своим лающим квартетом, весь в собачьей шерсти, и сказал:
— Мадам, это только начало возвращения к прежним дням.
Дамианти, его коренастая жена с равнины, из Шахджаханпура — она там работала
школьной учительницей — усмехнулась:
— Прежние дни! Мадам, он не Тафен Обманщик, а шейх Чилли! Если будете
верить в половину того, что он говорит, то сойдете с ума. Когда он собирался
жениться на мне, то обычно рассказывал мне шикарные истории о рождественских
вечеринках, пирогах с ромом и сливовом вине, об английских газетах, которые
доставляли из Дели, и большой машине, в которой могли поместиться все дети
до одного! А когда я приехала сюда, я нашла маленькую яму, полную пустых
бутылок, и теперь, спустя тридцать лет, у меня большая яма пустых бутылок!
Тафен воскликнул фальцетом:
— Не будь глупой, шейх Чилли! Копай большую яму! Быстро наполни ее!
— Это так! Это все, чему он может научить! Поэтому теперь мой старший
мальчик, Брайан, водит автобус в Питорагархе и создает собственную коллекцию
бутылок. Он говорит, что однажды выкопает яму больше, чем у его отца, —
вздохнула его жена.
— Копай большую яму! Быстро наполни ее! — пел Тафен.
―Видите, что он за дурак! Но Майкл, мой второй мальчик — хороший сын.
Я защищала его от отца. Он — мой сын. Он не пьет, — сказала Дамианти.
— Он не пьет, — подхватил Стефен. — Он делает уколы. Вправо,
влево, в центр. Тш!
— Закрой свой пьяный рот! — закричала его жена. Мадам, он работает
санитаром в Халдвани. Правда, что он хочет всем делать уколы. Когда Майкл
приезжает, то не привозит подарков, он привозит свои уколы. Он говорит, что
здоровье самый величайший дар в мире. Все ненавидят бедного Майкла. Он
приезжает со своей черной сумкой и ходит, задирая всем вокруг штаны и делая
уколы. Посмотрите на меня. Я получила больше сотни уколов. В руки, в
желудок, в бедра, в ягодицы. Майкл говори:
Мать, этот против столбняка,
этот против бешенства, это против гепатита, этот против формы А, а этот
против Б. Мать, это укол бога
. Но когда люди хотят прийти в мой дом, они
спрашивают:
Майкл дома?
Когда они встречаются, то спрашивают друг у друга:
Ты видел Майкла? Он уколол тебя?
Когда дети видят, как он идет, они
кричат:
Майкл-укол здесь! Майкл-укол здесь!
И все убегают с криком. Мне
хочется плакать. Этот негодяй Тафен и его Брайан — пьяницы, и все приглашают
их! А мой бедный Майкл пытается помочь им, но никто не хочет с ним видеться!
Тафен запел:
— Могущественный Гавдал, я не шучу! Уколи меня! Уколи меня! Выкопай
большую яму! Быстро наполни ее!
Он опрокинул четвертуху в рот.
— Он даже спрашивал Майкла, мог бы он делать инъекции виски, — с
отвращением сказала Дамианти.
Этой ночью я попросил Физз:
— Пожалуйста, держи этих идиотов подальше отсюда! Я не могу переносить
их присутствие. Смешение крови свело их с ума.
— Малыш, не будь скандальным! Что насчет Майкла? Ты хочешь, чтобы я
пригласила его? Для небольшого укольчика? Маленького укольчика бога! —
улыбнулась она.
— Я знаю, где его взять! — воскликнул я.
Мы оба были в комнате над столовой зоной. Здесь вся обшивка стала черно-
коричневой от времени, и на некоторых из планок были большие щели, через
которые можно было видеть комнату внизу. Пол зловеще скрипел, всякий раз как
кто-нибудь ставил ногу, и нам было не так уж просто гулять по дереву. В
комнате было всего одно окно, которое выходило на долину Джеоликоте. У окна
можно было почувствовать настоящую толщину каменной стены. Подоконник был в
два фута шириной, на него можно было сесть с тем же чувством безопасности,
как на софу в гостиной.
Из окна видна была вся дорога до Биирбхатти справа и до Джеоликоте слева.
Также можно было разглядеть место, в котором начиналась развилка на Найнитал
и Алмору. Рядом с первой террасой под нами рос куст лантаны, где жил
козодой. Он пока не начал стучать. Не было еще и десяти. Мы всегда старались
ложиться спать здесь рано, устав от уборки. Сегодня луна была большая, ее
свет проникал в нашу комнату и заливал долину серебристым сиянием. Дорога
казалась блестящей лентой с медленно ползущими по ней жуками-светлячками. На
изогнутой вершине горы над нами росли сосновые деревья, которые маршировали
единой шеренгой, словно солдаты в больших шлемах в ночном дозоре. Мы сидели
на подоконнике, глядя вниз, наши ноги сталкивались друг с другом. Ее руки
лежали в моих руках.
Через четыре месяца после того, как мы купили дом, мы очистили имение —
рубили, резали, сжигали — и собрали все камни в аккуратные кучи под
Тришулом, гималайским кедром. Кран доставили из Халдвани, машину Маунтбаттен
убрали и поставили рядом с деревенским магазином немного вверх по дороге.
Через неделю тхакур снял последние двери, поставил деревянные перегородки
внутри и сделал из нее чайную. Мы также узнали об особенностях архитектуры и
строительства на холмах. И познакомились с теми, кто этим занимался.
