Жанр: Любовные романы
Желтая долина
...й такие же органы, как и у прежней. Какая
разница...
— Никто не интересуется мной! — с раздражением воскликнула
Джастина.
Лицо ее вспыхнуло. Впалые бледные щеки заалели краской.
— И вы, доктор, занимаетесь мной потому, что вам за это платят. Оставим
все пустые разговоры. — Джастина резко встала со стула.
Внутри ее все переворачивалось. Теперь она была уверена в абсолютной
бесполезности лечения. Этот человек, хоть он и доктор, оказался беспомощным
и недалеким. Возможно, она в чем-то ошибалась. Ведь вылечил же он десятки
людей, но не ее... И никакие порошки и таблетки, никакие уколы ей не
помогут, потому что бессильны сделать ее счастливой, вернуть любовь, а без
этого она никогда не придет в себя, никогда не станет жить нормальной
жизнью.
Она вновь почувствовала себя брошенной и одинокой.
— Вы думаете, что можете управлять мною? — резко выпалила она.
Джастина стояла уже у двери.
— Попробуйте заставить меня влюбиться в вас, — в голосе ее звучала
ирония. — Пока, во всяком случае, вы не произвели на меня впечатления!
Она хотела говорить еще, высказать этому твердолобому медику все, что она
думает, но судорожный комок сдавил ее горло. Чтобы не разрыдаться здесь, она
выскочила в коридор.
Проклятье! Проклятье! Никто не понимал ее. Она была одна со своими чувствами
и переживаниями.
Джастина бежала по свежевымытым коридорам больницы, слезы градом сыпались из
ее глаз. Теперь она ужасно сожалела, что согласилась на эту беседу. Разговор
ни к чему не привел, а только еще больше разбередил ее душу.
Медсестры и санитарки только сочувственно провожали ее взглядами и качали
головами: совсем безнадежна!
Джастина открыла дверь своей палаты. На стуле у подоконника сидел Питер. Он
уже давно ждал ее.
В руках он держал большой букет ярко-красных роз.
Увидев ее, Питер хотел что-то сказать, дернулся с места, но Джастина сделала
знак, приложив ладонь к губам.
— Молчи, ничего не говори.
Почему-то ее совсем не удивил его приход.
Она легла на кровать, накинув на ноги клетчатый плед. Лицо и даже волосы на
ее висках были мокрыми от слез.
Питер положил цветы на тумбочку, подошел к ней, наклонился.
Она осторожно отвела его руку. Он достал носовой платок, который на этот раз
был у него в кармане, и протянул ей.
Она взяла, вытерла лицо и сказала:
— Если хочешь что-нибудь сделать, — она указала рукой на приемник,
стоявший на подоконнике, — вставь батарейки, они вон там, за твоей
спиной.
Питер обернулся, взял батарейки с полки, снял приемник. Вошла молоденькая
медсестра.
— Миссис Хартгейм, вот ваше лекарство.
Она протянула Джастине белый пластмассовый поднос, на котором в таких же
белых пластмассовых тарелочках, лежали таблетки и стоял стакан воды.
— Спасибо.
Джастина высыпала их в руку и взяла стакан.
Медсестра бесшумно удалилась. Питер смотрел на Джастину.
Она казалась донельзя худой, даже дистрофичной. Ее шея еще больше
удлинилась, ключицы выпирали так, что по ним можно было изучать строение
груди. Она повернулась, чтобы достать что-то из тумбочки, и Питер ужаснулся,
увидев ее спину. Лопатки торчали, будто крылья. Все подчеркивало ее
болезненный облик. К тому же она вела себя так, что нагоняла тоску. Раньше
это было совершенно не свойственно Джастине. С ней определенно что-то
случилось. В этом Питер уже не сомневался.
— Таблетки — первый сорт! — сказала Джастина неестественно
радостным тоном и улыбнулась. — Просто чудо.
От худобы ее рот казался неимоверно большим. Некогда ослепительная улыбка
вдруг превратилась в оскал, от которого Питеру стало не по себе.
— Вот от этой — спишь двое суток напролет, — сказала она все с той
же неестественной улыбкой.
В голосе ее была ирония. Она пыталась подражать доктору.
— Очень рекомендую. А вот эта — повышает аппетит. — Джастина
показала два шарика в твердой оболочке.
Затем она взяла с тарелки третью таблетку:
— А эта — для веселья. Проглотишь и хохочешь в одиночестве. Тебе не
нужны такие?
Питер старался не обращать внимания на ее издевательские фразы, терпеливо
вертел в руках приемник.
— О, мне и так неплохо, спасибо, — пробормотал он.
— Ты уверен? Наступила короткая пауза.
Питеру не хотелось с ней спорить. Он видел ее состояние и понимал, что
задевать ее сейчас небезопасно. Она взяла стакан и положила в рот одну
таблетку, отпила глоток.
— Как поживает Ольвия?
Питер вертел в руках приемник, не поднимая головы. Он боялся ее взгляда. В
нем была видна какая-то сумасшествинка.
— Как обычно, — уныло ответил он. — Без перемен.
Джастина продолжала глотать таблетки, запивая их водой.
Оба молчали. Питер не знал, о чем говорить с бывшей любовницей. Совсем
растерявшись, он не находил нужных слов. Он видел, что Джастина не в себе.
Одним неосторожным словом, жестом, взглядом он мог вывести ее из такого
хрупкого равновесия. Да и вообще — все разговоры были пусты и напрасны.
Прошлого не вернуть, настоящее — не поправить. Питер тяжело вздохнул.
— Ты исполняешь свой долг, изнывая от скуки? — Джастина бросила на
него такой взгляд, от которого у Питера по спине пробежали мурашки.
— Ну что ты, Джастина, вовсе нет!
Он встал и поставил приемник на тумбочку.
— Все, готово. Можешь слушать новости, интересные передачи...
— Нет, я слушаю только песни, — вызывающе сказала она. — В
них — правда. Чем глупее, тем правдивее. В этом есть свой смысл.
Она привстала, взбила подушку и села, опершись на подушку спиной. После
этого она включила приемник. Играла музыка.
Как назло, это оказалось
Влюбленная женщина
.
— Знаешь эту песню? — Джастина лукаво посмотрела на Питера и стала
тихо подпевать, все время глядя на него.
Ей было интересно наблюдать за его реакцией.
Но Питер сидел, потупив взгляд. Он смотрел в пол. Ему действительно не
следовало приходить, его визиты раздражали ее еще больше. Джастина злилась,
и у нее был повод для этого, но, к сожалению, исправить ничего нельзя. Надо
воспринимать действительность такой, какая она есть.
— Ну, что же Джастина, — тихо сказал он. Питер поднялся со своего
стула, подошел к ней и наклонился, чтобы поцеловать. Но она резко отвернула
голову. Тогда он погладил ее волосы. Они были блестящими, мягкими и пахли
по-прежнему. Джастина всегда предпочитала травяные шампуни. Наверное, это
была единственная из привычек, которой она еще не изменила.
— Я приду еще, — тихо сказал он.
Питер коснулся ее руки и, опустив голову, поспешил к двери. Она проводила
его долгим пристальным взглядом.
— Не утруждай себя, Питер, — бросила она ему в спину. —
Больше не приходи. Можешь сказать всем, что твоя миссия выполнена.
Сумасшедшая становится нормальной!
Последние слова она произнесла подчеркнуто презрительно и резко. Она
ненавидела его и была права. Питер сам ненавидел и презирал себя. За то, что
пришел сюда, за то, что совершил непоправимую ошибку, которую нельзя
простить никогда. В душе он ругал себя, обзывая себя твердолобым болваном,
ненасытным кобелем и негодяем.
Он не нашел слов, чтобы ответить Джастине и, едва заметно кивнув, вышел из
палаты.
Глаза Джастины снова наполнились слезами. Уткнувшись в подушку, она
пролежала так очень долго, пока медсестра не принесла ужин. Девушка была
совершенно уверена в том, что унесет все назад нетронутым. Однако запах
бифштекса и жареного картофеля заставил Джастину подняться. Обычно вид пищи
вызывал у нее тошноту и головокружение. Но сейчас она ощущала, как внутри у
нее урчал пустой желудок, давно уже не пробовавший настоящей еды.
Нет уж, хватит! Она будет есть. Все развлекаются, пьют, гуляют, веселятся.
Даже Питер. Холенный, жирный мешок, даже он живет припеваючи, делая вид, что
ничего не произошло.
Она взяла вилку и стала есть салат. Проглотив несколько мелко нарезанных
долек помидора, Джастина почувствовала острую боль в желудке. Ссохшиеся за
голодания стенки отвыкли от приема пищи. Джастина скорчилась, зажмурив
глаза.
— Что с вами, миссис Хартгейм? — озабоченно спросила медсестра.
— Больно. Желудок.
— Все потому, что вы долго не ели. Ведь так нельзя, — назидательно
произнесла девушка.
Она села поближе к пациентке.
— Выпейте молока.
Джастина послушно взяла стакан с молоком и сделала несколько глотков.
Молоко было свежее и приятное. Ей стало легче, и она выпила целый стакан.
— Вот и хорошо! — радостно сказала девушка. — А теперь
попробуйте поесть.
Внезапно проснувшийся аппетит удивил Джастину. Она жадно ела бифштекс,
закусывая его картофелем и салатом.
— Как вкусно!
Она не подозревала, что пища может приносить такое удовольствие.
— Не торопитесь, миссис Хартгейм. Может быть, на сегодня
достаточно? — осторожно прервала ее пиршество медсестра. — Желудок
может не выдержать такого обилия пищи. Он должен привыкнуть.
— Он может лопнуть? — с насмешкой спросила Джастина.
— Нет, — девушка улыбнулась.
Эта взрослая женщина показалась ей трогательным, наивным ребенком.
— Просто может произойти несварение.
— Ясно, — Джастина отставила поднос. Медсестра удалилась.
И вот она осталась одна в четырех стенах. Начинало темнеть. Джастина
включила настольную лампу. Она не знала, чем заняться. Одиночество и тишина
навевали грустные мысли. Она хотела освободиться от них.
Лион увидел Ольвию и поспешил ей навстречу.
— Добрый день! — она протянула руку.
— Здравствуйте, Ольвия. Уезжаете?
— Да.
Ольвия замялась. Они с Лионом находились в одинаковом положении и без слов
понимали друг друга.
Оба испытывали неловкость: он из-за жены, она из-за мужа.
— Вы купили новый дом или возвращаетесь назад в Лондон? — спросил
Лион, пытаясь рассеять возникшее у обоих замешательство.
Ольвия оживилась.
— Нет, мы остаемся в Оксфорде. Купили другой дом. Очень просторный и
светлый. Мне это сейчас важно, потому что я снова занялась живописью.
Этот, — она махнула рукой в сторону бывшего дома, — весь в тени...
— Да, да, конечно, — отозвался Лион.
— А как Джастина, ей лучше? — поинтересовалась Ольвия.
Лион кивнул.
— Да, намного лучше, она уже поправляется. Вскоре я заберу ее из
больницы.
Рабочие уже заканчивали работу. Они выносили последнюю часть интерьера семьи
Бэкстеров — громадный дубовый комод, в нем Питер хранил свои вещи — разные
бумаги и фотографии.
Дверь контейнера захлопнулась.
— Мы уезжаем, миссис Бэкстер, — сказал один из грузчиков. — В
доме больше ничего не осталось.
— Да, да, конечно, — поспешно ответила она. — Спасибо.
Грузчики сели в машину. Ольвия повернулась к Лиону:
— Ну что ж, пора ехать и мне.
Немного постояв, словно собираясь что-то сказать, она наконец-то протянула
ему руку:
— Прощайте, Лион. Думаю, что расстаемся друзьями.
— Конечно, Ольвия, Пусть у вас все будет хорошо. До свидания!
На несколько секунд она задержала его ладонь:
— И вам я желаю счастья, прощайте!
Она поспешила к машине. Лион долго смотрел ей вслед, пока автомобиль не
скрылся из вида.
На душе было горько, как будто в чем-то он чувствовал свою вину.
Потом он не торопясь направился в сторону своего дома.
Лион быстро шагал по больничным коридорам с чемоданом в руке. Наконец
Джастину выписали, она чувствовала себя лучше.
Он открыл дверь палаты:
— Здравствуй, Джастина.
— Здравствуй.
— Сегодня у нас большой день! — радостно сказал он.
Она сидела на кровати, настраивая приемник. Лион подошел к ней, чмокнул в
щеку. Она обвила руками его шею.
— Я очень рад тебя видеть, Джастина!
Он положил чемодан на кровать и открыл его.
— Сколько ты всего принес! — воскликнула она. — Умница.
Увидев собственные вещи, она оживилась, глаза ее заблестели. За два месяца
заточения она соскучилась даже по собственной одежде.
Джастина бережно взяла в руки рубашку.
— Моя любимая рубашка.
— Посмотри поглубже, — сказал Лион. — Я привез еще и голубую.
Джастина покрутила в руках одежду и увидела, что рубашка надорвана. Ее
порвал в порыве страсти во время их встречи в мотеле Питер. Она нежно
прижала рубашку к себе.
— Она мне очень нравится.
Затем Джастина стала перебирать вещи дальше — чулки, юбки, белье.
— Ты привез даже мою шубу, — радостно воскликнула она.
— Уже зима, — развел руками Лион. Джастина встала с кровати и
прошла в ванную комнату.
Пока она переодевалась, Лион прохаживался по палате, думая о том, как они
будут снова жить вместе и смогут ли начать новую жизнь.
Он, конечно, готов все забыть, но удастся ли это Джастине? Вряд ли. Тем не
менее, самое главное, что она поправилась. Как она оживилась, когда увидела
одежду. Это хороший признак. А ведь она так долго лежала со стеклянными
глазами, безразличная ко всему и ко всем!
Теперь он молил Бога, чтобы этот кошмар больше никогда не повторился.
Никогда. Пусть все останется в прошлом. А оно не вернется.
Джастина вышла из ванной комнаты. Сняв с себя отвратительную, столь
надоевшую ей за последнее время больничную одежду, пропахшую лекарствами и
еще каким-то тем неуловимым казенным запахом, который в последнее время
внушал ей острое отвращение, она вновь стала красивой, пусть и не очень
молодой, но жизнерадостной и уверенной в себе женщиной.
Неожиданно слезы навернулись на глаза, комок застрял в горле. Слезы быстро-
быстро текли по щекам, однако Джастина и не думала вытирать их — наверное,
потому, что это были слезы радости.
Лион встревожено спросил:
— Что с тобой?
Она бросилась ему на шею:
— Увези меня отсюда, — прошептала Джастина, — увези...
Лион, посмотрев на свою жену с некоторым недоумением, спросил:
— Куда же?
— Куда хочешь... Мне все равно куда ехать, мне все равно где быть —
только бы все время ощущать рядом с собой тебя, мой любимый... Увези меня —
я не буду спрашивать, куда именно... Лион, очень прошу тебя, увези, увези...
Я так хочу вновь почувствовать себя молодой, так хочу...
Неожиданно Джастина осеклась: она хотела добавить
и любимой
, но в самый
последний момент почему-то не решилась...
Вид Джастины красноречивей всяких слов говорил о ее теперешнем состоянии, и
потому Лион, вздохнув, тактично посчитал за лучшее больше не задавать ей
вопросов...
Джастина, войдя в свою комнату, растерянно осмотрелась по сторонам.
У нее было такое чувство, будто бы она не была тут уже несколько лет, и
теперь, присматриваясь к давно знакомым мелочам — настольной лампе, узоре на
портьерах, трещинке в потолке — она с нежностью думала о своем доме и его
хозяине...
Лион, подошел к жене, нежно коснулся ее щеки, провел рукой по волосам.
— Знаешь что, — сказал он после непродолжительной паузы, на
протяжении которой он внимательно вглядывался в глаза Джастины, — я
очень, очень давно не говорил тебе одной вещи.
— Какой?
— Я не говорил тебе того, без чего наша жизнь, можно сказать, лишена
всякого смысла.
Улыбнувшись, Джастина промолвила:
— Слушаю тебя...
Сердце сладостно, томительно сжалось — она знала, что именно скажет ей
теперь Лион.
Он немного помолчал, будто бы собираясь с мыслями, а затем произнес:
— Ты... Ты очень дорога мне, Джастина... Очень дорога. Я люблю тебя.
По щекам Джастины быстро-быстро покатились слезы, однако она не чувствовала
их.
— Правда?
Лион вновь нежно провел рукой по щеке жены и уверенно сказал:
— Конечно!
— Повторяй, повторяй же, мой милый, я хочу слышать это снова и снова!
Прошу тебя — повтори то, что ты сказал!
И она просительно посмотрела ему в глаза. Лион, вздохнув, вновь произнес:
— Я люблю тебя... Понимаешь, Джастина? Я люблю, люблю тебя!
Она опустила взгляд.
— И я тебя тоже... Лион продолжал:
— Ты очень, очень дорога мне... Наверное, дороже всего на свете... И я
хочу, чтобы мы все время были вместе, и чтобы мы были счастливы с тобой...
Да, Джастина, я не хочу больше ничего, кроме этого...
Она опустила глаза.
— Лион...
Голос ее звучал так, будто бы она хотела сказать нечто очень важное, но, в
то же время, очень боялась признаться в этом.
— Что?
— Лион... Я...
— Что с тобой?
Она с трудом подавила в себе рыдания.
— Я... Я так виновата перед тобой.
— Дорогая, о чем ты? Неожиданно Джастина замолчала. Действительно — что
она могла ему еще сказать?
Они обнялись и долго, очень долго стояли так, размышляя каждый о своем, но,
наверное, об одном и том же.
Наконец Лион отпустил ее и первым прервал тягостное молчание.
— Дорогая...
— Что, мой милый?
— Дорогая, я хочу, чтобы мы были вместе всегда... Очень хочу... Мы
будем вместе и... И будем счастливы — не так ли?
Хотя Лион, скорее всего, не очень-то верил своим словам.
У любого здравомыслящего человека надежды на счастье после всего, что
произошло с ними, выглядели бы смешно, наивно — почти нелепо.
Но жизнь шла своим чередом, и жить без надежды на лучшее, без надежды на то,
что все, произошедшее рано или поздно забудется, что раны, которые они
нанесли друг другу, перестанут кровоточить и наконец затянутся, что они не
будут посыпать друг другу солью эти раны — жить без этого просто не имело
смысла.
Конечно, и у Джастины были основания думать, что лучшее в ее жизни —
семейное счастье, театральная карьера — все это давно уже минуло, давно
прошло, и что теперь ей не остается ничего другого, как смириться с грустной
действительностью, продолжая влачить жалкое существование, жить по одной раз
и навсегда определенной схеме: завтрак, колледж Святой Магдалены с ее
студийцами, репетиции пьес, спектакли, которые по большому счету никому не
нужны, обеды, прогулки в парке, отдых с книжкой на скамейке, обсуждение
прочитанного с полузнакомыми соседками — такими же одинокими, как и она...
Да, теперь, когда жизнь была прожита, ей, наверное, только и оставалось, что
эти выдуманные истории — любовные романы...
В последнее время она действительно пристрастилась к их чтению...
Это были классические любовные истории, в которых неизменно фигурировали
богатые, красивые, счастливые и во всех отношениях преуспевающие
люди, — во всяком случае, они обязательно становились таковыми к концу
повествования, что было так не похоже на настоящую жизнь и отлично
объясняло, почему некрасивые, бедные, одинокие и неудачливые люди зачастую
платили за подобные книги свои последние деньги.
Так считали и Джастина, и Лион. Они относились к подобного рода литературе с
нескрываемым пренебрежением...
В романах
с продолжением
бедные девушки, усердно изучавшие стенографию,
машинопись и делопроизводство, поступали на работу в офис и действительно
выходили замуж за хозяина или, на худой конец, за его сына, а не за
владельца москательной лавки напротив их дома. Другие девушки, такие же
бедные, но красивые и непременно с благородным сердцем, жившие в дешевых
меблированных комнатах, венчались с сыновьями пэров, владельцами
транснациональных корпораций или, на худой конец, с мужчинами
с
бриллиантовым сердцем
, которые после свадьбы неизменно находили на своем
участке залежи нефти. Красивые юноши из благородных, но обедневших семей
останавливали взбесившихся лошадей и таким образом знакомились с богатыми
наследницами преуспевающих отцов или дядьев или с принцессами крови,
путешествующими инкогнито и, разумеется, на последней странице женились на
них; на самый крайний случай такие молодые люди спасали жизнь какого-нибудь
фантастически богатого магната при землетрясении, нападении сбежавших из
тюрьмы уголовников, маньяков, или при каком-нибудь ужасном кораблекрушении и
таким образом попадали к ним в дом...
Такие романы внушали мысли, что именно надо сделать, чтобы преуспеть в
жизни, но большинство читателей или, скорее, читательниц, к несчастью, уже
не были столь молоды и красивы, и потому навсегда упустили свой единственный
шанс в жизни.
Оставалось лишь следить за тем, как это получается у других и переживать за
выдуманных героев, как за самых близких людей — и Джастине в том числе...
Да, когда у человека не складывается собственная жизнь, когда она, даже не
закончившись, незримо подходит к той самой черте, за которой начинается
безразличие ко всему, кроме себя, своего здоровья, своих мелочных интересов
и старческого эгоизма, что ему остается?
Разве что по ночам в минуты слабости, уткнувшись лицом в подушку, вспоминать
былое и плакать по утраченной молодости, несбывшейся любви, по тому счастью,
которое было так близко, но не свершилось...
Джастина, отстранив руки Лиона, неторопливо прошла по комнате, остановилась
подле окна и, одернув штору, посмотрела на соседний дом.
Окна были наглухо задернуты шторами. Она вздохнула.
Да, прав был Лион, когда говорил, что жизнь любого слабого человека рано или
поздно начинает складываться из непонятной, малообъяснимой с первого взгляда
цепочки случайностей — которые он определял как
если бы
...
Лион коснулся ее плеча.
— Они уехали...
Джастина, не оборачиваясь, уточнила:
— Кто?
Она прекрасно знала, кого именно имел в виду ее муж, когда говорил
о них
,
однако сделала вид, что не поняла — видимо, потому что не хотела о них
говорить.
Однако Лион то ли не понял ее, то ли сделал вид, что не понял.
— Ты ведь смотришь на дом Бэкстеров? Джастина едва заметно кивнула.
— Не надо притворяться, дорогая, и делать вид, будто ты не понимаешь,
кого я имею в виду...
Она одернула штору и с напряженной улыбкой посмотрела на мужа.
— Хорошо, больше не буду.
— Ведь я знаю тебя много лет... Тебе это не идет, Джастина...
— Хорошо...
— Пойдем лучше ужинать. Дети заждались... Джастина стала неторопливо
спускаться вниз, на ходу перебрасываясь с Лионом какими-то малозначительными
фразами, однако думала все равно о своем.
Да, теперь все кончено. Наверное — навсегда. Впрочем — почему наверное?
Кончено окончательно и бесповоротно.
Ведь она, Джастина, давным-давно дала себе слово, что этого больше никогда,
не повторится, что даже мысленно она постарается не возвращаться к той
истории, которая послужила причиной раскола в ее семье — да не только в
ее...
Но все, все, хватит об этом.
Сезон гольфа закончен. Так и хочется сказать:
завершен навсегда
. Навсегда
ли? Хочется надеяться.
Полно, Джастина — а действительно ли тебе этого так хочется? Не обманываешь
ли ты себя? Нет, нет, все кончено.
Это значит, что Питера она больше никогда не увидит, разве случайно где-
нибудь, на художественном аукционе. Они не спеша пройдутся рядом, поговорят
о пустяках и ни словом, ни жестом не выдадут того, что их когда-то
связывало...
Джастина живо представила себе, как именно это будет выглядеть и почему-то
улыбнулась. Наверное, потому что подумала: теперь ей наверняка должно стать
легче. Впрочем, не ей одной...
Но вместо долгожданного покоя, облегчения, на которое она так рассчитывала,
ее душу окутала черная, смертельная тоска. Появилось ощущение, будто бы в
один миг она потеряла очень важное, сокровенное, что-то необыкновенно
дорогое.
Кого же — Лиона? Да, наверное, хотя она всеми силами пыталась убедить себя,
что Лион по-прежнему любит ее, что все у них хорошо, и что дальше они будут
жить, будто бы ничего не случилось, все в порядке.
А может быть...
Может быть, все-таки, не его? А Питера Бэкстера?
Джастина всячески гнала от себя эти мысли, она не хотела больше думать о
Питере, не хотела о нем вспоминать... Однако мысленно все время возвращалась
к этому человеку, который одарил ее такой радостью, но одновременно, принес
в ее жизнь столько горя...
От воспоминаний Джастина совсем поникла — как нежный цветок, который давно
уже не поливали.
Не стоит и говорить, как рады были дети ее выздоровлению.
Вопросы сыпались один за другим:
— Как ты себя чувствуешь?
— Ничего не болит?
— А какие лекарства ты принимала?
Последние несчастья так сплотили и сблиз
...Закладка в соц.сетях
