Жанр: Любовные романы
Желтая долина
...авным — аббат О'Коннер был как
раз тем человеком, о котором можно было сказать, что он — настоящий
ирландский патриот...
Правда, Крис, вспоминая Патрика, иногда мучился угрызениями совести, но тут
же успокаивал себе тем, что рано или поздно этот Патрик выйдет на свободу и
получит обещанное — Уистен сказал, что постарается помочь разыскать О'Харе
его детей.
Через несколько дней после своего ареста Крис, которому действительно не
смогли предъявить ни одного мало-мальски серьезного обвинения, вышел на
свободу под залог до окончания разбирательства, и первая новость, которую он
узнал от встречавшего его О'Рурка, была такая: друзьям Ирландской
Республиканской Армии удалось добиться перевода Патрика О'Хары из
специальной тюрьмы Шеффилда в один лагерь на севере Шотландии, на Оркнейских
островах — обвинение в обстреле полицейского патруля хотя и были достаточно
серьезными, однако ни в коей мере не могло сравниться с теми обвинениями,
которые были предъявлены О'Харе в предыдущий раз.
Несмотря на суровый климат, условия содержания на севере Шотландии были
намного лучше, чем в Шеффилде, да и бежать оттуда было много легче...
II. ОРКНЕЙСКИЕ ОСТРОВА — ОКСФОРД
Патрик Часто, очень часто люди, попав в какую-нибудь сложную жизненную ситуацию,
начинают винить в своих бедах других, подчас — совершенно посторонних людей,
обвиняя в своих несчастьях кого угодно, кроме себя.
Таких людей на свете подавляющее большинство, и не стоит их осуждать за
подобное заблуждение — так уж устроена человеческая природа.
Люди же склонные к самоанализу и самокритике (их куда меньше) — такие,
например, как Лион Хартгейм — после долгих и мучительных размышлений над
ситуацией, в которую они попали, рано или поздно приходят к выводу, что
виной всему — они сами.
К подобному людей принадлежал и Патрик О'Хара, отец Уолтера и Молли.
Когда Патрика пришли арестовывать вторично, предъявив ему обвинение в том,
что полтора года назад он, снайпер террористической организации, стрелял по
полицейскому патрулю с крыши выселенного дома в Белфасте, он не был удивлен.
Он был внутренне готов ко всему — и к такому повороту событий в своей жизни
прежде всего.
Он знал, что рано или поздно это должно было случиться, потому что он
переступил запретную черту, это неминуемо, неизбежно должно было произойти,
и потому сидя в зарешеченном фургоне, по дороге в полицейский участок, он
говорил себе:
Так надо. Это неизбежно
.
Наверное, это было просто самоуспокоение — не иначе...
Или скорее то, что сам Патрик когда-то определил в себе как
защитную
реакцию
, — да, в критические минуты жизни людям подчас ничего другого
и не остается, как вести себя подобным образом, тем более — людям, достигшим
зрелого возраста, и — как ни тяжело в этом признаться — ставшим
неудачниками.
Оставалось разве что искать спасения в немудреной философии.
Действительно, ведь Патрик О'Хара был уже немолод — ему было около тридцати
пяти лет — критический возраст, время подведения промежуточных итогов в
жизни, время сбора плодов...
И пожалуй единственное, о чем он жалел — так это о том, что за эти недолгие
дни, проведенные на воле, ему так и не удалось напасть на след своих детей —
чиновники из соответствующих ведомств, к которым он обращался, лишь
равнодушно пожимали плечами:
— Извините, мистер О'Хара, мы прекрасно понимаем ваши отцовские
чувства, но не в праве разглашать тайну усыновления... Ваш случай очень
сложный и может быть решен только в судебном порядке. Никто и никогда не
раскроет вам тайну усыновления. Советуем вам, мистер О'Хара, обратиться в
коронный суд.
— Но ведь это — мои дети, — возмущался Патрик, — и меня
выпустили из тюрьмы, теперь я не буду отбывать пожизненное заключение!
Клерки, в очередной раз выслушивая исповедь отца, только сочувственно кивали
головами.
— Ваш случай сложный, очень сложный... Ведь в тот момент, когда детей
усыновляли, вы были приговорены к пожизненному заключению, — терпеливо
объясняли они назойливому посетителю, — и никто не знал, что все
обернется именно таким образом. Закон, как известно, обратной силы не имеет.
— Что же мне делать? — уже не спрашивал, а кричал Патрик, теряя
свою обычную сдержанность, — что же мне теперь делать?
— Ничем не можем помочь... Обращайтесь в Коронный суд...
— Но ведь пока суд разберет это дело; дети наверняка позабудут меня!
Чиновники только пожимали плечами, давая таким образом понять, что дети,
память об отце, семейные проблемы и все, что с этим связано — не в их
компетенции.
Тогда Патрик так и сделал, он подал апелляцию, но в суде ему недвусмысленно
ему дали понять, что ждать придется долго, очень долго, несколько лет — лет
пять, наверное, если не больше — британские бюрократы всегда славились своей
медлительностью.
— Может быть, мне стоит нанять адвоката? — интересовался Патрик у
клерков.
— Вряд ли это ускорит рассмотрение вашего дела, — говорили те.
— Но ведь дело-то неотложное!
— В Коронном суде множество таких же неотложных дел, — следовал
обычный ответ.
Однако после повторного ареста О'Хары судебная бюрократическая машина
заработала без проволочек, и спустя каких-то полтора месяца Патрик вновь
оказался в Шеффилде — по злой иронии судьбы в той самой камере, где он
провел в заключении целый год; сам О'Хара увидел в этом факте нечто вроде
знамения свыше.
Следствие по его делу располагало только видеозаписью да свидетельскими
показаниями полицейских, однако этого было недостаточно, чтобы упрятать
О'Хару за решетку на долгие годы, и наверное потому (О'Хара сам так
посчитал, хотя на самом деле тут, по всей видимости, не обошлось без
вмешательства людей Кристофера и Уистена) он вскоре был переведен из
Шеффилда на север Шотландии, на Оркнейские острова, в один из исправительных
лагерей, которые в последнее время повсюду заменяли тюрьмы...
Патрик отнесся к такому неожиданному повороту стоически — можно сказать
безразлично.
Теперь он уже твердо знал, что детей не увидит никогда.
Постепенно он даже смирился с этой мыслью, и жизнь его катилась по инерции —
иногда ему казалось, что он уже не живет, а только существует, что теперь
его тело — то, к чему обращались как к
Патрику О'Харе
— ни что иное как
какая-то оболочка, совершенно пустая, а душа давно покинула ее.
После того, как он выяснил, что Уолтер и Молли вряд ли когда-нибудь будут с
ним, что едва ли он даже сможет их увидеть, его охватило полнейшее
безразличие ко всему на свете — даже к собственной судьбе...
Условия содержания в этом островном исправительном лагере были куда лучше,
чем в суровой, мрачной одиночной камере специальной тюрьмы Шеффилда —
заключенным разрешалось почти все — читать, смотреть телевизор, ходить в
собственной гражданской одежде, играть в карты, писать на волю сколько
угодно писем, и сколько угодно — получать, заниматься своими делами, в любое
время встречаться с посетителями, — короче, разрешалось все, кроме
одного — выходить за территорию лагеря, да и то, некоторые из заключенных в
знак поощрения
за примерное поведение
изредка награждались увольнительными
в небольшой городок, точнее в убогий рыбацкий поселок, что стоял в
нескольких милях от лагеря...
Получилось так, что в лагере почти четверть заключенных были ирландцами —
выходцами из Ольстера — правда, большинство было осуждено за обычные
уголовные преступления, однако попадались и такие, и было их немало, которых
осудили
за связь с террористами
.
Вскоре после водворения в лагерь Патрика посетил адвокат, который вел его
дело — он представился
другом мистера О'Рурка
и сказал, что Патрик может
не волноваться за свое будущее.
О'Хара, безразлично посмотрев на посетителя, негромко произнес:
— А я и не волнуюсь. Честно говоря, мне теперь все равно. Теперь мне
безразлично, где находиться — на воле, в тюрьме...
Адвокат улыбнулся.
— Ну, мистер О'Хара, не надо быть пессимистом... Вас интересуют ваши
дети?
Патрик невольно вздрогнул — наверное потому, что ждал этого вопроса: ведь
тогда, после освобождения из Шеффилда, Уистен О'Рурк вроде бы дал понять
ему, что еще не все потеряно...
— Да. Вы знаете что-нибудь о них?
— Дело в том, — ответил адвокат, — дело в том, мистер О'Хара,
что разглашение тайны усыновления — серьезное преступление, и тайна эта
ревниво охраняется государством... Но, — он поднял вверх палец, словно
желая указать собеседнику на нечто невидимое обычному взгляду но, тем не
менее, очень важное, — но нам удалось преодолеть бюрократические
препоны... Когда вы выберетесь на свободу, мы поможем вам...
У Патрика все так и оборвалось внутри.
— То есть?
— Мы поможем вам найти ваших детей... Но сперва — поможем вам и еще
некоторым нашим друзьям выбраться отсюда.
Растерянно пожав плечами, О'Хара спросил:
— Что — меня вновь досрочно освободят?
— Нет.
— Тогда — что же?
Оглянувшись в сторону охранника — тот стоял в конце комнаты, равнодушно
взирая на заключенных, адвокат прошептал:
— Мы организуем вам побег...
— Побег?
— Ну да... А почему это вас так удивляет? — спросил адвокат.
— Но зачем?
— Разве вы не хотите воссоединиться со своей семьей?
— Хочу. А что, неужели нет никаких шансов на законное освобождение?
Ведь следствие располагает только видеозаписью и свидетельскими показаниями
полуторагодичной давности, а этого, как вы мне сами говорили, явно
недостаточно... По закону меня вполне могут освободить под залог...
— Однако, этих показаний более чем достаточно, чтобы продержать вас тут
неопределенное время — всегда можно найти причину.
Патрик удивленно поднял брови.
— Это почему?
— Потому что общественное мнение относительно ИРА и всего, что касается
североирландского вопроса, накалено в Великобритании до последнего градуса.
В последнее время обстановка в Ольстере значительно осложнилась, и не в
интересах многих, — адвокат снова многозначительно поднял указательный
палец вверх, намекая на какие-то высшие сферы, — не в их интересах
выпускать вас... Это может вызвать нежелательные кривотолки.
После недолгой паузы О'Хара, пожевав губами, поинтересовался:
— Даже если мою вину никому не удастся доказать? А ее и не удастся
доказать, вы мне сами об этом говорили... Да и я сам это знаю не хуже вас.
— Даже если ни по одному пункту обвинения не будет вынесено
положительного решения. — Друг Уистена О'Рурка немного помолчал, а
затем вновь повернул беседу в первоначальное русло:
— Так что, мистер О'Хара, разве вы не хотите вновь обнять Уолтера и
Молли? Разве вы не воспользуетесь возможностью бежать? Неужели вы не хотите
попасть на свободу?
— Хочу конечно...
— По вашему виду можно решить, что вам это безразлично, — возразил
адвокат.
— Нет, теперь, — О'Хара сделал сознательное ударение на этом
слове, — теперь мне это уже небезразлично... Но я никак не могу
поверить, — продолжил Патрик пересохшими от волнения губами, —
никак не могу поверить, что это действительно возможно...
Он имел в виду не предстоящий побег, а возможную встречу с детьми.
Как, он увидит Уолтера и Молли? После всего?
Адвокат, однако, понял последнюю реплику собеседника по-своему.
— Организовать побег куда трудней... Кстати, не только вам, но и многим
другим. Это будет групповой побег, наверное, самый крупный за всю историю
английской пенитиционарной системы. — Адвокат еще раз обернулся в
сторону охранника и свистящим полушепотом добавил:
— Ваши дети находятся в Оксфорде, в одной очень богатой, почтенной
семье... Кстати, женщина, их приемная мать — ирландка. Я думаю, что вам
удастся с ней договориться, — пообещал адвокат на прощание. —
Когда вы окажетесь на свободе, то позвоните вот по этому телефону, — он
протянул собеседнику вырванную из записной книжки страничку с номером
телефона, — и там вам все объяснят все более подробно...
Сложив листок вчетверо, О'Хара положил его в нагрудный карман.
— Что это за телефон? — с надеждой в голосе спросил он.
— Это — новый телефон мистера О'Рурка. А теперь послушайте...
После разговора с адвокатом Патрик словно бы помолодел лет на десять — плечи
его распрямились, походка приобрела пружинистость, уверенность, и сам Патрик
стал будто бы даже немного выше ростом.
Да, теперь в его жизни появился смысл — дети, его дети.
Уолтер и Молли.
Как — неужели он скоро увидит Уолтера и Молли, неужели он действительно
обнимет их, поцелует, неужели это реально?
Патрик и верил, и не верил в это.
Он твердо знал одно: сейчас, когда ему уже не на что надеяться, надо
воспользоваться такой возможностью, надо попытаться бежать.
Во всяком случае, ему нечего было терять...
Побег из исправительного лагеря был назначен на субботу восемнадцатого
октября — в этот день Патрику О'Харе исполнялось тридцать пять лет.
Заключенные, по плану, составленному и разработанному на воле, решили
воспользоваться предстоящим футбольным матчем с охранниками лагеря, столь
кстати придуманным начальником, капитаном Брэфордом.
И оба моторных баркаса со сменой охранников (многие лишь приезжали на
службу, предпочитая жить в поселке, а не в казарме), кстати, должны были
быть у побережья к четырем часам, не позднее.
Об этом стало известно от рыжеволосого Оливера — того самого солдата из
охраны, которого друзья Уистена и Кристофера вроде бы успели обработать,
точнее говоря — подкупить. В этой операции он обещал оказать заключенным
помощь.
И вот уже больше суток узники не смыкали глаз — ожидание всегда так
мучительно и невыносимо.
К тому же начальник лагеря, капитан Брэфорд, самый гадкий, самый сволочной
человек из всей администрации, настоящий садист, мелочный и злобный, словно
заподозрив что-то недоброе, приказал охране устроить повальный обыск во всех
бараках.
Не найдя ничего подозрительного Брэфорд в конце концов распорядился отобрать
четырех заключенных и наказать их авансом.
Этот Брэфорд, законченный алкоголик, скрытый честолюбец, не находил своим
силам никакого иного применения, как затевать разборки и впадать в
беспробудное пьянство; он всегда поступал подобным образом, когда напивался
до полусмерти. Он постоянно стращал узников, говоря, что делает так,
чтобы
неповадно было и впредь
, а потом мрачно шутил, что таким образом
пресекает
зло в самом его зародыше
.
В ледяной ночи до самого рассвета разносились по всему лагерю ругательства
наказуемых.
Нет, люди капитана не били заключенных, если бы факт хотя бы одного избиения
выплыл наружу, и сам Брэфорд, и его подчиненные попали бы под суд, скандал
на всю страну был бы неминуем, и капитан после этого не только бы
распрощался с погонами, но, чего доброго, и сам бы угодил за тюремную
решетку...
Но разве мало способов сделать человеку больно, не избивая его?
Разве нельзя заставить заключенных болтаться на продуваемом всеми ветрами
турнике почти всю ночь, выдавая это за
оздоровительные процедуры
?
Разве трудно было заставить убирать их плац
до последней пылинки
, как
любил выражаться капитан, утверждая, что таким образом лагерная
администрация борется с антисанитарией, которую развели сами же заключенные?
И теперь, в преддверии побега, нервы у заговорщиков были напряжены до
последнего, крайнего, мучительного предела...
Потом неожиданно наступила тягостная, зловещая тишина — кое-кому из
заключенных даже удалось немножко подремать, пока всех не разбудили и не
погнали чистить бараки и готовить завтрак.
Оливер видимо, чтобы оправдать аванс, полученный от людей Уистена, сжав
кулаки, рванулся было к полковнику и с ненавистью прошептал:
— Кишки из тебя выпущу! Ах ты, мерзавец, издеваться над такими хорошими
людьми!
Однако его остановили:
— Обожди. Не все сразу.
Охранник удивленно вытаращился.
— Почему?
— Брэфорда мы захватим в заложники. Днем заключенные, посвященные в
план (около пятой части от общего числа узников) занимались своей обычной
работой, каждый из них собирался с силами, сосредотачивался на предстоящем
побеге.
А время будто бы остановилось — оно едва двигалось, совсем как те моторные
баркасы, которых так ожидали решившиеся на побег...
В полдень в бараке Патрика появился офицер, лейтенант Стоун — это был
единственный профессиональный военный в гарнизонной охране (остальные были
или переведенными за проступки из полиции, или бывшими военными жандармами,
подписавшими контракт).
Его все так и называли —
профессионал
.
Как всегда подтянутый и вежливый (для Патрика он был воплощением
стопроцентного англичанина, надменного британца из колониальной литературы),
безукоризненно выбритый, пахнущий отличной туалетной водой, он подошел к
О'Харе и поинтересовался:
— Так значит, завтра у тебя день рождения, не правда ли?
Когда Патрик смотрел на лейтенанта Стоуна, ему на ум всегда приходили
соответствующие страницы из прозы Киплинга — таких вот безукоризненных
служителей британского государства, вроде бы положительных, но в то же время
отталкивающих, потому что они служили делу зла, делу угнетения — таких
людей, как этот лейтенант О'Хара ненавидел больше всего — и не только в
колониальной литературе.
Стоун повторил свой вопрос:
— Так что насчет дня рождения?
О'Хара поморщился — вид Стоуна всегда был ему очень неприятен.
— Да, сэр.
Профессионал
, мягко улыбнувшись, иронически произнес в ответ:
— А я уже заказал шампанское... Патрик, который всеми мыслями был
далеко отсюда — там, в Оксфорде, рядом с детьми, — тем не менее
откликнулся в тон шутки:
— Так передайте же, пожалуйста, чтобы с ним поторопились...
Заключенные, которые слышали их беседу, молча застыли вокруг.
А лейтенант Стоун, не обращая на них ровным счетом никакого внимания, звонко
рассмеялся.
— Хорошо, — произнес он, разворачиваясь, — надеюсь, завтра
встретимся...
После обеда пришел начальник лагеря, капитан Брэфорд, коротышка с бледным
костлявым лицом и блестящей, словно смазанной коровьим маслом, лысиной.
Гадко улыбнувшись, он обнажил два желтых клыка, одиноко торчавшие из
беззубых десен.
Его тощая фигура внушала одновременно и жалость, и отвращение. Говорили, что
этот человек был разжалован за какое-то серьезное должностное преступление,
совершенное на службе то ли в Гибралтаре, то ли еще где-то, затем был
неожиданно прощен начальством и направлен сюда, на острова — не стоит и
говорить, что служба в должности начальника исправительного лагеря была для
него отнюдь не синекурой.
Капитан Брэфорд всегда появлялся в обществе двух здоровенных полицейских, то
ли собутыльников, то ли телохранителей, ни на шаг от него не отходивших и
все время что-то вынюхивавших вокруг.
В этом не было никакой необходимости — лагерь существовал пять лет, и за это
время на капитана никто никогда не поднял руки, не говоря уже о чем-то
другом, но Брэфорд упорно продолжал везде таскать с собой своих охранников —
не иначе, как для устрашения заключенных.
Внезапно — а такое неоднократно случалось с ним — глаза его вспыхнули злыми
огоньками, а ноздреватая кожа утратила привычный землисто-пыльный оттенок.
Резким ударом ноги он выбил карты из рук двух заключенных, в тени
развлекавших себя игрой.
— Нечего тут сидеть! — заорал капитан. — Делом занимайтесь!
Патрик еще подумал, что наверное только в подобные моменты в лице Брэфорда
мелькает нечто человеческое...
Игроки бросились подбирать карты — одну за другой. Им приходилось очень
сильно сдерживать себя, чтобы не взорваться...
Стоун, уже уходивший после беседы с О'Харой, резко обернулся, по всей
видимости, желая проверить, заметил ли тот вспышку гнева его начальника.
Совершенно неожиданно взгляд Стоуна встретился со взглядом его недавнего
собеседника. Он остановился, скорее всего, желая объяснить тому нечто очень
важное, а потом с весьма решительным видом зашагал по направлению к кабинету
Брэфорда — небольшой зловонной комнатушке в центральном корпусе, где бутылок
из-под дешевого рома и пивных жестянок было больше, чем деловых документов.
После полудня капитан распорядился всем построиться во дворе.
Все, кто готовился в тот день к побегу, с тревогой переглядывались — узники
начинали предчувствовать самое скверное.
Неужели...
Неужели капитану Брэфорду стало что-то известно об их планах?
Да нет, откуда...
Разве что среди посвященных в планы беглецов оказался кто-нибудь из стукачей
— а такие в лагере были, и было их не так уж и мало.
Нервное напряжение немного спало только после того как объявили, для чего
именно их согнали на плац: как выяснилось, начальство решило каждые семь
дней, по понедельникам, лишать провинившихся заключенных ужина —
бережливости ради
и
в знак наказания
.
Затем всем приказали совершить часовую пробежку — это была дьявольская
уловка капитана накануне футбольного матча с командой охранников.
Не стоит и говорить, что узники старались выкладываться как можно меньше —
нужно было сохранить силы для предстоящего побега; они бежали не торопясь,
то и дело обмениваясь многозначительными взглядами.
Брэфорд однако заметил, что люди бегают кое-как, и подозвал к себе Патрика:
— С чего это вы, ленивые ирландские твари, — он грязно при этом
выругался, — так отяжелели?
Тот пробормотал в ответ:
— Только что пообедали, сэр.
Черные глаза начальника исправительного лагеря, налитые кровью, сверкнули
злобой.
— А может быть — просто силы бережете? — издевательски скривился
он.
— Не так уж для нас и важна эта игра, — ответил О'Хара, чувствуя,
что напал на спасительную мысль. — В жизни не всегда придется
выигрывать... Но и проигрывать тоже надо уметь достойно.
Разумеется, говоря это, Патрик имел в виду только лишь предстоящий
футбольный матч с охранниками, и ни что иное.
Однако капитану этот ответ заключенного явно не понравился.
— Брось мне зубы заговаривать! Я-то знаю, что вы пустите в ход все свое
коварство и подлость, все свою гнусность, чтобы выиграть... хотя бы
тут, — добавил он многозначительно и уставился на О'Хару. — Хотите
расквитаться... Матч — только предлог для вас, грязные ирландские подонки!
Патрик, хотя и не умел и не любил кривить душой, даже перед такими людьми,
как капитан, все-таки старательно прикидывался ошеломленным, изображая из
себя круглого идиота.
— Но и меня вокруг пальца не проведешь! — неожиданно на весь плац
заорал Брэфорд. — И я никому не позволю дурачить себя!
В тот момент Патрик почти физически ощущал, как струной натягиваются его
нервы, — а несносный капитан выкрикивал все новые и новые ругательства
и угрозы.
— Никому не позволю провести меня! Никому и никогда не позволю! Ни-ког-
да! А особенно — грязным ирландским выродкам...
С этими словами Брэфорд вытащил из кармана листок серой бумаги.
Разворачивая его, он бросил на заключенного полный презрения и высокомерия
взгляд.
— Вот список всех более-менее приличных футболистов моего лагеря.
Зачитай громко их фамилии, и пусть они пробегутся для пущей разминки, чтобы
разогреться перед игрой, — сказал он О'Харе, протягивая листок.
Патрик принялся послушно выкрикивать фамилии:
— Джеймс Шоу!
— Я! — послышалось из ряда заключенных.
— Майкл О'Милли!
— Я!
— Мик Палмер!
— Я!
— Брайн Гейнсборо!
— Я!
— Александр Макнамара!
— Я!
— Патрик О'Хара...
Когда список был оглашен, О'Хара протянул бумажку капитану, и тот,
неизвестно чему ухмыляясь, спрятал ее в боковой карман.
Так получилось, что команда была составлена большей частью из уроженцев
Ольстера, притом осужденных не за уголовные преступления, а
...Закладка в соц.сетях
